Для художника ты слишком труслив

***

— Старая потрёпанная ворона. Мой голос полон лёгкого раздражения и лишь самую малость игривости. Почти незаметно. Самую каплю. Он ошарашенно смотрит на меня, будто не верит, что я произнес это. Что полицейский вообще может разжать свой рот и выдать что-то подобное про безобидную старушку. Это ведь не по протоколу. И в этом удивлении словно проскальзывает облегчение. Да, может. Чёрт возьми, ещё как может. Позже он говорил мне, что это было первое, что он отметил во мне. Что я не такой, как остальные полицейские. Что я не похож ни на кого другого. Лестно, но, думаю, дело в нём самом. В Патрике. Это он имеет удивительную способность вытаскивать из закоулков души человека нечто такое, что пылилось там годами. Раскрывать тебя с такой стороны, с которой страшно самому на себя посмотреть. Патрик. Его имя я не произносил уже очень много лет. С тех пор, как Мэрион привезла его в наш дом, я бросил ему лишь «она обустроит тебя», даже не глядя в его лицо. Лицо постаревшее, исхудавшее, после удара болезненно серого цвета, но между этими глубокими морщинами всё ещё можно было разглядеть черты того Патрика, которого я хранил в своей памяти все эти годы. Не прошло и дня, когда бы я ни думал о нём. Ни разу его имя не было произнесено в нашем доме. С тех пор, как всё развалилось безвозвратно, с тех пор, как его обвинили в гомосексуализме, с тех пор, как прошёл суд, как Мэрион узнала всё, Патрик Хейзлвуд превратился в призрак. Но когда я встретил его в первый раз, когда он обратился к первому попавшемуся полицейскому и по (не)счастливой случайности наткнулся на меня, я даже не подозревал, кем он станет для меня. Кем я стану для него. Что нас будет связывать. Я смотрел на него с плохо скрываемой усмешкой, потому что это было мило. По-человечески, по-глупому мило, что он решил помочь той ворчливой старушке, наверняка, опаздывая на работу. Но он потратил на это время, и это было первое, что я отметил в нём. Его глаза осматривали меня сверху вниз, будто никогда он не видел полицейского раньше. Словно я был ожившая для него диковинка, и это чувство было малость неприятное. Было неловко и хотелось отвести глаза. — И часто вам попадаются подобные бабульки? Должно быть, ужасно выматывает бегать на подобные вызовы, вместо того, чтобы гоняться за настоящими преступниками. Бог знает почему, но я доверительно признаюсь: — Я ещё не был на серьёзных заданиях. Ну, вроде ограбления или нападения. Я совсем недавно поступил на службу. Моё сердце делает толчок, когда уголки губ этого мужчины слегка приподнимаются вверх, а голова наклоняется чуть вбок. Он осматривает меня с искренним интересом. — Это же отлично, что вы вне опасности. — На этой работе не заслужишь уважения, пока себя не проявишь. Так что я был бы не против попасть в парочку передряг, вместо того, чтобы безвылазно дежурить в той будке. Я автоматически указываю головой на свой пост, полицейскую будку, к которой он и подбежал за помощью. Абсолютно ненужной в данной ситуации. Мне нужно возвращаться на своё место. Оторвать глаза от этого мужчины. Но вместо этого он протягивает мне свою ладонь, которую я тут же на автомате пожимаю. Мягкая. Тёплая. — Я Патрик Хейзлвуд. Рука сжимает так невесомо, без всякого давления, но в голову мне словно что-то выстреливает. И руку я тут же, как при опасности, отдёргиваю. — Том. Том Бёрджесс. Намного позже, когда мы уже стали с ним близки, он рассказал мне, что в тот день этот случай, мимолётный, незапланированный, не отпускал его и крутился в его голове без остановки. Как и у меня. Что позже он специально ходил по этой улице в надежде снова наткнуться на меня на своём рабочем месте. Что искал повода увидеться со мной и пожать руку вот так же – легко, едва ли касаясь пальцами. Обжигаясь изнутри от этого касания. Мне хотелось того же. Весь день тогда я думал об этом странном, забавном случае. И вспоминал его ладонь в своей руке. Тёплые, мягкие пальцы, которые сжимали с лёгкостью, без нажима, без нужды что либо доказать. Как и он, я ходил по этой улице и надеялся выхватить его взглядом, как бы странно и нелепо это ни казалось со стороны.

