Для художника ты слишком труслив

***

Я никогда не видела его лица, когда мы занимались любовью. Он всегда прятал его либо у моего предплечья, либо утыкался в шею, шумно, учащённо дыша мне прямо на ухо, что поначалу мне даже нравилось. Создавалось ощущение, что это самое близкое, самое надёжное, что я могу от него получить. И какое-то время меня это не беспокоило. Но когда наши совместные ночи превратились в привычку, рутину, в которой вожделение и страсть так и не заняли свои законные места, иногда мне хотелось чуть ли не силой взять его за подбородок и заставить посмотреть на меня. Заставить его почувствовать хоть что-то. Что-то большее, чем пара размеренных, вымученных толчков и шумный выдох после. Это желание было такое дерзкое, совсем мне несвойственное, и, конечно, я бы никогда так не поступила. У меня просто не хватило бы духу. Осознавать, что он лежит рядом со мной, что его влажный, горячий лоб утыкается мне в плечо – уже вверх блаженства. Он был рядом. Он был внутри. Я получила всё, чего хотела столько лет. И, тем не менее, мне просто хотелось увидеть его лицо, когда мы были близки. Но он не позволял даже этой мелочи. Всегда молча, минимум лишнего контакта, без предварительных ласк. Тогда я ещё не знала, что это стандартная процедура у многих людей, и что это нормально – хотеть большего. Что мне мало того, что давал мне Том. Потребовалось время, чтобы признаться в этом хотя бы самой себе. Но он мог же сдерживаться, чтобы сохранять образ – успокаивалась я. Чтобы казаться невозмутимым, сильным, не проявляющим ненужную нежность даже в моменты, когда она так необходима и не будет осуждаться. Но я-то думала, что этот образ будет распространяться лишь за пределами спальни. Не в нашей кровати. Не со мной. Что он будет отыгрывать роль строгого, невозмутимого полицейского лишь у себя на службе. Не в нашем доме. Не тогда, когда мы лежали рядом абсолютно обнажённые. Мои родители всегда целовались, сколько я себя помню. Даже когда мы были маленькими, я частенько наблюдала за тем, как они нежничали на кухне и проявляли свою любовь очень открыто. Редко видела, чтобы они говорили, но им это как будто и не нужно было. Мне всегда казалось, что они понимали друг друга без слов. Я всегда мечтала о том, что когда вырасту, хочу такого же, не меньше. Что это так, как должно быть у всех влюблённых. Эта картинка очень прочно обосновалась в моей голове. Она казалась непоколебимой, почти магической. В ней было столько любви, в которой мне не терпелось раствориться так же. По-настоящему глубоких поцелуев Том себе не позволял. Я даже не могу припомнить, чтобы мы целовались с языком. Никогда его настрой не доходил до такой степени, чтобы как в моих фантазиях – бурно, страстно, без всякой доли стыда. Так, как положено. Несколько раз у меня почти удалось перехватить инициативу, но он в такие моменты всегда ссылался на усталость, когда дело грозило зайти дальше. Этот глубокий поцелуй мне словно нужно было вымолить. Заслужить. Убедить, что оно того стоит. И у меня ни разу не закралось ни одной мысли, почему всё так. Ни одной приближённой к правде мысли. Об этом было страшно даже задуматься. Назад не отмотаешь. Я уже была его женой. Я хотела быть его женой. Хотела ей оставаться и дальше. Я всё думала, что в интимной жизни обороты набираются постепенно. Как заходить в ледяную воду – нужно привыкнуть. Но это работает не так. Не с близостью. Когда жаждешь, когда не можешь надышаться и влюблён без оглядки, хочется нырнуть сразу и с головой, несмотря ни на что. Да, приобретается навык, знание тела другого человека, его потребности, но не желание. Желание ты не можешь развить в себе, если на месте горящих угольков валяются без надобности сырые дрова. Так огонь не зажжёшь.

