Амортенция

Это заразно. Бессонница заразна, и она перебросилась со старшего брата на младшего. Чонгук пялился в потолок, монотонно подбрасывал уменьшенную версию квоффла в воздух. На него за это уже наорал сосед, но было откровенно плевать. Он думал. Они не выглядели счастливыми. Чонгук видал всякое, но чтобы от амортенции люди зеленели и не ели сутками, такого он ещё не встречал. Хотелось, чтобы всё закончилось само собой. Расскажи Чонгук что-то преподавателем, те немедленно отослали бы их с Хосоком родителям сову с выговором. Кто знает, исключили бы их с Юнги или нет. Чонгук проверять не хотел. До последнего не хотел и пытался самостоятельно найти выход. Из кабинета зельеварения его выставили, так что в открытую попросить у преподавателя противоядие не удалось. Да и как Чонгук объяснил бы его предназначение? Оставался последний вариант: кража. Однако для этого у Чонгука пока не было плана. Вот он и лежал, смирившись с фактом, что его брат шлялся непонятно где после отбоя, и подбрасывал мячик над головой. — Чон, ты достал! — снова возмутился тот нервный пятикурсник. — Завали, сам достал! — Чонгук швырнул мячик в соседа и подорвался с кровати, нервно роясь в куче с вещами. — Эй, ты куда? — Брата искать. Делать мне больше нечего среди ночи, ага, — бурча себе под нос, Чон проигнорировал возмущение соседей о возможной потере баллов из-за прогулок после отбоя, укутался в толстовку и вышмыгнул из гостиной. Он уже давно нашёл способ проскочить мимо Полной Дамы, так что это не было проблемой. Потерять очки факультета не хотелось, но хрен с ними, когда родной брат в полном неадеквате вытворял среди ночи непотребства со слизеринцем. Всё это было странно и страшно. Когда девчонка с Хаффлпаффа подсунула Чонгуку отравленный амортенцией кекс, он, глупый, схомячил в один присест. Женское внимание с тех пор ему казалось крайне подозрительным. Так вот, тогда всё было, к великому сожалению, просто замечательно. Никаких тебе забот, кроме любви, всё вокруг такое пёстрое, хотелось летать, петь и любить абсолютно всех. Отходняк, конечно, тяжелый, будто целовался не с девчонкой, а с дементором. Но факт оставался прежним — Юнги и Хосок не просто не счастливы. Из них высосаны абсолютно все жизненные соки, а их остатки направлены на принуждение к любовным чувствам. Это было плохо. И как бы сильно Чонгук не желал сохранять хладнокровие, ему было до усрачки страшно за брата и его друга. Он поклялся себе держать язык за зубами, когда всё кончится, но теперь этот план казался скорее невыполнимым. Идти и будить племянницу легендарных братьев Уизли, из чьей лавки парни и глотнули любовного зелья, Чонгуку тоже не хотелось. А что бы он сказал? Даже вариантов особо не было. Пока он бродил по этажу, заглядывая в каждый уголок, то совсем не сразу обратил внимание на странный скулёж. Больше было похоже на завывание ветра в трубе, чем на человеческий голос. — Юнги, — булькало из-за угла. — Юнги, пожалуйста, вернись ко мне, Юнги! Почему? Почему я… С ходу стало ясно, что это Хосок. Он сидел в самом углу, спрятав лицо в ладони. По ним текла кровь, кофту Чон посеял где-то по пути и теперь сидел в одной футболке, весь продрогший и с расчёсанными в кровь руками. — Брат… — Чонгук едва не всхлипнул от страха, когда перед ним вместо сияющего бодростью и красотой гриффиндорца оказался полутруп с дрожащими в бешеном ритме руками. Хосок рыдал громко, он не слышал своего брата. — Хосок, посмотри на меня. Что происходит? Чоны всё-таки встретились взглядами. Один смотрел с сожалением и беспокойством, а другой с абсолютным неверием в собственное существование. Обоих объединял леденящий