***

Я понимал, что ловлю каждое его слово. Что проглатываю любое его малейшее изменение в голосе. Что вслушиваюсь в тон, когда он обращается ко мне. Мне не было страшно показаться глупым, невежественным. Он всегда реагировал очень достойно, когда я переспрашивал какие-то мелочи, которые он, должно быть, знает уже тучу лет. В ответ он задавал мне вопросы, связанные с полицией, чтобы заставить почувствовать себя на одном с ним уровне. Что мои знания тоже чего-то заслуживают, и я не выпавший из гнезда птенец, без малейшего опыта, без единой дребезжащей собственной мысли в голове. По сути, моя голова гудела от переизбытка мыслей после наших встреч. Это захватывало, будоражило, заставляло запутываться в нитях мыслей, как в лабиринтах, и терпеливо, настойчиво доискиваться ответа. Мне не было страшно показать, что я чего-то не знаю. Мне было страшно, что он увидит, что я чувствую. Я замечал за собой, что когда он говорит и смотрит в упор на меня, я чуть ли дыхание не задерживаю, и прихожу в себя только уже когда воздуха в груди не достаёт. Моя грудь вздрагивала, набирала кислород, а Патрик с мягкой улыбкой продолжал, как ни в чём ни бывало. Будто он не замечает того, как заторможено, завороженно мои глаза следят за движением его губ. Как он облизывает их кончиком языка, вызывая во мне горячее томление, которое я просто не мог проконтролировать, но очень пытался скрывать. Безуспешно. Он был слишком умён, чтобы не понять. Не заметить. Он ведь замечает буквально всё на свете. Мне было страшно самого себя. Но ноги вели безукоризненно, два раза в неделю, чётко минута в минуту к его порогу. Он рисовал меня уже три недели, и с каждым приходом в его дом, в его студию, я запрещал обращать своё внимание на то, как естественно это кажется. Видеться с ним – привычно. Слушать его плавный, размеренный голос, рассказывающий десятки никогда не заканчивающих историй – важно. Это важно. Настолько, что я уже не могу представить, что произойдёт, когда он закончит мой портрет. Мне хотелось вскрикнуть ему, чтобы так не торопился. Чтобы растягивал процесс написания картины, потому что, пока он пишет – у меня есть повод. Пока он занимается этой выставкой обычных людей, у меня есть алиби. — Интересно, о чём ты так глубоко задумался? На картине выйдешь очень хмурым, если не перестанешь. Голос едва различимый, ему не нужно говорить громко. В комнате раздаётся лишь тихое, лёгкое шуршание кисти по бумаге. И моё бьющееся сердце, которое оглушительно звенит у меня в ушах. — Сколько обычно у тебя занимает написание картины? Не торопись. Бога ради, води рукой помедленнее. — Зависит от многих факторов. От недели до нескольких лет. Он видит, как взлетают мои брови – я забываю, что мне нельзя двигаться. — Не бойся. Наш портрет почти готов. — Замечательно. Жаль, что ты не позволяешь мне взглянуть на него. Рука Патрика замирает на мгновение над холстом – он бросает более длинный, чем его обычные пару секунд взгляд и говорит: — Боюсь, твоё мнение может повлиять на моё видение. Тебе придётся подождать, Том. Моё имя выплывает так естественно, легко, и оно звучит идеально. В его устах всё звучит идеально. Мне хочется услышать его снова. Хочется попросить произнести его ещё разок, более медленно, тягуче. Почти на выдохе. — Моё мнение? Что оно может изменить? Ноги немеют, но мои глаза пригвождены к его рту. Каждое слово. Я не хочу пропустить ни единой фразы. — Очень многое. Обычно трудно угодить натурщикам. Особенно таким красивым. Им всегда кажется, что художник недостаточно уловил их красоту. Они забывают, что у художника своё представление о том, кто прекрасен, а кто нет. Некоторым людям трудно столкнуться с реальностью и посмотреть на себя со стороны, глазами другого человека. Они разочарованы тем, что видят. Моё дыхание застревает в глотке, и мне кажется, что я начну задыхаться прямо здесь, при нём. — Я не разочаруюсь. Я уверен. Когда мне было позволено, наконец, размять ноги и встать, я чувствовал лёгкое покалывание. Мои пальцы чуть дрожали, а в животе тёплыми волнами перекатывалось возбуждение. Я понимал, что и боюсь, и жажду того, чтобы он заметил. Мне нужна его помощь. Сам я ни за что не сделаю этот первый шаг. Когда его колено соприкасается с моим, у меня темнеет перед глазами. Он говорит так небрежно и почти не замечает, как бедро прижимается к бедру. Он продолжает говорить, потому что хочет, чтобы первый шаг был мой. — Том. В какой-то момент его голос стихает до шёпота. Губы чуть приоткрываются, и я, словно убаюканный, заколдованный его голосом, моим именем на его языке, выгибаю спину навстречу ему. — Пожалуйста, только не говори ничего. Мне кажется, что его голос умоляющий. Но это не может быть правдой. Он не может нервничать. Он не может бояться, что я оттолкну его. Он меня боится? Его пальцы прикасаются к моему рту, прикрывая его. Но я ведь ничего не говорил. Я бы не посмел. При всём здравом смысле, который что-то сумасшедше, предупреждающе кричал мне в голове, у меня просто больше не было сил его отталкивать. Не тогда, когда подушечка большого пальца гладит нижнюю губу, чуть оттягивает. Трогает снова. Я не выдерживаю первым, как он и хотел. И от этого не чувствую ничего, кроме чистого восторга. Я не мог оторваться от тела, которое, я думал, мне и во веки веков будет недоступно. С нескрываемой жадностью я вбирал в рот каждый его палец, дотрагивался мягким, влажным языком и чувствовал, как дрожит его ладонь перед моим лицом. А это всего лишь палец. Страшно представить, что будет позже. Страшно, но невероятно раздразнивает воображение. Изнутри жгло огнём, но я посасывал неторопливо, растягивая удовольствие, мучая самого себя этой неторопливой пыткой. Если я оторву свои губы, свой язык, зубы от указательного, безымянного, среднего пальца, я развалюсь на части. Я не могу остановиться. Я не хочу, чтобы он заставлял меня останавливаться. Но он и не думает это сделать. Патрик дышит шумно, глаза расширены то ли от ужаса, то ли от восхищения, и мне хочется верить, что от восхищения. Ещё никогда мои действия, странные, страстные, такие порывистые, не ловили такой реакции. Тонкая ниточка слюны почти незаметно мелькает между моим ртом и его указательным, и я прикусываю мягкую подушечку зубами совсем несильно. Меня трясёт, сколько любви в этом простом жесте, и зубы из-за этого впиваются сильнее. Какой любви, Том, боже, очнись. Я чувствую, как его рука в ответ сжимает моё бедро сильнее, почти касаясь члена. Пара сантиметров. Моё тело вибрирует от этого сжирающего желания, ведь я знаю, что будет дальше. Он тоже это прекрасно знает. Он хочет этого. Возможно, ещё даже раньше, чем я сам это понял. — Я никогда не делал этого раньше. Его улыбка мягкая, покровительственная, и слова выходят из меня легко. Как нож входит в растаявший кусочек масла, податливый и размякший. Я сам едва не растекаюсь перед ним. Ещё чуть-чуть и я начну умолять. — Ну конечно. Ничего другого я и не ожидал. Том, — он дотрагивается до моей щеки, привлекая всё моё внимание на себя. Оно и так всё его. Весь я - его. — Ты удивительный. Я не устану тебе говорить об этом. От его поцелуев у меня кружится голова, и поза такая неудобная - вполоборота, поджав одну ногу под себя. Я могу проявлять инициативу? Я не успеваю обдумать эти жужжащие в голове мысли, как одним пружинистым рывком я перебрасываю свою ногу и сажусь на его колени, чтобы было удобнее. Его взгляд. Этот взгляд я помню до сих пор. Эти пару секунд до того, как мой рот ненасытно накроет его снова. Взгляд, будто время остановилось, и ничего неважно в этом мире. Никто другой неважен в нём. Я понимаю, что по комнате разносятся жаркие, едва ли придушенные стоны, и что они принадлежат именно мне. Что это я издаю такие звуки, которые вынашивал в себе слишком долгое время и не позволял им прорваться сквозь крепко сжатые зубы. И когда его рука водит по возбуждённому, истекающему от смазки члену быстрее, когда я буквально слизываю его вздохи, мне уже совершенно плевать, насколько громко я себя веду. Его рука сжимает сильнее, и я едва не скулю в его приоткрытый рот. Возбуждение такое острое, болезненное, освобождает меня, и я отпускаю те последние здравые зачатки мыслей, что так, наверное, нельзя. Он даже дрочит в духе Патрика. Бережно, неторопливо, словно и это простое действие превращает в произведение искусства. Заставляя себя почувствовать ценным экспонатом. Словно каждый полуоттенок, каждый полувздох таит в себе тысячу подводных камней. И я чувствую, что горю, натурально горю под его прикосновениями, от его быстро стучащегося сердца, пробивающего грудную клетку. И целую сильнее, так, будто больше испытать подобное у меня уже шанса не будет.

