Магнитола и жвачка.

— Ты же шутишь, верно? — на другом конце провода смутно можно было услышать, как мир с другой стороны просыпается, стучат ложки о граненые стаканы. Его сестра, горячо любимая Лиля, несколько лет назад смогла выбраться из этого ада, а он — только дорвался. И стоило ему это прыжка с пика хребта. По ощущениям, конечно. Сейчас их разговор выглядел несвязно, они не могли понять друг друга. Женя, который накручивал провод от таксофона, и Лиля, стоящая сонная в коридоре своей новой квартиры. — Думаю, что разыгрывать тебя — плохая идея, — тяжелый вздох как заключение. Они оба молчат, слушают посторонние звуки. У девушки симфоничный теплый быт, а у него — завывание северных ветров. По всей видимости никто не мог подобрать правильных слов в данный момент, — что ж, тогда я кладу трубку. У меня скоро отправление. Я свяжусь с тобой позже, маме с отцом не говори, что я тебе звонил. Разозлятся. — Береги себя. Секунды тишины. Он первый обрывает звонок, протяженный через нескончаемую Россию. И снова вздыхает. Как-то грузно, словно на плечах двадцать кило мешка. Сутулится. Нет времени сомневаться о правильности своих действий, ставить на чашу весов совесть. В конце концов, путь домой ему отрезан. Ледяной варежкой он утирает свой нос, хватается за сумку и двигается. В ночь, на встречу неизвестному. Встречают его размытые серые попутчики и блеклый вокзал, над куполом коего красуется звезда. Символ пережитого выглядит крайне печально на черном небе. Если честно, он никогда не понимал зачем их стараются возвысить к небу. От этого мощь России лучше или хуже не станет. Его тусклые глаза какое-то время пилили эту "ошибку архитектуры", но привычный голос вокзальной женщины, что объявлял сотни посадок в день, дал понять, что пора двигаться в путь. Женя не спеша преодолевал пункты проверки. Невольно задумываешься, сколько отсюда уехало людей, сколько безвозвратно, кто сюда прибыл? Платформы хранили за собой множество историй, секретов, последних поцелуев. Чем дальше, тем мокрее становились его варежки. И тем неприятнее были ощущения на кончиках пальцев. Несмотря на апрель, в этом году было особенно морозно. Мурманск до сих застилало белым ковром. Ночное вокзальное движение больше походило на царство тишины с привкусом скорого сна в тепле. Люди, словно зачарованные, без особого энтузиазма продвигались вместе с ним на платформу. Никто не светился от счастья, даже он сам. Хотя и был неимоверно рад покинуть это место. Покинуть постоянные раздоры, перечеркнутую судьбу, бесконечные зимы. На это стоило решиться. И даже пусть впереди его ждет только тернистая неизвестность. Лучше такой исход, чем всю жизнь горбатится под давлением родной крови — семьи. Хватило несколько десятков минут, прежде чем запыхавшийся поезд просигналил перед станцией и шумно затормозил. Из дверей посыпались проводницы и толпа серых теней постепенно разбилась по вагонам. Сквозь небольшие окошки сочился мягкий свет. Женщины успевали сверять документы с билетами, впуская неизвестных пассажиров. Вероятно, для работников поездов, все проходимцы стали давно безлики. Он тоже будет смыт из памяти человека, чьи руки поспешно отрывают его край билета, дополнительно объявляя место и койку. Вагон встречает теплом и теснотой, приглушенным светом. Сигнал о том, что можно наконец-то расслабиться, выдыхая свое напряжение. Что теперь не нужно бежать. Это скосило юношу ещё в начале прохода, вынужденная остановка и грубый хват за металлический поручень. Раз. Два. Три. Всё в порядке. Он в порядке. "Молодой человек, не задерживайте движение" — пожилой голос со спины уведомил его о том, что он сейчас является проблемой, но мало кого волнует чужое состояние. Женя поднимает взгляд, немного потерянный. Пустой пролет плацкарта гипнотизировал, голоса сзади набирали тон так и норовя разрушить мирную тишину. — Да...