ужас. Он настолько прожёг кожу Хосока, что тот стал драть её ногтями. — Что же я наделал… — прошептал Чонгук. Он брата своего считал единственным действительно близким человеком. Он брал с него пример, хотел стать таким же непринуждённо ослепительным. Но теперь перед ним сидели остатки прежнего Хосока. Это был сгусток боли с невидящими от страха глазами. У Чонгука в момент слабости старшего брата треснула вера в этот мир. — Где Юнги? — спросил Чонгук, сотрясая брата за плечи. Он из последних сил держался, чтобы не броситься его обнимать. — Хосок, это важно. — Я не могу без него! — рыдал Хосок. От него толку не было. — Я так сильно его люблю, почему он снова исчез?! Он куда-то исчез! Я не могу его найти! Чонгук испуганно отпрянул от вырывающегося из его рук Хосока. Смотрел, как брат ткнулся лицом в каменную стену и колотил по ней руками. — Не могу найти… — снова повторил Хосок, задыхаясь, и его стошнило на пол розовой жижей. Больше ждать Чонгук не мог. Он набрал в грудь побольше воздуха, будто это помогло бы ему набраться еще и смелости. Подхватил Хосока под руки и закинул на свои ещё такие худые мальчишеские плечи. — Давай, нужно идти, — прокряхтел он, когда споткнулся о заплетающиеся ноги брата. Они шли, казалось, вечность. Чонгук искренне пытался думать о том, что есть ещё один нуждающийся в спасении парень. Но в голове боли мысли лишь о том, что случиться, если он не сможет спасти Хосока. Страх потерять старшего брата давал ногам больше сил, а лёгким больший объём для криков. — Помогите! — крикнул Чонгук, когда затащил Хосока в коридор больничного крыла. — Мадам Помфри! Кто-нибудь, пожалуйста! Хосок перестал волочить ноги. Кажется, дышать тоже. Врач и пара профессоров наконец обратили внимание на крики в коридоре, помчались перенимать тело Хосока из рук младшего брата. Чонгук задыхался, когда рассказывал, что есть ещё один, зовут Юнги, бледный такой низкорослый слизеринец. На его поиски пустились едва не десятки работников школы. Профессора прочёсывали кабинеты, смотрители искали в подвалах. А Плакса Миртл с интересом наблюдала за тем, как тело Юнги стало дёргаться всё меньше, пока и вовсе не прекратило движение. — Эй, меня слышно? Не умирай ты! — надулась она и спустилась со своей точки обзора. Если бы могла, то пнула бы наглого мальчишку, но вместо этого заверещала. — Я не хочу, чтобы ты жил в моём туалете! Уходи! Уходи немедленно! — когда на крики Миртл сбежались взрослые, она разразилась ещё более истеричными восклицаниями, топала ногами так, что лужи едва подрагивали от её призрачного веса. — Уберите это отсюда! Пусть не умирает здесь, я не хочу! Это только мой туалет! Чонгук наблюдал из-за чужих спин за тем, как Юнги, под крики призрака и обеспокоенный шёпот живых, выносили из ванной. Его не накрывали тканью, как это было с плаксой Миртл в день её кончины. Значит, живой. Мадам Помфри лишь покачала головой на вопросы Чонгука о шансах, молча возвращаясь к неотложному уходу за мальчишками. В конце концов Чона увели и сделали несправедливый выговор за ночные похождения по школе. Вернувшись в спальню, он встретился с обеспокоенными взглядами соседей. До чего быстро по Хогвартсу разлетались слухи… — Ни слова, — мрачно предупредил Чонгук и задёрнул полог кровати. Только оказавшись в полной изоляции он позволил себе всхлипнуть в подушку. Кто бы мог подумать, что глупая шалость обернётся катастрофой. Чонгук думал об этом всю ночь. Была ли его вина в том, что он не остановил друзей? Двигала ли им зависть к дружбе Хосока и Юнги? Ведь у гриффиндорца не было такого лучшего друга. Он зависал в компаниях, пытался отметиться в любом занятии, за