***

Впервые в жизни я столкнулся с таким страхом. Безудержным, паническим, охватывающим всё тело в оковы. Я не мог вдохнуть, не мог нормально работать. Не мог не думать. Всё, что я видел перед глазами – его прикрытые, закатывающиеся от наслаждения глаза, и корил себя за то, что натворил. Мне всё время казалось, что все вокруг знают. Что все в курсе того, что я сделал. Что я вижусь с мужчиной. Что я сплю с мужчиной. И получаю от этого удовольствие. Такое, которое никакая женщина не смогла бы подарить. Что когда на работе кто-то задерживает взгляд на несколько минут дольше, я под прицелом. Я ощущал себя живой мишенью, движущейся с невероятной скоростью, лишь бы по мне нельзя было попасть. Но рано или поздно они всё равно попадут. Они – хищники, а я не смогу бегать вечно. И я делал всё возможное, чтобы убедить себя в том, что это единоразовое удовольствие. Развлечение, которое многие мужчины на своём жизненном пути себе позволяют. Один раз. Это можно списать на помутнение. Это же Патрик. Он способен заговорить язык так, что ты потеряешь счёт времени, потеряешь ощущение реальности происходящего, и оглянуться не успеешь, как творишь то, за что потом будет стыдно. Страшно. Тревожно. В большей степени из-за того, что хотелось повторить. Что это совсем, ни на грамм не отдавалось с отвращением, которое должно было появиться из-за всего, что мы делали с ним в тот вечер. Все говорили об этом с отвращением. Даже простой разговор вызывал омерзение, отпечатывающее на лицах любого, кто произносил подобные фразы. А у меня ничего. Внутри ничего и близко схожего на это. Стоило мне вспомнить его руки, места, где они касались меня, как они касались, моё горло сдавливало от осознания пугающей правды. Мне не нужно было её произносить вслух. Но от этого не становилось легче ни на секунду. Злость от отчаяния, от ощущения загнанности в тупик, от своего желания, неутолённого, сдерживаемого, превращала меня в того, кем я не хотел становиться. Я едва себя контролировал, едва соображал, и когда нужно было выполнять свою работу, всё, о чём я мог думать – как моё тело двигалось навстречу ему. Оно делало это машинально, без малейшей подсказки извне, без всякого закреплённого опыта. Я даже не думал, что оно способно на такое. Это был я и не я в то же самое время. И это осознание своей оторванности, непонимания собственных чувств толкало меня глубже. Дальше. Больше. Я знал, что не удержусь от того, чтобы не прийти к нему. Со всем своим багажом злости, невыплеснутой боли и мольбы. Только лишь о чём молить я пока не знал. Умолять его остановиться, отпустить меня? Или никогда не отпускать?

