Амортенция

ЮнгиЮнгиЮнгиЮнгиЮнгиЮнги…. Для Хосока мир утратил краски, а звуки превратились в хаотичный шум. Ничего не видел кроме Юнги, ничего не слышал, кроме шагов и дыхания юноши который вспышками то появлялся, то исчезал. То дарил счастье своими касаниями, то вырывал хосоково сердце с корнем. А теперь они больше не разговаривали. Совсем. Юнги решил, что даст себе время, игнорируя такие очевидные страдания своего лучшего друга. Хосок успевал исстрадаться днём и продолжить ночью. Он вспоминал и анализировал своим опухшим от слёз и растерянности мозгом что и как делал не так. И к тому времени сил думать о том, почему же вдруг было так больно, уже не оставалось. Они просто выполняли домашнее задание, просто молча лежали с книгой, а у Хосока в голове взрывались галактики, он видел как конец света огненной волной настигал его, чувствовал как лёгкие охватывало пламя. Он думал, если Юнги на него не смотрел — значит разлюбил, если ушёл — значит Хосок его ранил и потерял навсегда, а за это из ненависти к себе хотелось сброситься с самой высокой башни замка. Хосок сидел на занятиях там где его посадил Юнги — в последнем ряду. А после них слонялся по Хогвартсу, врезаясь в стены и ударяясь ногами о каменные ступени. Остальные ученики и без амортенции были слепы, они не замечали бредущего по школе лихорадочно потевшего гриффиндорца. Хосок не ел. Хосок почти не спал с вечера пятницы, а время медленно близилось к среде. Юнги исчез, он присутствовал рядом с Хосоком тонкой ниточкой аромата розмарина, которую вечно развеивали снующие по коридорам школьники. Поэтому Хосок выл, сидя в туалете, умывался ледяной водой, срывал душащий его галстук и оббивал костяшки пальцев о раковину. В спальне нюхал покрывало и подушки, на которых Юнги лежал, вдыхал его запах до тех пор, пока лёгкие не начинало выкручивать от боли. В голове Чона ни разу не возникла мысль, что он хотел бы прекратить эти мучения. Он смирно караулил под гостиной Слизерина, его прогонял староста, как булочник прогоняет бездомного прочь от своей лавки. Хосок Юнги любил больше, чем ненавидел. Но иногда хотел проткнуть его горло ножом, которым открывал утренние письма. Потом за эти мысли Чон долго бил себя в грудь, всё так же спрятавшись в пустом туалете. Бил ещё потому, что сердце никак не могло заткнуться. Оно ритмично отбивало ЮнгиЮнгиЮнгиЮнгиЮнгиЮнги… и никак не хотело прекращать. Юнги тоже не спал. Ему мерещился вой отчаяния, с которым он столкнулся, пробегая мимо Хосока в коридоре. Ему мерещились преданные глаза, в которые он не смотрел, отсаживаясь на занятиях подальше. Юнги думал. День, два, так и началась учебная неделя. Казалось, он и сам готов был свалиться без сил в любой момент, а всё из-за ненависти к самому себе. А всё из-за того, что решил истязать Хосока в угоду себе. А ещё он смыл в канализацию безоары. Если бы Юнги проснулся, зная, что всё стало как прежде, он не смог бы подняться с кровати. Но и таким Хосок ему совершенно не нравился. Это был уже не Хосок и теперь Юнги был одержим тем, что его любили, но не мог с уверенностью сказать, что испытывал те же чувства. Только не к такому Хосоку. Всё это так на него давило, что не было сил думать о чём-то другом. Может, через пару лет, когда его чувства утихнут и вся эта ситуация будет вспоминаться со смехом и лёгким стыдом, он и скажет себе прошлому что-то мудрое. Но сейчас Юнги был один в своих переживаниях, без указателя правильного направления. Юность и неопытность управляли им, желание чувствовать как можно больше разом давило ещё сильнее. Хотелось добивать себя, чтобы испытать хоть что-то кроме пустоты. В мире магии всё было странно. Этот мир был старомодным, никакой тебе терапии, никаких антидепрессантов. Выпил зелье — полегчало, а нет — ты же волшебник, придумай что-нибудь. Средневековье магического мира душило Юнги. Ему не нравились остроконечные шляпы, не нравились рождественские балы и отсутствие музыкальной установки в спальне, как и не нравилось писать пером вместо