которое брался. Но настоящих друзей так и не было; одни пресмыкались, другие завидовали, а третьим было плевать. А Чонгук в свою очередь завидовал брату за его умение сказать родителям «нет». Быть лучшим не было выбором Чонгука. Родителей старший сын не удовлетворил, отсюда и злость на Хосока за то, что он оставил младшего отдуваться за обоих. Ему-то было всё равно… А Чонгуку такому безразличию к родительскому давлению очень хотелось бы научиться. Так что да, он виноват. Если не в действиях, то хотя бы в своих мыслях, в злорадстве и зависти. Хотелось бы вернуть время назад и предотвратить катастрофу. Чтобы Хосок и дальше рассказывал о том, какой Юнги замечательный, но чтобы это было искренне, а не так, как в последние дни. И чтобы Чонгук с Юнги вечно цапались по мелочам… Третьим Чонгук в их дружбе быть не хотел. Пытался однажды, но лишь на своём первом году, когда нужно было держаться за кого-то постарше. Потом они с братом стали как-то друг другу не нужны. И всё же воспоминания о Хосоке Чонгук ценил. Разница всего в два года, но хосокава зрелая забота проявлялась ещё с детства. Он знал, что говорить и что делать, когда Чонгук подавлен, дул на ранки после неудачных полётов на мётлах. Когда-то ему даже было не всё равно на то, что Чонгук чувствует. А потом появился Юнги. Юнги всё испортил, Чонгук ревновал, кажется, до сих пор. Потому что даже без сознания друзья оставались рядом. На соседних койках в лазарете. Не приходили в себя целых пять дней, а Чонгук снова остался один. Ещё больше один, чем раньше. Эту неделю Чон-младший провёл в бреду, как будто и сам выпил чего-то затуманивающего разум. Он приходил к Юнги и Хосоку каждый день после занятий. Иногда просто заглядывал за ширму, где видел, как мадам Помфри перевязывала их раны. Руки Хосока покрылись чёрной коркой царапин, его лоб был весь в испарине. У Юнги носом шла кровь и из-за этого постоянно приходилось менять ему наволочки. Шалость не удалась, мелькало в голове Чонгука, когда его вызвали к директору. Пришлось рассказать всю правду и стерпеть ещё один выговор. Даже тут Чонгук отгребал за всех. На шестой день он пришёл в лазарет уже по привычке. Молча скрестил руки на груди и вздохнул. Неужели они не могли просто проснуться? Или это всё был глупый розыгрыш, лишь бы позлить младшего? — Хосок, — попытался проверить свою теорию Чонгук и сел на корточки у койки брата. — Это не смешно блин, просыпайтесь уже! Ну прости меня, окей? Только открой глаза… Ответа не было. Мадам Помфри была занята девочкой, неудачно применившей заклинание похудения и искусанным корнуэльскими пикси первокурсником. Вот ведь проблемы, когда тут двое едва не умирали! Но на все возмущения Чонгука лекарь спокойно отвечала, что на восстановление нужно время. Но сколько ещё? Ещё день Чонгук ей верил. А потом его перестали пускать. Перешёптываний по школе стало больше, теперь уже все знали, что именно случилось с Юнги и Хосоком. А косились на Чонгука, единственного причастного. — Чонгук, а Чонгук! — догнал гриффиндорца однокурсник. — А твой брат правда того? По мальчикам? — Пошли нахуй, — рявкал Чонгук и сбегал. Отстаивать брата он не мог, так как сам уже ни в чём не был уверен. Они ведь с Юнги знали, что будет. Может, таки по мальчикам. Оба. Чонгуку оставалось только вздыхать и ждать ответов от брата, который неизвестно, очнётся ли вообще. Слизеринцы скалились на Чонгука, обвиняя его в причинении вреда их товарищу. Что-то раньше Чон не замечал за ними такой любви к Юнги. Им только дай повод разжечь новую вражду между львами и змеями. Никто из слизеринцев, к слову, ни разу не наведался к Мину в больничном крыле. Чонгук тоже