***

Она плавает поразительно ужасно. Удивительно, как такой простой навык Мэрион, казалось, просто не дано освоить. Но больше всего меня умиляет то, что она не сдаётся. В ней есть стержень, характер, который не нужно выставлять на всеобщее обозрение каждый божий день. Не нужно, как Сильвии, устраивать истерики, чтобы доказать свою правоту. Не нужно кокетничать, гримасничать, чтобы подчеркнуть женственность. Она в меру женственна. В своей, особой манере. И красива в своём незнании этой красоты, не умении её применить. Кого-то это отталкивает. Мне это кажется до безумия искренним и ценным. Если бы всё было чуточку по-другому, если бы наша жизнь была проще, всё сложилось бы замечательно. Если бы я был другим. И не испытывал то, что есть во мне. То, что мне не подвластно. Ни одна Мэрион, ни она другая девушка не способна вычленить из меня этот недостаток, который портит общее впечатление. Сильвия как-то сказала мне, что я завидная партия. Я не уверен. Сказала, что из меня выйдет идеальный, типичный муж и неплохой, очень совестливый полицейский. Сомневаюсь. Сама мысль, чтобы стать кому-то мужем, скрепить себя узами на всю оставшуюся жизнь, казалась до нелепого абсурдной. Связать-то себя можно лишь с женщиной. Но я знал, что рано или поздно это придётся сделать. Что рано или поздно мне нужно показаться с девушкой. Нужно сделать эту девушку своей женой. От этих мыслей хотелось бежать, сломя голову. Они давили, заполняли меня изнутри, распирали жестокостью и безвыходностью ситуации. Ты можешь жаловаться на судьбу, сколько влезет, но затем ты намотаешь сопли на кулак и сделаешь то, что должен. И о большем мечтать не посмеешь. Каждый заплыв давался всё труднее, потому что в какой-то момент меня ослепила мысль не выплыть. Остаться там, на глубине. Где нет проблем. Где нет боли. Прозрачная, окутывающая со всех сторон вода. Всё смывающая, всю грязь и все грехи. Но потом появился он. Из-за этой чёртовой старушки, которую едва не сбила машина. Этот парень, мужчина, который смотрел на меня, как будто я свалился с луны, хотя абсолютно ничего во мне не было примечательным. Но он заглядывал мне в рот так, что мне было неловко произнести хоть слово. Любое слово. Он делал его значимым. Заставлял почувствовать себя таким весомым, важным. Любимым. Что пугало сильнее всего и, к несчастью, притягивало сильнее всего. От этого уже невозможно было отказаться, и если злостью можно было прикрываться первые три недели после нашей ночи, то позже, в холодной, ясной голове накрывало осознание похлеще – ты подсел на него. И тебе мало. Тебе всегда будет мало. Нужно научиться довольствоваться малым, потому что на полную катушку тебе разгуляться никто никогда не позволит. И именно эта мысль испугала меня больше остального. Что я действительно могу больше никогда его не увидеть. Не почувствовать того ощущения, которое он разбудил во мне. Потеряю то единственное, что по-настоящему заставляет меня ощущать себя живым. Не бракованным. Цельным. Нормальным. Каким бы безумием это ни покажется, стоит мне обронить хоть слово. Хоть намёк. Но я молчу. Я всегда буду молчать. Это единственный выход. Это обезопасит его. Это позволит мне поверить в иллюзию того, что это нормально. Что я нормальный.