шариковой ручки. Будь его воля, он бы и не рождался волшебником. Но эти мысли не имели почти ничего общего с Хосоком, о котором он думал постоянно. Почти, потому что если бы Юнги всё-таки оказался маглом, то и не влюбился бы никогда. Это нормально, если ему не нравился Хогвартс. Таких как он были сотни, если не половина всей школы. Хосоку, наверное, Хогвартс тоже не нравился. Но они об этом говорили мало. Возвращаясь в среду вечером в спальню, Юнги не встретил в подземелье Хосока. Облегчения ему этот факт не принёс и он дошёл до кровати с пустым выражением лица, не обращая внимания на поздоровавшихся с ним соседей по комнате. На изголовье дремала серая неясыть с именным браслетом на лапе. Юнги почесал птицу под клювом и легко улыбнулся. Обычно совы ночевали в совятне, так что слизеринец немного удивился визиту пернатого товарища. Только теперь он заметил лежащее на его кровати письмо. Почерк был незнакомым, но по подписи Юнги понял, что ему написал Чонгук. Сердце вдруг замерло. «Не знаю, что за бред происходит, но либо ты поговоришь с Хосоком, либо я поговорю с тобой. Я послал ему письмо от твоего имени. Он ждёт в западном крыле у входа в выручай-комнату. Вся эта хрень затянулась, мы договаривались закончить в воскресенье, но ты, видимо, тоже в неадеквате, так что вряд ли понимаешь, о чём я. Самое хреновое, что я до сих пор не могу понять, куда делись мои безоары! Что мне делать, а? В общем прекрати истязать моего брата. Разберитесь сегодня же в выручай-комнате. Я закончил. Кстати, сова у тебя дурная и кусается.» Юнги не смог дочитать послание до конца. На него опять накатило, по щекам потекли слёзы. Из уст Чонгука звучало ужасно… Юнги Хосока именно истязал, получая от этого садистское удовольствие. А младший брат, судя по его импульсам в письме, переживал за Хосока не на шутку. Может, Юнги даже готов за это немного попустить свою нелюбовь к нему. Не пойти в выручай-комнату означало повести себя как последний ублюдок. Юнги и так натворил дел, так что вышмыгнул из спальни так же тихо, как и пробрался. По дороге он вспоминал как бегал от Хосока по коридорам и как на крики гриффиндорца озирались все, кроме самого Юнги. В школе о них шептались. Удивлялись, как это двое неразлучных друзей вдруг стали садиться порознь. А ещё они отодвигались от потного трясущегося Хосока в столовой. И всё из-за Юнги. В коридоре около выручай-комнаты не было никого. Так и должно быть в магическом месте, предназначенном, чтоб скрыться от чужих глаз. Юнги читал о том, что комната обретала самые разные обличия в зависимости от потребностей. Какая потребность была у них? Трудно сказать, был ли это просто разговор или нечто большее. Может, там будет что-то вроде дуэльного клуба или пыточной. Как раз кстати, чтобы Хосок смог отомстить Юнги за все беды. Но Юнги увидел только небольшую дверь, похожую на чуланную. Он взялся за ручку и оглянулся по сторонам, проверяя, не захочет ли кто-то ещё узнать о его тайне. Первым, что почувствовал Юнги, когда вошёл, был, страх. Ноги у него были ватными, каменный пол как будто превратился в трясину и мешал ходьбе своей вязкостью. Вокруг темно, а по центру, около свечи, сидел Хосок на ковре. Он дёргал коленкой и вытирал лоб рукавом, нервно вертел в руках клочок бумаги, видимо, то самое послание от Чонгука. Зрелище траурное. Юнги стоял за горой стульев и не дышал, боясь сделать хотя бы шаг. — Хосок? — трусливо позвал Юнги, выходя из укрытия. Чон слабо поднял голову. Один его глаз был полностью красным от полопавшихся в нём сосудов, губы дрожали, но при виде Юнги растянулись в улыбке. Словно все мучения разом забылись, словно и не было тех дней, что они не виделись. Но на этот раз Хосок не вскочил на ноги, чтобы обнять Юнги. Даже ничего не говорил, а просто смотрел, улыбаясь. Видимо, сил двигаться у него уже совсем не осталось. Мин не знал, что ему говорить. Он сел напротив и свеча дрогнула между ними. Вокруг было тихо, только горы из хлама постанывали время от времени от тяжести