перестал ходить. На горизонте махали ручкой экзамены СОВ, профессора грузили как в последний раз, матчи по квиддичу и тренировки набирали всё более ожесточённые обороты перед финальными этапами. И пока младший брат растягивался, как резиновый, между всеми обязательствами примерного ученика, старший видел сон. Сладкий и затягивающий. — Знаешь, о чём я мечтаю? Юнги лежал на спине с закинутыми за голову руками, улыбался, пока Хосок гладил его живот под футболкой. Ощущения были почти живыми, у Чона в реальности подрагивали кончики пальцев. Не было никаких голосов со стороны, света в конце туннеля, выбора между жизнью и смертью; это не кома. Хосок набирался сил долго, потому что потерял их слишком много. Он открывал глаза на пару секунд, когда боль от действия зелий и мазей прошивала его тело, а затем снова отключался. Всё, что он успевал увидеть — белый потолок, который мгновенно чернел. Но как-то раз, когда Чонгук уже перестал считать дни с момента отключи брата и мокнул на поле для квиддича, гоняясь за снитчем, Хосока разбудил гром. То ли это Чон был так слаб, то ли гром действительно был отвратительно громким. Как если бы по комнате с металлическими стенами кидали кастрюли, или крошили сырую лапшу в звукоусилитель. Гром был протяжным, как урчание в животе огромного тролля. От этих звуков тянуло рвать, хотя теперь уже точно было нечем. Хосок направил силы мозга в шею, чтобы привести её в движение и осмотреться. Рядом на койке лежал Юнги с ватой в ноздрях (мадам Помфри отчаялась менять наволочки). Его лицо было прежним, разве что бледнее оттенков на пять, а губы посинели. Хосок подозревал, что его собственные выглядели точно так же. — Юнги? — позвал Хосок тугими после долгих дней молчания голосовыми связками. Слабо прокашлялся и протянул руку вбок, чтобы прикоснуться к исхудавшему плечу слизеринца. Понятия пространства пока не вернулись в чонову голову, так что он лишь мазнул рукой по воздуху. Слабый после всех потрясений мозг отреагировал навернувшимися на глаза слезами. — Юнги, ты слышишь меня? — О, добрый вечер, юноша, — проскальзывающая мимо мадам Помфри отодвинула ширму. Пришло время зажигать свечи у кроватей — из-за грозовых туч потемнело раньше. — Как самочувствие? — Я ничего не помню, — Хосок шмыгнул носом. Его всегда забавляло шутливое безразличие лекаря, но теперь от него становилось только больнее. Он тут вообще-то… Сам не помнил почему и как давно, но болен! И почему-то на душе так тоскливо и пусто… — Что с Юнги? Что случилось? — Посмотрите на него, — цокнула она языком, — сразу о друге печётся. Память скоро вернётся, а мистера Мина нашли позже, так что он… — Помфри прокашлялась. Нечего ей было всё вываливать на едва пришедшего в себя школьника. — В общем скоро тоже проснётся. А пока я принесу вам чаю. Постарайтесь не думать слишком много, а то будет больно. Куда уж больнее, подумал Хосок и закрыл уставшие глаза. Не думать тоже не получалось. Куча вопросов и пока никаких ответов, только странные фрагменты. Откуда-то Хосок знал, что Юнги хотел провести лето вместе. Откуда-то помнил, как у него на волосах был венок из цветов и ещё помнил строчки из книги, которую они вместе с Юнги читали недавно. Или давно? Чьи это были воспоминания? Особенно те странные вспышки, где их пальцы сплетались до хруста в суставах, где с губ слетали стоны и Хосок лежал голый животом на столе, где его грудь была отчего-то влажной и красной, а позади тело грело присутствие другого тела… Юноша прикусил язык, когда эти вспышки отозвались в его груди и животе жаром. Ещё ему пахло розмарином, хотя, возможно, это были всего-лишь медицинские травы. Но вряд