***

Я злюсь, потому что так безопаснее всего показать всё, что накопилось внутри. Я не могу рухнуть перед ним на колени и умолять его простить меня. Впустить меня обратно. Я могу. Я хочу. Но это попросту невозможно. Это не сыграет никакой роли, если он не хочет того же, что и я. Я едко, колко бросаю ему фразы, чтобы не было заметно, как вспотели и задрожали мои руки в карманах. — Разве тебе не нужно хотя бы закончить картину? Он спокоен. Почему он всегда такой спокойный? — Если это то, что ты хочешь. Я могу закончить твой портрет. — Но ты хочешь этого? Он молчит и ждёт, пока я выключу в себе своего внутреннего дотошного полицейского. Свой тон, напоминающий цербера, сорвавшегося с цепей. Мне не удаётся разыграть эту карточку. Он видит меня насквозь. — Том… — Нет, — я прерываю его, — ответь на вопрос. Есть ли хоть доля правды в том, что ты говорил? Или ты просто хотел получить в своё распоряжение моё тело? Он кривится. Звучит ужасно. Но и чувствуется так же. Я специально бью словами, как при поединке, хотя он даже не защищается. Он обезоружен, хладнокровен. Несмотря на моё заведённое состояние, я тоже ощущаю себя голым. Мне нечем перекрыть уродскую, жестокую правду. Я пришёл. Разве нужно что-то доказывать ещё? — Всё совсем не так. — Это ведь просто подвох, правда? Чтобы заманить меня к тебе. Чтобы я сам добровольно летел к тебе по первому зову. Сработано идеально. Вот он я. Его тело отталкивается от дивана, словно его ужалили. Мои слова его ужалили. И тон. Он его ненавидит. — Том, это не то, что я хотел. Точнее... Не совсем так. Слабенько, особенно при его словарном запасе. Где сейчас он растерял всё своё красноречие? Его рука осторожно тянется к моему локтю, но замирает в нескольких сантиметрах, так и не касаясь. Он опускает глаза, признавая, что всё это – спектакль. — Выставка есть? Или ты рисуешь меня просто ради развлечения? Его глаза лихорадочно, виновато решаются столкнуться с моим ледяным взглядом. Сердце сдавливает от того, что вся моя бравада – всего лишь бравада. Мне всё равно на выставку. Я хочу, чтобы его рука рискнула и коснулась меня, как положено. — У меня и правда была такая идея. Но начальство забраковало её, так что никакой выставки не будет. — Но ты всё ещё просил меня приходить к тебе. Он кивает, не отводя глаз с моего лица. От этой бесполезной злости я чувствую себя выжатыми лимоном. Я подхожу чуть ближе. — Ты с самого начала знал, что так будет? Что всё закончится так? Он закусывает изнутри щеку, взвешивая в голове лучший вариант – правда, от которой уже не отмоешься, или ложь, после которой я сто процентов уйду. — Я надеялся, что ты придёшь. Это всё, что я могу себе позволить, Том. Только лишь надеяться. Он выбирает правду, которую я пытаюсь переварить в голове, когда ощущаю руки, сжимающие мою поясницу. И губы. На каждом участке своей шеи, подставляясь, открывая ещё сильнее, едва стоя на ногах от тех поцелуев, которыми он жарко покрывает моё лицо.