собственного веса. Юнги боялся, что им на голову может свалиться заточённый в мебели и кухонной утвари шкаф. Но это было идеальное место для них сейчас. Разглядывая всё вокруг, Юнги лишь старался занять глаза, чтобы не смотреть на Хосока. Вымученно улыбающегося, в болезненной испарине и с глубокими тенями под глазами. Оба выглядели неважно. — Ты всё ещё любишь меня? — осторожно спросил слизеринец. — Люблю. Очень сильно люблю, — Хосок закивал и поморщился от непонятно откуда взявшейся боли. В последнее время она в нём была уже везде. — Я что-то сделал не так? Или, может, ты меня больше не любишь? Если это так, то я пойму. Я уйду, уеду из Хогвартса навсегда, если ты так хочешь, но я больше… Я так больше не могу, понимаешь? Мне очень больно, но если тебе это нравится, то я готов продолжать. Просто… Ты просто скажи мне, ладно? Я на всё для тебя готов, лишь бы ты был счастлив. — Остановись, — попросил Юнги, когда понял, что через секунду заплачет. Уже плакал. И не смог остановить себя от того, чтобы метнуться к Хосоку, по которому скучал. Обнял, игнорируя то, что Чон сильно потел. — Что я буду делать, если ты меня разлюбишь? Вот что мне делать, Хосок, ты мне скажешь? — Я никогда тебя не разлюблю. — Нет, — всхлипнул Юнги и плотнее прижал Хосока к себе за затылок, чтобы тот мог чувствовать, как бьётся сердце в груди. — Ты просто не понимаешь… Я не могу смотреть на тебя, потому что ты — не мой Хосок. Но я не могу жить дальше, зная, что ты просто всё это забудешь! Просто ненавижу то, какой ты придурок! И каким я стал из-за тебя ублюдком… Хосок не понимал, о чём говорил Юнги. Но он что-то нащупал в его кармане, пока обнимал. Достал и поднял голову, вопросительно глядя на Мина. Между ними сверкал тот самый не выпитый Юнги пузырёк с амортенцией. Юнги сжал руку Хосока, они вместе держались за медленно уничтожающее их вещество во флаконе и плакали. — Что это, Юнги? — спросил Хосок с дрожью в голосе. — Кто дал тебе это? Кто-то хочет забрать тебя у меня? И вот оно, решение. Юнги шмыгнул носом и завороженно перевёл взгляд с Хосока на зелье. Взял в обе руки, покрутил, любуясь, как внутри розовый дымок смешивался с оранжевым светом от свечи. — Не волнуйся. Я никуда уже не денусь, — Юнги засмотрелся на то, как преломлялось лицо Хосока сквозь грани пузырька в форме сердечка. Оно у Чона было потрясающе изящным, каждым изгибом призывало Юнги прикоснуться или поцеловать. Мин часто смотрел на точёный нос Хосока, на его плоский и одновременно аккуратный подбородок, и ему хотелось касаться, касаться, касаться… Теперь же Хосок позволял с собой делать всё что угодно и, хотя внешне оставался прежним, хотя его лицо и олицетворяло все, мыслимые и немыслимые пределы мечтаний Юнги, внутри этот красивый Хосок уже был совсем другим. Таким, что из всех желаний пробуждал в Юнги лишь желание забыть его. Мин дрожащими руками откупорил зелье, посмотрел снова на Хосока и зажмурился в момент, когда горлышко коснулось его губ. Наконец-то всё стало по-честному. Юнги выпил и, прежде, чем его разум помутился окончательно, прижался к губам Хосока. Он хотел в последний раз почувствовать его поцелуй трезво. — Я люблю тебя, — двойным голосом прошептал Юнги, говоря и за себя, и за зелье. Его всего затрясло, краски вдруг стали ярче и чёрная мантия Хосока заискрилась радугой. Он весь как будто помножился, Мину вдруг захотелось собрать его воедино, поэтому он поцеловал ещё раз. И ещё. И Хосок ему отвечал. И с каждым новым касанием губ собственное имя и происхождение становились всё менее важными. Юнги отдавался в руки слепой любви, которую дарило ему зелье. Он послушно и доверительно позволил своему сердцу, слепому безумцу, взять полный контроль над телом и разумом. — Я никогда ещё не был так счастлив, как сейчас, — слёзы на лице всё ещё медленно засыхали, пока Юнги смеялся. Пока глаз Хосока всё ещё был налит кровью, а в голове пульсировало, он сжимал бока слизеринца и тоже смеялся. — Хосок, я такой