ли, вдыхая их полными лёгкими до потемнения в глазах, пациенты возбуждались. А с Хосоком происходило именно это. Рядом со спящим Юнги было неловко испытывать нечто подобное, но Хосок поневоле повернул на него голову, пытаясь вспомнить как можно больше того, что вызывало в организме столь неожиданную реакцию. И вот оно: Хосок отчётливо расслышал в своей голове их смешанные стоны. В голос же застонал мучительно, стыдливо прикрыл лицо ладонями и спрятался с головой под одеяло. Ему хотелось бы, наверное, не просыпаться и никогда больше не смотреть Юнги в глаза. По крайней мере до тех пор, пока он сам не вспомнит, что и при каких обстоятельствах происходило. Хосок заплакал, глядя на бледное спящее лицо Юнги. Его охватил иррациональный страх, что слизеринец не проснётся. Пришлось выжать из себя то малое количество накопленных сил на то, чтобы сесть в постели, и, опираясь обо всё по пути, доползти до койки рядом. Хосок присел на корточки, положил лицо на руки прямо у подушки Юнги. Ступни неприятно дрожали от холода камня и веса тела Хосока. Он теперь был как скелет, и чувствовал себя так же прозрачно, слышал как между костями свист ветра. — Юнги, — позвал он тихо и положил пальцы на костистое плечо друга. Юнги дышал, но воздух сквозь него проходил со свистом, как будто изнутри выскребли лёгкие, оставив только пустоту. И если Хосок был голым скелетом, то Юнги стал полой оболочкой. — Просыпайся скорее… Хосок уронил лицо на слабо вздымающуюся грудь Юнги, закрыл глаза, попытавшись хотя бы так остановить слёзы. Почему плакал? Будто его во сне лобызали дементоры. Шорох за ширмой, которой их койки отгородили от остальных, заставил Хосока поднять голову. У него не хватило времени, чтобы утереть слёзы или быстро вернуться к своей кровати. Так и стоял на коленях у изголовья кровати Юнги, весь в слезах. Таким его увидела Мадам Помфри, и только повела плечами. — Лучше прилягте, юноша, — посоветовала она, поставив на тумбочку Хосока большую чашку травяного чая. — Я не понимаю, — Хосок дополз до кровати, наблюдая за тем, как Помфри капала Юнги какие-то капли в приоткрытые белые губы. — Почему мы здесь? Почему я не помню? И почему так паршиво да душе, как будто… — А что вы хотели, мальчики? Амортенция — это вам не баловство. Вы, подростки, никогда не думаете о последствиях, вас всё шуточки. А мне потом с вами возиться, с того света доставать. Вы хоть прочли противопоказания для начала? А родители ваши, как они справляются? У меня детей нет, но… Но Хосок уже не слушал. Амортенция… нужно было срочно поговорить с Чонгуком. Что-то такое Хосок помнил. Как они с Юнги сидели на кровати, говорили о чём-то, а в руках были зажаты пузырьки с розовым зельем. И какие могли быть противопоказания? Глупости, зелье продавалось в каждой магической лавке всем желающим. Этот вопрос Хосок тоже решил приберечь у себя в голове.

***

О пробуждении брата Чонгуку сообщили ещё до того, как он успел слезть с метлы после выигранного гриффиндорцами матча. Радость от победы в нём сменилась тревогой, и Чонгук сломя голову понёсся в замок не снимая спортивной формы. Он преодолевал по три ступеньки за раз, пока у входа в больничное крыло не выдохся окончательно. Мадам Помфри неодобрительно покосилась на его несдержанный топот и шумное дыхание. — Проснулся? — с недоверчивостью и одновременно надеждой спросил Чонгук, направляясь прямиком к ширме. За ней его ждал всё такой же спящий Хосок. — Что… — Сюрприз! — Хосок вскочил, раскинув руки для объятий, но вместо этого Чонгук зарядил брату прямо по уху. — Бля! — Придурок, — рыкнул Чонгук, но быстро спохватился и обнял брата. Сам от себя, если честно, такого