***

— Она тебе нравится? У меня нет времени на прелюдии, нет времени разыгрывать вежливость. Мэрион станет моей женой, я это знал наверняка. Выхода просто не оставалось. Но знать, что Патрик её не одобряет, было бы настоящей пыткой для меня все оставшиеся годы. Поэтому я, запыхавшийся, с пугливо стучащим сердцем, дрожащий, как продрогший щенок, врываюсь в его квартиру, как только он открывает входную дверь. — О чём ты говоришь? Два часа ночи, и Патрик смотрит на меня непонимающе, заспанно, совершенно без энтузиазма и желания говорить о Мэрион. Но это единственное, что меня волнует сейчас. Завтра я сделаю ей предложение. И я умру, если не узнаю, что он думает об этом. Позволяет ли он. Будет ли он смотреть на меня так же, как смотрел до этого? Как смотрел с первой нашей встречи. — Том, прошу тебя. Хотя бы зайди внутрь. — Ты ответишь на вопрос? Патрик как назло медленно закрывает дверь и хмыкает с сарказмом: — И снова этот полицейский тон. Я на допросе? Я чуть остываю, сразу же сбавляя обороты. Но сердце бьётся в глотке, и стоять на месте кажется невыносимым. Я как гиперактивный ребёнок сейчас из кожи вон выпрыгну, если мне не дадут то, чего я хочу. Но уже спокойнее, мягче я снова спрашиваю: — Мне это очень важно знать. Пожалуйста, ответь. Только честно. — Мне нужен кофе. Сейчас два часа ночи, Том. Я едва что-то соображаю. Дай минутку. Я постукиваю пальцами по столу, а нога тревожно дёргается как при нервном тике. Мне страшно представить завтрашний день. Завтрашнее свидание с Мэрион, на котором, она ещё не знает, я сделаю ей предложение. Я его сделаю в любом случае. Даже если Патрик сейчас резанёт своей правдой, которую я сам вытряхиваю из него. — Почему ты вообще спрашиваешь меня об этом? Тебе ведь с ней жить. Тебе с ней спать. Ты думал об этом? В панике я чувствую, как от нехватки кислорода, моё горло сжимает тисками, и двигаю губами без единого звука. Это я на допросе. Я чувствую себя приговорённым к пожизненному заключению. И от желания сбежать без оглядки кружится голова. Патрик становится ближе, и, кажется, читает мои звенящие мысли, как открытую книгу, которую он уже дочитал до дыр. Его рука касается моего локтя, но мои глаза по-прежнему на уровне его груди. Ещё страшнее, чем завтрашний день, это поднять на него взгляд. И увидеть там всё, что меня так пугает. — Я уже кажусь подозрительным. Меня неоднократно спрашивали о том, когда я найду себе полицейскую жену. — Тебе двадцать два всего, они издеваются? Я качаю головой и говорю тихо: — Всё совсем по-другому, когда ты работаешь там, где я. У нас и моложе парни уже обзавелись семьями. У некоторых уже есть дети. Всё должно быть белее белого, понимаешь? Во второй руке он держит кружку с горячим кофе и спрашивает очень легко, отпивая так беззаботно, будто его это касается меньше всего: — А ты её вообще любишь? Хотя бы уважаешь как будущего партнёра? Мне хочется закричать, что речь сейчас не обо мне, что я хочу знать, что он думает обо всей этой катастрофической идее, но ирония в том, что дело как раз-таки во мне. Что я являюсь этим связывающим звеном, которое невольно объединяет нас всех. Делая ситуацию ужасающе безвыходной. — Мэрион замечательная. Я знаю её с детства. — Я спросил не сколько ты её знаешь, а любишь ли ты её? — Патрик, что мне сказать? Она мой друг. Единственный, пожалуй. Я ей доверяю больше, чем кому бы то ни было. — Но не настолько, чтобы рассказать правду? Я открываю и закрываю рот, так не издавая ни звука. Патрик видит, что я шаге от истерики. Что я сдерживаюсь из последних сил, которых становится всё меньше и меньше. Конечно, Мэрион не заслуживает этого. Но моей наивной, напуганной душе, сжатой со всех сторон долгом, работой, страхом потерять всё, все возможности и перспективы, это казалось единственным выходом. Кружка с тихим звоном опускается на стол, а ладонь Патрика приподнимает моё лицо за подбородок. Я шумно выдыхаю через нос, когда его глаза, печальные, убитые, но чётко выражающие всё происходящее, дают мне тот ответ, на который я рассчитывал. Он говорит ровно то, что я хочу услышать. В чём я нуждаюсь сейчас. — Она отличный вариант. Сделай то, что должен. Наутро я опоздал на работу, наверное, первый раз за всё время. Мне выписали штраф и устроили адскую взбучку, но мысленно я был очень далеко. Сегодня этот день. Сегодня я сделаю то, что должен. Но в моей голове прокручивались моменты прошедшей ночи, которую я провёл с ним. Всю ночь. Такого я не позволял себе никогда. Всегда возвращался домой, не давая доступ, не поощряя подобные вещи, не привыкая к ним. Но я не мог заставить себя двинуться в сторону порога. Не мог переступить входную дверь и уйти от него, когда я понимал, что будет дальше. Что я могу больше никогда не прикоснуться к нему так, как делал это ночью, не поцеловать так, как ночью, и не отдаться ему так, как я знал, хочу отдаться именно ему. Было больно, несмотря на всю длительную подготовку со стороны Патрика. Его терпение окупило лишь часть дискомфорта, но когда я почувствовал, как он двигается во мне, как его член медленно, неспешно заполняет меня, боль пронзала каждую клеточку моего тела, и я думал, что это отличное наказание для такого, как я. Для того, что я хочу сделать. Но мучить себя долго не получилось при всём желании. Когда тело немного привыкло, когда Патрик подхватил мою ногу в колене, и толкнулся внутрь сильнее, я почувствовал, как волны вибрации, наслаждения обволакивают с головы до ног. Его руки крепко придерживали меня за бёдра, скользя по вспотевшей коже, толкаясь глубже, задевая нужные точки, которые я понятия не имел, могут во мне открывать такие невероятные эмоции. Я видел, как по его рукам ходят мурашки и трогал их кончиками пальцев, в абсолютно бессмысленном желании поймать их и забрать себе, чтобы у меня навсегда осталось хоть какая-то частичка Патрика. Я прокручивал в голове каждый его взгляд, который он бросал на меня, проверяя, всё ли в порядке. Всё далеко не в порядке. Порядок – это магическое слово, в которое я больше не верю. Но ощущая его тело, тяжёлое, напряжённое, сливающееся с моим в обоюдном желании, сгорая в этом желании, я не думал о порядке. Я думал о том, насколько великолепно ощущается осознание, что он так близко. Ближе, чем только можно себе вообразить.