счастливый, я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось! Они целовались пока свеча всё ещё одиноко рыдала воском. Тонкий пыльный ковёр казался мягким, когда они легли на него. Юнги счастливо улыбался, Хосок пытался отвечать на его радость тем же, но почему-то плакал. Мин не замечал его слёз, не замечал вообще ничего из того, что творил. Ему был нужен Хосок. И хоть он был рядом, тёплый и податливый, этого всё равно было мало. Хотелось выпить ещё чего-то такого, что Юнги уже забыл. Ему отшибло память. Существовал только момент, в котором Хосок снимал с них обоих мантии. Казалось, что вся жизнь до этого выглядела именно так. И чувствовалась именно как влажные поцелуи в шею и щёки. У Хосока в голове пульсировало ЮгиЮнгиЮнгиЮнгиЮнги… тогда как Мин не слышал ничего, кроме пронизывающих тело и разум ХосокХосокХосокХосокХосок… Они целовались беспорядочно и часто мимо губ, оставляли пальцами синяки на коже друг друга. Именно это назвали бы попыткой слиться воедино, впитаться друг в друга, потому что существование по отдельности казалось бессмыслицей. Юнги перевернулся на живот и шумно выдохнул, когда Хосок стащил с него нижнюю часть одежды. Они швыряли друг друга по тонкому ковру; Хосок вскрикнул, когда Юнги упал на его грудь и несдержанно укусил в сгиб шеи. Мин рычал и плакал, когда Хосок сжимал в руках его ягодицы, а потом наносил ответный удар, хватая за волосы на затылке, чтобы открыть себе больший доступ к сладкой шее. Контролировать себя и друг друга они не могли. Голые катались по полу и это больше смахивало на драку. Организм обоих отзывался на ласки эрекцией, а боль выходила из них слезами. — Прости, прости, — Хосок шептал как заведённый. — Я не знаю, что это, я не могу остановиться. Прости… Юнги тоже не мог. Ему настолько снесло крышу, что он даже не слушал гриффиндорца. Когда Хосок сжал их члены в ладони, Мин расцарапала его плечи, запрокинул в громком стоне голову. Это было совсем не так, как когда они прикасались к себе по отдельности. В общем-то, способность сравнивать, что было «до» и что происходило сейчас у них была уже окончательно заблокирована. Юнги забыл, что хотел свой первый раз по-другому. Хосок вообще уже давно ничего не помнил. Они кончили почти сразу. С дикой ломотой в теле лежали на ледяном каменном полу, отбросив ковёр куда подальше. Свеча рыдала воском на пол и в конце концов совсем потухла. ХосокХосокХосокХосокХосокХОСОК… — Хосок… — хрипло позвал Юнги и потянулся за новым поцелуем. — Я так скучаю. Я так сильно по тебе скучаю. Чон плакал, целуясь с Юнги. Его руки дрожали, когда он стал водить ими по обнажённой груди слизеринца. Красивый. Юнги такой красивый, и Хосок тоже такой красивый… Мин поцеловал лежащего на спине гриффиндорца в выемку ключицы, в пульсирующую грудь и добрался до мягкого живота. Он выводил там языком признания в любви, игнорируя замерзающие до окоченения пальцы, пока Хосок гладил его по волосам и обессилено постанывал. Юнги слизал с живота подсыхающую белёсую сперму, улыбаясь тому, как отвратительно и вкусно это было. — Я так больше не могу, — признался Хосок и сел, держа Юнги за талию. Он взял его руку в свою. Поцеловал в кончики пальцев и стал вести губами вверх по вздувшейся от холода и возбуждения вене. Дойдя до плеча Хосок замер. Он уткнулся лбом в худую ключицу и стал разглядывать тело Юнги, сладить за тем, как собственные пальцы вызывали дрожь от прикосновений. Вот он дразнил рёбра, а вот уже сжимал порозовевшее от укусов бедро. — Я не верю. Юнги, я не могу поверить, что ты существуешь… От этого чувства было невыносимо больно. Душа тосковала так, будто уже потеряла возлюбленного. Юнги тоже не верили, ему в какой-то момент тоже стало больно. Пальцы Хосока были как призраки, облизывали его холодом и вызывали странную злость. Мину хотелось чувствовать его ближе и дольше, и он снова поцеловал Хосока. Потому что внутри он был тёплым, его язык — влажным, а дыхание живым. Но когда Юнги закрывал глаза, ему казалось, что Хосок ему мерещился. — Мне холодно, — сообщил