Да, простите, — воздуха хватило выдавить из себя пару слов, прежде чем двинуться вперед. Мысли прокручивали свое место, пока глаза "считывали" зрительную информацию, отметая ненужные варианты. Всё вновь медленно зашевелилось, на койках начинала теплится жизнь. Его место на эти сутки — боковое, нижнее место. И, кажется, сейчас с ним никто не сядет. Это облегчает жизнь человеку, который своё личное пространство делит с большим трудом. Небрежно положив сумку на сиденье через столик, парень вновь завис. За окном чернела мгла и отступала лишь под светом фонарных столбов. Даже не верится, что ему удалось вырваться. Впервые на лице, не выражавшем никаких эмоций, что-то проступило. Тихий смех надрывал промороженные ветром легкие, пока он не уткнулся в свои варежки. Влага придавала ему вкус к дальнейшей жизни. Некую надежду, что всё рано или поздно будет хорошо. Многие его попутчики уже дремали, погружая вагон в атмосферу непонятного коммунального уюта. Размеренное раскачивание состава создавало безопасную зону с воспоминанием из детства. Для антуража не хватает только натянутых веревок с бельем на них. Молодую кровь в такие моменты ничем не уймешь. Когда по венам у тебя бежит адреналин, вряд ли возникнет желание спать. Но, несмотря на это, у него впереди будет время, чтоб вздремнуть. Перед ним стояла куда более важная задача: составить письмо своим друзьям, которые остались в холодном Заполярном круге. До последнего момента юноша молчал. Его план был неизвестен никому из-за страха быть пойманным. Друзья, застывшие в вечной зиме, наверняка сначала надуются, но очень скоро примут. Или поймут. На оба варианта нужно время, которого он теперь точно не отнимет. На столе лежали пустые листы линованной бумаги, подаренный кассетник "SONY" и ручка. Слова вертелись с языка в мозги и ровно обратно. Неразборчивое метание предложений никак не удавалось собрать воедино. Как ни старайся, а лучших слов в оправдание сейчас не найти. Его поступок был подлым для близких, но самым верным для самого себя. Возможно, пройдут года прежде чем кто-то решит ответить. Жене хватит и этого. Но мало что можно разглядеть в полумраке, а уж тем более здраво расценивать свои возможности на грамотно составленное письмо. Ручкой пошкрябав себе бровь, он переключил песню на кассетном аудиоплеере и сам не заметил, как вскоре задремал. "Я жду ответа, Больше надежд нету." Бубнеж, который воцарился вокруг навязчивым роем, постепенно выводил его из теплых объятий сна. Тяжело сообразить что к чему, когда только-только открываешь глаза. Судя по всему, за окном уже было утро и сейчас поезд остановился на какой-то станции. Знакомые и незнакомые лица втискивались меж своих пролетов. И тогда он немного запаниковал — на месте ли его вещи, ничего ли не вытащили из карманов? Визуальный осмотр и похлопывание по штанам с курткой дали положительный итог. Всё осталось нетронутым, хотя сумку мог вынести любой желающий. Значит, ему просто повезло. От такого резкого подъема голова начала пухнуть, сдавливая черепную коробку. К тому же жутко хотелось есть. Оторванный по собственной воли от семьи, тотализирующей его на протяжении восемнадцати лет, почти сформировавшийся индивид начал чувствовать себя странно. Так, словно его перемололи и выкинули. Мысли снова вернулись на вокзал, в темную гущу. — Пацан, — незнакомый голос вывел его из армагеддона своего сознания. Кажется, Женя даже сначала не понял откуда этот голос, пока не вздернул голову кверху. На верхней полке находился мужчина юных лет. Ему от силы тридцать. Голова так и продолжала пялить в ответ, — спасибо богам, что ты не окочурился. Мне полночи пришлось сторожить твой мешок. А теперь давай поедим, наконец-то. Я из-за тебя не мог спустится. Незнакомец оказался довольно шустрым, спускаясь так же оперативно, как тараторил. — Малой, всё в порядке, окей? Мне всё равно сложно спать на таких местах, — в руках наблюдалась какая-то еда, попрятанная в алюминиевую фольгу. Это всегда хороший знак. В свою очередь он сам притянул