***

Я помню день свадьбы, будто он был вчера. Будто не прошло больше сорока лет, и после этого торжества не произошла уйма вещей, которые я уже был не в силах исправить. На мне был костюм, идеальный, дорогой, сделанный как раз по моей фигуре. В нём было так много лоска, что я ощущал себя пластиковой куклой, выставленной напоказ. Костюм, который с бесконечными спорами оплатил Патрик. Стоя в проходе у алтаря, ощущая на себе десятки любопытных глаз, я не мог сосредоточиться ни на чём, кроме осознания, как тесно мне в нём. Как он сковывает каждое моё движение, и как тяжело даётся каждый вздох, несмотря на то, что каждый сантиметр подогнан идеально. Я ощущал себя вне своего тела, и происходящее не могло происходить со мной. Я не сталкивался глазами с Патриком, потому что боялся, что мой голос откажет. Что в самый ответственный момент я не смогу повторить клятву и не произнесу пресловутое «Согласен. И в горести, и в радости». Я ощущал себя предателем. Я ощущал себя пустой матрёшкой, с множеством лиц, образов, и пустым содержанием. Крути, как хочешь, но когда добираешься до середины, осознание собственной ничтожности заполняет чернотой. Пусто. Пусто. — Ты уже уходишь. В ушах звенит от настойчивых, лишь частично искренних поздравлений, и выйти на улицу, подкурить сигарету казалось верхом блаженства. Всё внимание было приковано к невесте, чему я не мог не нарадоваться. Мэрион и правда выглядела чудесно. Патрик бросает взгляд на церковь, в которой несколько минут назад я связал себя узами брака. Возможно, когда я мыслю такими категориями, я слишком много перенимаю у него, но его глаза сейчас напоминают мне спокойное море после шторма. Стихия забрала своё, и теперь великодушно даёт передышку перед тем, как разразиться с новой силой. Слишком поэтично для такой простой эмоции, как боль. — Ты уж прости, поздравлять не буду. Такое даже мой подвязанный язык не повернётся сказать. — Прости. Это не имеет никакого смысла. И тем не менее. Прости. — Перестань. Я сам подталкивал тебя к ней. Лучше она. С ней я могу быть за тебя спокоен. Но он никогда не позволил бы себе произнести свою мысль вслух. К Мэрион не было ревности. Поэтому Мэрион – идеальный вариант в его глазах. Поэтому подсознательно я и выбрал её. — Я умираю, как хочу поцеловать тебя сейчас. Всё должно быть по-другому. Но по-другому никогда не будет. И с этой мыслью нужно просто примириться. Как в армии, когда тебе отдавали приказы, в логичности которых ты не сомневался, не размышлял, стоит ли тебе их выполнить. Так вопрос никогда даже не стоял. — Это будет самое безрассудное твоё решение, — и спустя пару секунд, уже тише: — Ты выглядишь великолепно. Убийственно это признавать. Он сейчас уйдёт. Свою часть он выполнил. Отыграл роль шафера, навязанную мной насильно, потому что никому, кроме него, я не позволил бы стоять рядом. Хотя бы так, хотя бы создавая иллюзию, что это может быть взаправду. На минутку рехнуться умом, и вообразить себе невообразимое. И он выполнил свою роль просто блестяще. Лучшего шафера нельзя было и пожелать. За это мне хотелось придушить себя при первом удобном случае. Я чувствовал себя палачом, оправдываясь тем, что выбора у меня не было. Я просто боялся альтернативы. Иное – это тюрьма. Иное – это потерять всё. Было проще признать, что выбора просто нет, потому что второе пугает гораздо больше. — Спасибо за ключи от загородного дома. И за костюм. И за то, что... — делишь? — не делаешь ситуацию ещё хуже, чем она есть. Сегодня будет первая брачная ночь, а я не могу оторвать глаза от Патрика. Я как жду от него намёка, подсказки, хоть чего-то, что могло бы убедить меня в том, что сейчас я не сделал самую большую ошибку в своей жизни. Но Патрик молчит. Смотрит на толпу гостей и молча пускает клубы дыма. Мне хочется протянуть руку и дёрнуть его на себя. Встряхнуть, чтобы не казался таким уравновешенным, спокойным. Всё принимающим. От осознания этой мысли я чувствую себя монстром. Ещё сильнее, чем обычно. Лучше бы он кричал. Лучше бы поставил свой ультиматум. Но это не в его стиле. Не в его положении. И понимать, что он дорожит мной настолько, чтобы позволить жениться, ошеломляет. Это кажется безумием. Кто бы разрешил подобное? «Ты сможешь это сделать?» «О чём ты?» «Я женюсь на ней, Патрик. Это произойдёт в любом случае. Ты сможешь смириться с этим? Делить меня?» Он запинается, будто сомневается, не ослышался ли он. В его глазах самое настоящее отчаяние, он не успевает его спрятать. Нет, всё правильно. Всё взаправду. Я говорю это и сам не верю в свою наглость. Но не только Патрик загнан в угол. Я стою и ног не чувствую в ожидании его ответа. Если он откажет, я не знаю, что делать. Не знаю, какие слова подобрать. Как умолять. Я готов рухнуть перед ним, но и это не поможет. Ничего не поможет. «Если это то, что от меня требуется... Тогда да. Да, готов». Это он опускается на колени. Он сжимает рукой мой вставший член уверенно, с вожделением, желанием, от которого его губы едва шевелятся, пока он произносит эти слова. Он едва ли понимает, какое обещание даёт и на что соглашается.