Юнги и закинул руки Хосоку на плечи, придвигаясь к нему как можно ближе. Они касались друг друга грудью, животами, бёдрами. Но Юнги было мало. Он обвил Хосока ногами так, что даже пальцы ног касались его поясницы. Но и этого тоже было мало. — Хосок, мне очень холодно. И Хосоку тоже было холодно. Они оделись, но продолжали целоваться. На Юнги почему-то оказался гриффиндорский галстук, его рубашка была застёгнута не на те пуговицы, а мантиями они обернулись как одеялами. — Я не хочу уходить. Я не хочу расставаться с тобой, — шепнул Юнги в шею Хосока, пока держал его на своих коленях и гладил пальцами по волосам. Но когда холод оказался сильнее их желания подольше побыть в уединении, они всё-таки вышли. Свет больно резал глаза, казался каким-то мёртвым и холодным. Только вокруг Хосока Юнги видел ореол тепла, тянулся к нему как мотылёк к лампочке. Большой Зал отозвался на их приход враждебным шумом. Но Юнги не знал, смотрели ли на то, как они держались за руки, как уселись впритирку за стол. Оба не ели. Хоть тарелки и были наполнены благоухающими блюдами, они просто сидели, молча уставившись друг на друга. И никто из них больше не улыбался. Мир вокруг вертелся, только глядя друг на друга их зрение обретало фокус и спадала тошнота. Внутренний голос диктовал сотворить что-то такое, что явно было предназначено не для всеобщих глаз. Остатки здравого смысла же умоляли их сдерживаться. У Юнги в глазу лопнул первый сосуд, нарушил вереницу кровообращения и потянул за собой остальные. Он вспотел, хотя всё ещё мёрз и дрожал. Совсем он не понимал, что происходит, потому что тело всё ещё сильно болело от их странной яростной любви в выручай-комнате, хотелось спать, но так же хотелось скакать от счастья, а лучше всего снова оказаться в объятиях неги возбуждения рядом с Хосоком. Теперь в голове зазвучала новая мантра: ХочуХочуХочуХочуХочу… Юнги с Хосоком, беспомощно цепляясь друг за друга, добрели до гостиной Гриффиндора. Полная Дама посмотрела на мальчиков с тревогой, но пропустила, посоветовав выпить чаю. Собственно, это они и сделали, рухнув на теперь уже действительно мягкий ковёр перед камином. На них посмотрела читающая на диване девочка с курса Чонгука и куда-то ушла, оставив книгу открытой. Судя по недовольным басистым возгласам, она вошла в мужскую спальню. Но один из голосов Юнги узнал. Они с Хосоком сидели у самого огня, держась за руки и голова последнего покоилась на миновом плече. Свободной рукой он наливал им ромашковый чай. — Мерлинова борода, вы… — Чонгук, вышедший из спальни, тут же забежал обратно и вернулся уже с шарфом в руках. — Что за мерзость. Чонгук намотал шарф на шею Хосока и сел позади парочки на ковре. — Нечего глазеть, малявки, идите уроки учить, — рявкнул он на других гриффиндорцев и те медленно рассосались по спальням. Когда они остались сидеть втроём, Чонгук тяжело вздохнул. — Не надо было вас туда отправлять… Вы себя видели? — А что такое? — спросил Юнги и оттянул край шарфа Хосока. Следы от зубов и засосы раскрасили его всего. Мин засмеялся и зажал рот ладонью. — Ой. — Действительно, «ой», — подхватил Хосок, осматривая шею Юнги и смеялись уже оба, закончив всё противным сладеньким поцелуем. — Я прошу вас, давайте это прекратим, пока не стало хуже, — прервал их идиллию Чонгук и подсел ближе. — Я ничего против не имею, но вы же парни! А мы в Хогвартсе, тут все про всех всё знают и вас однажды изобьют какие-то отморозки. А родители? Хосок, что они скажут? Ты же старший! — Ты что? — возмутился Юнги, оборачиваясь и едва не проливая чай. — Хочешь, чтоб мы расстались? — Чонгук? — на бедного мальчишку смотрели две пары красных рассерженных глаз. — Нет. Делайте что хотите, но, — он вздохнул. — Мне однажды уже подливали амортенцию. Я знаю, что она делает. А с вами вон что-то точно не так. Вы не счастливы! — Как это нет? — Либо вы оба подхватили какую-то заразу, — предположил Чонгук. — Либо эта амортенция палёная и сработала неправильно. Юнги, ты же зельевар, ну скажи