жеста не ожидал. Но правда скучал и… — Я страшно боялся за тебя. Ты не приходил в себя почти две недели! Хосок молча принял новую информацию. Амортенция ввела его в почти двухнедельный сон. Это плохо и даже очень, потому что Юнги не очнулся до сих пор. — Тебе рассказали? — Чонгук прокашлялся и разомкнул затянувшиеся объятия. Проследив во взгляде Хосока отрицание, младший пододвинул к кровати табурет и уселся, приготовившись рассказать всё от начала и до конца. Он старался не упустить ни единой детали, упомянул и засосы, и странное поведение Юнги с его избеганием, и даже осторожно рассказал о том как и какими их нашли, прежде чем доставить в больничное крыло. Хосок слушал молча. Ему было нечего ответить, он был занят тем, что медленно и туго складывал у себя в голове пазл. Картонные квадраты то собрались в кусочек рисунка, то распадались, а в бесконечной черной куче смешанных воспоминаний Хосок едва успевал вылавливать смысл. Он вылавливал в себе только силы на то, чтобы остановить слёзы. Чтобы брат не видел его слабым снова. — Вот как, — вздохнул Хосок, когда Чонгук прекратил свой бурный рассказ и угомонил активно жестикулирующие руки. — Хосок, можно я спрошу? — Чонгук поёрзал в стуле и облизнул губы. Ему было тяжело смотреть Хосоку в глаза, так что вместо эмоций на лице, он видел, как тот нервно сжимал в пальцах край одеяла на протяжении всего рассказа. Молчал. А молчаливого Хосока боялся даже родной брат. — Почему вы сделали это? — Я не могу это объяснить, — соврал Хосок и отвернулся. Ему было страшно, что Юнги на самом деле их слышал. — Он отговаривал меня, — Хосок делал паузы, его дыхание вибрировало от накатывающих слёз, а Чонгук терпеливо ждал. — Он ведь меня предупреждал, верно? Как смотреть ему в глаза после всего, а? — Так и смотреть, — фыркнул младший, но тут же прикусил язык. Это не то, что нужно Хосоку сейчас, не не развозить же сопли с ним за компанию? — Нужно отвечать за свои поступки. — А ты вырос… — Возможно, — Чонгук потёр переносицу. — А ты меняешь тему. — Я скажу, но не сейчас, — пообещал Хосок. — Я должен быть уверен, что Юнги будет первым, кто об этом узнает. — между ними воцарилась пауза. Чонгук взял с тумбочки пачку конфет, которую сам же и принёс пару дней назад. — Да, конечно же Юнги на первом месте, — совсем не по-взрослому буркнул Чонгук. Он обиженно повёл плечами и стал закидывать в рот разноцветные драже, игнорируя пристальный взгляд старшего брата. — Я подвёл тебя, — Хосок поджал губы. Ему было странно вот так говорить с братом, с которым они стали почти чужими. Чонгуку была крайне важна их семья. Он переживал о её репутации, как велели родители, пока Хосок плевал на все эти чистокровные примочки и игнорировал любую ответственность. Эгоистично. Потому-то Чонгук и обогнал Хосока в взрослении. — Прости. — Он тебе нравится, да? — Чонгук не собирался ждать пробуждения Юнги, чтобы Хосок ему прямо в этом признался. Этим вечером его собственный пазл должен был быть собран любыми способами. — Поэтому ты решил, что будет классно. Попробовать влюбить его в себя, — Хосок смотрел на брата, как на предателя. Он вслух и с полным снисхождением говорил об очень личных для старшего вещах. — Я прав? Зачем тогда сам пил? — Это ведь… — не находился с ответом Хосок и снова решил соврать. — Это было всего лишь развлечением. Так что не выдумывай себе всякое, понятно? — Как будто я не видел, твою пунцовую морду, когда я рассказал, как вы лобызались, — Чонгук начал накаляться, ему не хотелось ссориться с братом снова, но упрямство обоих частенько становилось причиной для перебранок. — И если тебя это волнует, то мне насрать, кого