***

В свои четырнадцать я смотрела на старшего брата Сильвии, как на божество, спустившееся с небес. Он был высоким, подтянутым, с бархатным, глубоким голосом, только-только приобретая взрослые нотки. Постепенно превращаясь в молодого мужчину. Шансов не было. Это я осознавала очень чётко. Кем-кем, а дурой я не была. Тем не менее, я чувствовала жар по всему телу каждый раз, когда его взгляд ненароком косил в мою сторону. Меня словно бросили на сковороду плавиться под этими внимательными голубыми глазами, которые уже тогда таили в себе больше вопросов, чем ответов. Мне смертельно, до дрожи в коленях хотелось запустить пальцы в его курчавые светлые волосы. И даже от одной этой мысли моё тело трепетало, стоило представить, что я и впрямь это делаю. Это безумие. Я даже взгляда не могла выдержать. Прикоснуться – всё равно, что дотронуться до солнца. Невозможно и невыполнимо. Но моя фантазия гналась вперёд, ввысь, несмотря на то, что все шансы указывали на то, что сгореть – самое вероятное, что может со мной произойти. — Я говорила ему миллион раз стучаться, прежде чем заходить. Ничему не учится. Сильвия бурчит, потому что Том ворвался так неожиданно, без стука, как вихрь, ураган, сметавший всё на своём пути. В животе всё перевернулось, стоило ему оказаться на пороге. Но уже через минуту он выбежал и так и не нашёл потерянную рубашку, за которой заскочил без стука. Я всё смотрела на дверной проём. Всё ещё ощущала уже привычное тепло, рассекающее по рукам, переходящее вниз. Я сжала свои ноги вместе посильнее в надежде на то, что Сильвия сделает вид, что ничего не заметила. — Чёрт с ним. О чём мы говорили? Сильвия возвращает взгляд на журналы, которые мы листали до Тома. До того как его появление всколыхнуло во мне всё то, что страшно было оформить в слова. Я чувствовала, как всё дрожит во мне, и эта дрожь была пугающей. — Мэрион? Ты меня вообще слушаешь? — Да? — Мой язык распух, но усилием воли мне удаётся произнести чётко: — Прости. Конечно, слушаю. Ты говорила про новую коллекцию. Тебе определённо стоит купить это платье. Оно тебе пойдёт. Тебе всё идёт. Сильвия щурит глаза и уже тогда всё расставляет по местам. По полочкам, ясно, чётко, безжалостно. Её не проведёшь. Она прекрасно всё понимает. — От него одни неприятности. Поверь мне. Лучше и думать забудь. — Я и не... — Вот чему я на самом деле удивлюсь, так если Том перестанет валять дурака и займётся чем-то интересным. Найдёт себе кого-то интересного. А так плавает только целыми днями, какой в этом прок. Даже спустя годы у него останется эта привычка. Он будет плавать каждое утро даже в свои 63 года, не изменяя этой традиции, несмотря ни на что. Даже на следующее утро, спустя годы, после того, как полиция забрала Патрика, утром он всё равно пошёл в бассейн. Даже когда весь его мир мог рухнуть, что-то прочное, стабильное должно было оставаться. И в воде, в её пучине, он находил эту стабильность. Для меня так и оставалось загадкой, как вода, эта глубина, тёмная, загадочная, могла быть прочной. Я не могла ей довериться, как бы Том ни пытался привить мне свою любовь. Плавала я всё так же отвратительно, напоминая тонущую собаку, несмотря на все его попытки научить меня. — Лучше давай вернёмся к тому, на чём мы остановились.

***

«Я всегда знал, что она способна на что-то достойное». Всю службу Тома, всё время его подготовки к работе полицейским, пока он был вдали от меня, я прогоняла в голове эту фразу. Я выдумала её, потому что мне казалось, что это мог бы сказать Том, когда вернулся домой и увидел, чего я достигла. Я миллион раз представляла его на пороге своего дома, возмужавшего, повзрослевшего, смотревшего таким взглядом, от которого у меня подгибались бы коленки, точно так же, как в детстве. Он и правда появился. И правда возмужал. Вот только того взгляда я не заметила, как ни пыталась себя обманывать. Но тогда у меня из-за волнения от его неожиданного визита пересохло в горле, и единственная мысль, которая пролетела, словно молния - он здесь. Он вернулся. Он пришёл навестить меня. Значит, меня он не забыл. — Так когда ты выполнишь своё обещание и научишь меня плавать? Я сама себе удивляюсь. Откуда столько уверенности, столько игривости в голосе? Мои руки дрожат, но, видимо, его вид, его появление всё перевернуло внутри. Даже моя стеснительность стушевалась под его взглядом. Он должен понять, что я изменилась. Что мы оба повзрослели. Внешне, внутренне. Наши желания повзрослели вместе с нами. Моё желание видоизменилось. Теперь, видя его перед собой, я точно знала, чего хочу. После трёх лет разлуки я осознавала это, как никогда чётко. Для двадцатиоднолетней меня было ясно как день, что я влюблена в него. Так отчаянно, что, несмотря на весь страх и боязнь отказа, первый шаг делаю именно я. — Ты так и не научилась плавать? — он усмехается. — Я совсем забыл об этом. Именно я первой прошу его об этой услуге, которая была самым очевидным и не самым гладким предлогом. Я осознавала, что выгляжу, должно быть, жалко, и что он непременно откажет мне. Это же просто смешно. Это шутка. Но он с усмешкой, вечно со своей полупечальной усмешкой, согласился удивительно легко, будто ему это ничего не стоило. — Всё ждала подходящего случая научиться. И подходящего учителя. Шансов не было. Но, как оказалось, это было лишь начало.