что-нибудь! — Какая амортенция, Чонгук? Ты вообще думаешь, что говоришь? — совсем рассердился Хосок и схватился за Юнги так, будто их собирались насильно разлучить. — Мы любим друг друга. Юнги молчал. У него сильно кружилась голова от криков, не было сил ничего отвечать или хотя бы слушать. Амортенция? Какая… Откуда бы ей взяться? Они с Хосоком вместе уже… сколько? Всегда… И что в этом такого? — Ладно, — Чонгук встал и устало зачесал волосы. — Если по-хорошему не хотите, я вас насильно вытащу из этого состояния. — Проваливай уже, — рявкнул Хосок и отвернулся к камину. Стало ещё холоднее из-за страха потерять Юнги. Мин тоже испугался и потянулся к Хосоку за объятиями. — Я никому тебя не отдам. — И я тебя, — ответил на признание Юнги и они посидели так ещё какое-то время. И ещё. До тех пор, пока лёгкие почёсывания по ноге не стали вызывать у Юнги отторжение. Он сначала думал, что просто устал или что чай оказался каким-то несвежим. Но приступ неожиданной тошноты оказался вызван его перенасыщением Хосоком. Зажав рот рукой Юнги побежал в ванную, где его стошнило, едва он успел склониться над раковиной. Из пустого желудка выходила желчь и что-то мерзко-розовое. Во рту был сладкий землистый привкус, как будто Юнги пожевал листьев из леса и закусил снегом. Мин дрожащей рукой отвинтил кран. Чистившие перед сном зубы гриффиндорцы непонятливо и с опаской смотрели на блюющего в их ванной слизеринца. Прервав свои разговоры, они начали перешёптываться и их шипение усиливалось стократ в воспалённой голове Юнги. Его снова вырвало. — Юнги! — забежал в помещение Хосок и приобнял юношу за плечи, пытаясь понять, как ему помочь. — Что случилось? — Не знаю, — признался Юнги. Он правда не знал, ведь до сих пор всё было нормально. Хосок не помогал тем, что снова касался, но Мин не мог оттолкнуть его. Он хотел трогать Хосока до тех пор, пока не умрёт. — Если вы брали дурь у хаффлпафцев, то больше не советую, — встрял в разговор гриффиндорец с зубной щёткой и пеной во рту. — Да нет, он неё обычно чешуя появляется, — другой знаток возразил. — Хосок, проверь, нет ли у него чешуи! Юнги заткнул уши руками и выбежал из ванной. Он хотел убежать подальше, испытав очень сильный стыд и ещё более сильную боль. Когда слизеринец покинул львиное жилище, то стал дышать спокойнее. Хосок вышел следом, не понимая, что ему делать. —Тебе что-нибудь нужно? — спросил он, погладив Юнги по щеке. — Я уложу тебя спать, если хочешь или… — Я хочу ещё, — повис на хосоковой шее слизеринец и несдержанно поцеловал около уха. Он шептал с лихорадочной дрожью. — Хосок, пошли куда-нибудь, я очень сильно хочу… Я просто умру, если мы не сделаем это снова. Юнги едва не застонал, когда потёрся промежностью о бедро Хосока. Ему было до глубины души плевать на чужие взгляды. Хосоку тоже. Они держались за руки, когда спускались в подземелье. Свет факелов там приобретал зелёный оттенок, сообщая о приближении к слизеринской территории. Юнги хорошо знал всё в этой части замка. Все тайные ходы и скрытые комнаты. Однако впервые ему пришло в голову воспользоваться одним из таких тайников, куда частенько уходили парочки. Предвкушая испытать то, что было с ними в выручай-комнате, юноши дышали загнанно уже на подходе к тайному убежищу. В небольшой кладовой места было совсем мало, но тут был стол и Юнги, подхватив Хосока под бёдра, усадил его на скрипучую поверхность. В темноте они могли видеть лишь сверкающие глаза друг друга. Но и этого было уже достаточно, чтобы просто нащупать губы и вцепиться в них с невосполнимым голодом. — Я никогда никого так не хотел, как тебя, — признался Юнги, получая на свои слова ответ в виде слабого стона. — Я очень хочу, Хосок. — Хорошо, — только и смог ответить Чон между вздохами. Мин стоял между ног Хосока, тёрся о его пах и снимал руками сначала ненавистный шарф, а следом мантию. Рубашка осталась болтаться на чоновых локтях, когда Юнги приник губами к его ключицам, где ещё не было следов от его зубов. Карамельного оттенка