ты выберешь. Хоть парня, хоть горного тролля. Так что, либо ты говоришь правду, либо я с тобой не разговариваю. Хосок ухмыльнулся. Он любил эту агрессивную поддержку Чонгука. Его умение вправлять мозги было как раз вовремя. И всё же, вопреки стараниям казаться зрелым, в его речи проскакивало много детского. Оно не бесило Хосока, наоборот пробуждало в нём тёплые братские чувства. — Ладно, умник, — Хосок повернулся на Юнги и его истончившееся лицо источало облегчение. Может, если Юнги услышит их разговор, то будет проще… Либо же нет, но о плохом Хосок пообещал себе не думать. — Ты меня раскусил. — С этого нужно было начинать, — Чонгук похлопал брата по плечу. — Я дурак. Боялся невзаимности, — вздохнул Хосок и потёр лицо ладонями. — Впрочем, сейчас ещё больше боюсь. Что, если Юнги меня не простит? Это будет справедливо, но дохрена больно, понимаешь? Чонгук не знал, что ответить. Старший брат изливал ему свою душу впервые за долгие месяцы или даже годы. Раньше ведь Хосок Чонгука ни во что не ставил, относился как глупому мальчишке. А теперь он увидел в младшем брате спасательный круг. Чонгук понимал, что вряд ли, когда всё обойдётся, Хосок станет плакаться ему дальше. Для этого будет Юнги. Или не будет. В какой-то степени ревнивый ребёнок внутри Чонгука желал, чтобы они не помирились. От этих мыслей ему стало гадко смотреть в доверчивые глаза Хосока и видеть своё завистливое отражение в сверкающих зрачках. — Всё будет в порядке, — попытался выдавить слова поддержи Чонгук и торопливо встал. — Я скажу ребятам, что ты очнулся? — Пока не стоит, — ответил Хосок и дождался понимающего кивка от младшего. — Я не хочу, чтобы они потревожили… — Да, да, знаю, — Чонгук закатил глаза. — Твоего ненаглядного Юнги, я понял. — Заткнись. Братья распрощались улыбаясь. Но как только оба оказались вне поля зрения друг друга, их лица окрасила тоска. Столько противоречивых чувств разом охватили обоих… Чонгук растворил свою грусть в небольшом праздновании победы очередного матча, а Хосок так и продолжил сидеть в тишине, нарушаемой эхом от громко тикающих часов и не попадающим им в такт дыханием Юнги. Время близилось к ночи, а спать не получалось. Хосок уже выспался на пару лет вперёд, сейчас он был увлечён самобичеванием и нетерпеливо ждал, когда уже успокоительное Помфри на него подействует. Ночь прошла беспокойно. Сквозь неглубокую дрёму Хосок едва улавливал движение на соседней кровати. По пробуждении всё это показалось ему просто сном. Как будто Юнги вставал ночью и даже куда-то ходил. Однако утром он так и лежал неизменно на спине. Им снова всунули какие-то мерзкие микстуры, Хосок порадовался, что пил эту гадость без сознания. Его детская мечта валяться без дела в больничном крыле, пока остальные учились, воплотилась разочарованием. Минуты растягивались в часы, и всё это под гулкое тиканье огромных часов. Хотелось двигаться, так что Хосок украдкой сползал с койки и просто ходил кругами, даже успел поболтать с перебинтованным младшекурсником. Бедняга испугался призрака и упал с лестницы. На встречный вопрос, почему оказался в лазарете, Хосок осмотрительно не ответил. Так и слонялся по всему помещению, ничем не лучше призрака, в длинной больничной рубашке. Всё ждал того мгновения, когда Юнги откроет глаза. Ждал и очень сильно боялся, в мыслях репетировал, что скажет ему. Смотреть на спящего слизеринца казалось Хосоку неловким. Касаться его — тем более было странно. Но это только при свете дня, когда в отвратительно огромные окна проникал весь свет мира и делал помещение огромным, прозрачным и видимым для всех. Хосок пытался пережидать это время под одеялом, его