свою сумку и стал вытаскивать консервы. А в суровые года перестройки это значилось хорошим положением семьи. Незнакомец молча оценил, Женя уловил. Линии сглаживались. — Родители военные. Я с Мурманска еду... — Даже так. Ну, значит не зря сторожил твою кладезь. А у меня курочка копченая, будешь? — Рыжая макушка, россыпь веснушек украшали его свободную манеру вести легкий разговор. Юноша улыбнулся. Постепенно их небольшой стол заполнялся продуктами, приборами, диалог охотно клеялся, пока за окном менялись непривычные виды. Не сказать, что что-то тотально изменилось, но всё же что-то неуловимое проскользнуло. Возможно, границы природы не были такие грузные и острые, словно новый климат их сглаживал. Ложки звонко бились о граненые стаканы с чаем, незнакомцы обсуждали свои и чужие судьбы на досуге, увлечения. То, что ты иногда не можешь рассказать самому близкому человеку, но вот попутчику в поезде готов сдать всю семью с подноготной. Тем более с вареными яйцами, пюре, бутербродами. Они не делили еду на свою и чужую, просто брали что их душе угодно. — Я, кстати, Опич. Погоняло моё типа. Но для семьи и деловых галстуков я Володя, — у него было овальное лицо и немного длинный нос. По отдельности это смотрелось не очень, а вот в единой композиции — довольно приятно. По рассказам ему скоро двадцать три и едет "хипповать" на юга. А кличка такая потому что модно было "вязать" свою жизнь рядом с наркотиками. Хорошо, что он обошёл это стороной. — Меня зовут Женя...Без клички. Евгений. — Ну ты даёшь, малой, не подходи к этому слишком серьёзно. Иначе раньше времени состаришься и умрёшь. Конечно, это всё страшилки для подростков, но с какой-то долей правдивы. Очень скоро стол снова опустел, оставив после небольшого пира крошки черного хлеба на столе, Женя попытался их стряхнуть рукавом. На часах уже около полудня и не имело никакого смысла разбирать себе койку. Ему и так неплохо спится. Сумка спрятана. Корпус расположился на столе, глаза бегали по однотипном виду за окном. Голые деревья, местами снег. Снова накатывал сон. После плотного обеда по закону Архимеда... Его трясли за плечо. Это был Володя. — Малой, давай вставай! Выходить пора! Твоя конечная! — судя по всему, спал он слишком крепко. Забывшись о всём, юнец ухватил сумку. Заданный взвинченный темп был лишним и Опич это почуял, — Тш, спокойно. Поезд стоит ещё минут двадцать. Мы попрощаться даже нормально успеем. — Да, да... Точно, — накидывая на себя куртку, шапку с варежками распихал нелепо по карманам и тут же поспешил двинуться на выход в сопровождении рыжего знакомого. Но перед выходом остановился. Совершенно обычный перрон, обычные люди, обычный вид. Застроенный домами город вызвал бурный восторг, хлопнувшийся немым открытым ртом. В спину предательски ткнули, указывая на выход. Ноги словно не хотели слушаться, хозяину пришлось их насильно передвигать. И казалось, что они весят добрую свинцовую тонну. Всё вообще казалось нереальным, слишком смазанным. Они молча стояли минут восемь. Пока один курил, второй — рассматривал вокзал, поезда, людей. Хиппи явно не понимал этого восторга, но препятствовать не стал. — Смотри. Здесь мой номер телефона и адрес. В случае чего, да и просто если захочешь, звони да пиши. Я буду рад ещё услышаться,— сложив пальцы, кроме оттопыренных большого с мизинцем, тот создал "мобильный телефон" у уха, — Представься Жекой с Мурманска. Ну, ещё увидимся. Слабый хлопок его привел в чувства прежде чем парень вновь впал бы в дурманющаю эйфорию. — Спасибо, Володя. За сумку и за беседу тоже. Я тебе позвоню, как устроюсь тут. Ну, здесь! Не прощаемся! На прощание он махал этим ценным клочком бумаги и стоял до самого отправления состава, пока совсем не скрылся из вида. Тот и дальше будет волочить свои колеса, но уже куда-то в теплые края, на юга. А он — Женя — остался тут. И покидая просторный, немного диковинный вокзал, ему предстала броская надпись. Ленинград.