соски у Хосока топорщились от холода и возбуждения, Юнги опустил взгляд на то, как пульсировала его грудь в области сердца, как рёбра натягивали кожу. И всё это смущало до головокружения. До ужаса. Юнги глотал слюну, разрываясь между желанием рвануть губами к дрожащей груди и страхом перед собственной неопытностью. В его всё ещё детском мозгу вот так не по-детски вспыхивали зрелые желания. — Юнги, — возбуждённо протянул Хосок, вцепившись в волосы слизеринца, когда тот всё-таки приник губами к его соскам, облизал как конфету и присосался, как будто хотел достать оттуда сладкий мармелад или фруктовую мякоть. Чон поднял Юнги за лицо к себе и поцеловал в губы, по которым за пару минут успел соскучиться. — Что мы сделаем? Я столько всего хочу сделать с тобой, но не знаю как… Юнги смотрел много порно на каникулах, скучал по нему в Хогвартсе. Он много думал о Хосоке, когда на экране мужчины вытворяли самые непристойные вещи. Хотелось побыть сверху, либо подставиться самому, но ещё хотелось попробовать Хосока на вкус. — Ты, это… Давай, может, — Юнги сглотнул и его руки затряслись от волнения, от того, как Хосок смотрел выжидающе из-под опущенных ресниц. Слова путались в паутине смущения и одновременной нетерпеливости, Хосок отвлекал своим уязвимым и при этом готовым на любые действия Юнги видом. — Повернись спиной. — Юнги… То, как Хосок хныкал его имя заставляло Мина полыхать. Он всё ещё был в одежде, всё ещё чувствовал себя странно и едва держался на ногах. Но как только Хосок облокотился руками о стол, выпятив зад, Юнги мигом забыл кто он и что он. Дрожащими пальцами он стащил брюки Хосока вместе с бельём, поцеловал в каждый позвонок до самой поясницы, подумав, что путь вниз подольше обеспечит ему чуть больше уверенности, и сжал пальцами мягкие ягодицы. Юнги не был уверен до конца в правильности своих действий. Он вылавливал из головы то, что видел или о чём читал. Чон снова скулил его имя, переминался с ноги на ногу, а когда язык Юнги крупным мазком прошёлся по ложбинке между ягодиц, то едва не задохнулся от стыда. — Что ты делаешь… — пискнул Хосок и схватился рукой за край стола, на который был повален. — Тебе не нравится? — Юнги отстранился, но Чон лишь замотал головой, прося продолжать. — Я… Можно, да? — Ага. Они больше не пытались друг друга убить в порыве. Юнги был аккуратен, только его пальцы разводили ягодицы Хосока почти больно. Никогда раньше Юнги подобного не делал. Никогда бы не подумал, что его язык способен заставить кого-то скулить, но он вообще, кажется, уже не думал. Он выводил круги вокруг ануса, присасывался к его морщинистым краешкам и не скупился на слюну. Когда он острым кончиком языка проник внутрь, Хосок залился краской и упал на стол всем телом, оттопыривая зад ещё больше. Юнги попытался проникнуть языком глубже, но челюсть сводило от напряжения. В его голове, за неимением опыта, никак не могли уместиться все тех штуки, что но пытался провернуть. Но языком он всё-таки провернул удачно, о чём Хосок сообщил сдавленным стоном. — Юнги, пожалуйста, — почему-то умолял Чон, хотя не знал, что хотел попросить. Ему снесло крышу, когда Юнги спустился губами к мошонке и вобрал её в рот, большим пальцем нажимал на смоченный слюной проход. Ещё немного давления, и одна фаланга проникла внутрь. — Юнги… Так хорошо. — Хорошо? — захлёбываясь слюной и усердием уточнил Мин и подвигал пальцем, вводя его чуть глубже. Хосок прикусил руку, чтобы не закричать, но Юнги навис над его спиной и перехватил запястье, чтобы слышать как Чон его умолял добавить ещё палец. — Скажи ещё что-нибудь, пожалуйста! Только не молчи… Хосок поводил задом, пытаясь поймать тот угол наклона, который заставил его вскрикнуть. Он приподнялся на руках и нашёл губы Юнги, целуя и одновременно постанывая, пока Юнги свободной рукой сдавливал его покрывшуюся испариной грудь и потирался о бедро стянутой брюками эрекцией. Сменив большой палец указательным, он завёл его ещё глубже, но Хосок резко разорвал поцелуй и стал