мучал молочный свет от мраморных стен, глаза слезились, хотелось их выколоть. Но мадам Помфри говорила, что такая чувствительность — это нормально и скоро пройдёт. Хосоку было всё равно. Ему было хреново. Так что ещё один день в сознании оказался мучительным, расплачивался с Хосоком за все его провалы. Однако когда на школу вновь опустились сумерки, когда зажглись свечи, Хосок снова подполз на коленях к изголовью юнгиевой кровати. Он протянул дрожащую руку к спутавшимся волосам Мина, невесомо отбросил чёлку со лба. Кожа была холодной, слегка влажной. Юнги с Хосоком порядком провонялись лекарствами и потом за последние дни, очень хотелось в душ. Но Чону не было противно касаться слизеринца он весь день только этого и ждал. Но кроме странных игр с его волосами, пока не осмеливался заходить дальше. Ему и так было от всего этого паршиво. Эффект от амортенции спал окончательно, нервная система медленно восстанавливала свои покалеченные клетки, но ощущение, что чего-то не хватает всё ещё серьезно било по Хосоку. Ему хотелось. Он был зависим от того, чтобы вот так смотреть по сорок минут на Юнги перед сном, воровато оглядываясь на шаги за ширмой. Чонгук принёс пару учебников, Хосок с неохотой, и лишь ради того, чтобы убить время, читал упущенные им параграфы по истории магии и рунам. Ему как никогда стало хотелось темноты. Чтобы снова бесшумно подсесть к Юнги, ткнуться лбом в его плечо и затаить дыхание. Умереть хотя бы на пару секунд. В вечерней темноте на Хосоке скапливался конденсат из яда его мыслей и чувств. Он думал, что те две недели без сознания всё-таки были лучшим, что с ним случалось за последнее время. Там не было ни мыслей, ни света. А теперь Чон ненавидел себя ещё больше за то, что хотел делать с Юнги. Касаться спящего. Хосоку было страшно, когда он достал ладонь Мина из-под одеяла. Он взял её в обе руки, стал разглядывать пальцы… Каждая фаланга сверкала в свете свечей, а тени казались глубокими. Большие ладони Юнги никак не сочетались с его мягкими чертами лица. Хосок заворожено перебирал его пальцы в своих, а потом рискнул положить в раскрытую ладонь свою щеку. Как будто примерял прикосновение руки человека, в которого оказался влюблён. А ощущалось это потрясающе. С закрытыми глазами Хосок глубоко вздохнул, потёрся о слегка шершавую кожу. В его голове в какой-то момент вспыхнуло воспоминание о том, как Юнги его лицо держал в обеих ладонях, целовал, вжимался в грудь всем телом. Это ощущалось пугающе, но Хосоку хотелось ещё больше вспомнить. Он сглотнул, удивился тому, как дрожали его пальцы, когда он тянулся ими к неподвижному лицу. Если бы Юнги мог открыть глаза, если бы он увидел, что делал его лучший друг, то Хосок бы не выдержал. Если им суждено было после пробуждения Мина разойтись, то он хотя бы так хотел напитаться его теплом. Поэтому Хосок полностью сел на кровать, коснулся поясницей юнгиевого бока, вздрогнул, несмело прислоняясь к нему плотнее. Он наклонился медленно, затаил дыхание неосмотрительно надолго, перед глазами поплыли круги. Хотелось сделать громкий вдох, но ему вообще не стоило быть сейчас у Юнги на кровати… Вообще не стоило ложиться на него всем телом, чтобы обнять за плечи и тихо всхлипнуть в шею. — Проснись, — Хосок зажмурился, чтобы слёзы из него вытекали не так интенсивно. но они всё-таки намочили воротник больничной рубахи Юнги. — Прости меня. Хосок увлёкся своими чувствами. Никак не хотелось вставать, отпускать Юнги, возвращаться в свою постель и слушать проклятые часы вместо его сердцебиения. Он так и не заметил, что Юнги лежал с открытыми глазами, кусал губы, пока его тело было накрыто телом Хосока.