шарить руками по темноте. Юнги на слух понял, что гриффиндорца стошнило в какое-то ведро и он едва не задыхался. Самого Мина бросило в дрожь, он понял, что они оба уже давно покрылись потом, но совсем не от того, что в кладовой было душно или они были сильно возбуждены. Слабость в ногах заставила Юнги сесть на пол и он беспомощно наблюдал за тем, как Хосок подтягивал штаны. — Я не могу так больше, — признался Хосок, судорожно сглатывая через слово. Его горло полыхало от тошноты, лёгкие сдавило, а от давления на виске пульсировала вена. — Мне очень больно… Мне очень больно, блять, что делать? Что вообще с нами происходит? Но Юнги молчал. Он был как будто парализован страхом и жжением где-то в горле. Запах рвоты заполонил всю каморку. Когда Хосок рухнул рядом, они попытались взяться за руки, но ощущения от прикосновения были как удар током. Оба вскрикнули и на этот раз уже Юнги метнулся к ведру. Голова шла кругом, как если бы он сильно напился, предметы то становились серыми, то испарялись каким-то блевотно-розовым дымом. Чон сзади хватал слизеринца за ногу, стонал и тёрся об пол до сих пор не опавшим членом. — Хосок, — на остатках воздуха произнёс Юнги. У него текли слёзы. Закрывая глаза он видел сотни маленьких лиц гриффиндорца, а открывая их встречался с темнотой и розовой пылью в воздухе. — Как это остановить? Хосок рыдал, лёжа на полу, пока Юнги стоял, опершись о полку. — Я больше не могу так, — Юнги и Хосок были друг для друга повсюду, в каждой молекуле кислорода и в каждом фотоне. Это было слишком для обоих. Организм уже переполнен, но жаждет большего. Они как героиновые наркоманы: видели цвета и различали звуки только благодаря дозе друг другу. — Хосок, ты здесь? Первым испарился Хосок. Он вывалился из каморки в слабо освещённый коридор. На часах уже было около полуночи, а казалось, что они в том чулане провели либо секунду, либо дни. Хосок уже не разбирал. Он вытирал лицо рукавом, пока пытался вдоль стены проползти… да хоть куда-нибудь. Шёл, шёл и шёл, слушая шёпот Юнги где-то слева, и справа, и позади. На его шее уже затянулась петля, а сам он болтался в барабане центрифуги. Бесполезно шлялся по коридорам и отмахивался от голосов, диктующих ему умереть, найти Юнги и умереть за Юнги. За того, который дополз едва ли не на локтях до закрытого туалет. Встав на ноги он поскользнулся на мокром полу и чуть не ударился головой о старую раковину. Юнги лежал на спине, вокруг него рябила вода в ледяной заплесневелой луже. А Плакса Миртл наблюдала, болтая ногами в рваных колготках. — А я тебя знаю, — хихикнула она, глядя в пустые раскрасневшиеся глаза Юнги. — Такой странный… Ты что, собрался тут умирать? Даже если бы Юнги хотел ответить, он бы не смог. У него носом шла кровь и заливалась в носоглотку. Мин обессилено повернул голову вбок, чтобы сфокусировать взгляд на прозрачной девочке. Так же прозрачно, как и её голос, в голове звучал смех Хосока. Плакса Миртл тоже смеялась, и выходило, что они оба глумились над Юнги, пока возле его лица вода окрашивалась в красный. Слизеринец отвёл глаза к потолку. Его щёку расчертила скатившаяся к виску капелька крови и там она смешалась со слезой. В голове ничего другого кроме мыслей о Хосоке. О его теле, смехе, глазах… Юнги от этого снова потянуло рвать, но он не мог и пальцем шевельнуть, весь дрожал от холода и сжигающей его изнутри лихорадки. — Я скучаю, — прохрипел юноша. Один его глаз уже полностью заплыл кровью, вены на висках посинели до оттенка незабудок. Было такое ощущение, что лёгкие заплело колючей лозой и она затягивалась, протыкала шипами внутренности. От боли Юнги задыхался. Он хотел биться головой о кафель, кричать и рвать на себе одежду. Но тело больше не слушалось. С дикой болью в каждой его клетке Юнги приходилось справляться молча, как он привык. И в момент, когда всё вокруг порозовело, Мин сказал последнее, на что хватило его сил. — Я так сильно по нему скучаю… Хотелось умереть. Хотелось найти Хосока. Хотелось умереть ради Хосока.