***

Она пытается дотронуться до меня весь день. Склоняется так, чтобы губы обязательно были на минимальном расстоянии от моих. И это нормально. Это же чёртов медовый месяц. Чёртова первая брачная ночь. Конечно же, она ждёт, что я её поцелую. Я должен её поцеловать, в конце-то концов. У меня получится. У меня просто нет другого выхода. Отцу удалось снять удивительно приличный номер для молодожёнов. Здесь есть всё необходимое. Мой взгляд не перестаёт падать на большую, двуспальную кровать в углу комнаты. Как бы я ни буравил её взглядом, она никуда не исчезнет. В неё придётся лечь. Чувствую себя полным придурком, но я тащу её на улицу, в дождь, в парк. Просто, чтобы не оставаться наедине в этой тесной, по-дурацки романтичной комнатке. «Тебе придётся с ней жить. Тебе придётся с ней спать, ты думал об этом?» Я с силой качаю головой, прогоняя голос Патрика. — Ты в порядке? Мэрион обеспокоенно вглядывается в моё лицо. Её ресницы от дождя слиплись, и до меня только сейчас доходит, как это нелепо. Нужно пойти обратно, в помещение. — Просто ненавижу высоту. Я не большой фанат горок. Мне легче прикрыться своим страхом высоты, выдавая его за свою основную слабость. Мэрион улыбается нежно и прижимается ближе. — Мне казалось, тебе понравится. Иногда полезно хорошенько прокричаться, тебе так не кажется? Чтобы при этом не показаться ненормальным. Никаких криков не хватит, чтобы стать нормальным. — Ты продрогла. Пойдём обратно. Мэрион хитро усмехается и сейчас, с её огненными, чуть спутанными от воды волосами, как никогда напоминает лисицу. — Только напоследок ещё раз съедем вниз и всё. Она смеётся с моего убитого, кислого выражения лица, но не настаивает, съезжает в итоге сама. Мы возвращаемся в номер в удивительно короткие сроки. Я опомниться не успел, как свет погас. Как в ушах звенело от тишины. И лишь спустя несколько минут этого неловкого молчания я почувствовал на своих плечах робкое прикосновение. Моё сердце ушло в пятки. Мне было совестно представлять перед собой Патрика. Хоть это помогло бы расслабиться и сделать работу быстрее. Но я намеренно блокировал все образы его очертаний, широких плеч, гладкой, напряжённой спины. Я старался не думать о его губах. О том, как языком он проводил широкие, влажные дорожки вниз к животу. Как дыхание замирало ниже пупка, словно ему нужно было снова и снова спрашивать разрешение, чтобы продолжить. Я старался не думать обо всём этом. Но когда я выскользнул из своих мыслей, понял, что тело Мэрион мелко дрожит подо мной, а её дыхание щекочет плечо в попытках хлебнуть воздух. Первое время мне удавалось отключаться. Я едва соображал, что происходит. Но с каждой другой ночью было всё сложнее делать вид. Мне всё казалось, что не замечать этого было невозможно. И одной безумной, сумасшедшей части меня даже хотелось, чтобы она, наконец, заметила. Тогда может, это прекратилось бы раньше.

***

Когда я вижу приоткрытую входную дверь, в груди сжимает противный скребущий страх. Я застываю, тут же в голове прокручивая все варианты событий. Ограбление, нападение? Полицейский рейд? Очень чётко представляю себе картину полицейских с моего участка, стоящих посреди гостиной, ожидающих заковать меня в наручники. Я тяжёлыми, каменными ногами делаю шаг вперёд. Я ожидаю увидеть именно это. Они узнали. Каким-то образом всё стало явным. На полу валяются разбитые тарелки, бокалы, сброшенная отвратительная мамина скатерть, и звенящая тишина. Мэрион нет. От звука моих шагов, хруста осколков, на которых я наступаю, подкатывает паника. Я бросаю взгляд наверх, в спальню, и ожидаю худшего. — Мэрион? Что произошло? Она лежит на кровати, блузка расстёгнутая, глаза безумные, а на лице застыла гримаса полуусмешки. Мои руки начинают дрожать, и образ полицейских рассеивается, заменяясь чем-то страшнее. Чему она усмехается? — Что случилось? Все мои вещи вывалены на пол, шкаф пустой, книги сброшены с полок, превращая нашу спальню в настоящие руины. Сколько нужно сил, чтобы устроить такой погром. Сколько нужно злости. Ненависти. — Боже, ты в порядке? Я подхожу к ней и становлюсь на колени, но она продолжает пялиться в одну точку и не даёт ответа ни на один мой вопрос. Её глаза сухие. Пустые. И в этот миг я понимаю, что момент настал. Что она знает. Что я должен что-то сделать. Дальше притворяться просто не имеет смысла. — Ты едешь в Венецию с Патриком. Не вопрос. Утверждение. Моё горло сжимает как по щелчку, и я вздрагиваю, словно она ударила меня со всего размаху. Она говорит это в пустоту, её глаза пялятся в потолок, а грудь плавно, спокойно поднимается и опускается под распахнутой блузкой. Её истерики я не застал. Она уже откричала, отрыдала своё, пока меня не было, и за это я благодарен ей как никогда. Я должен был сказать ей правду. Это был самый подходящий момент. Но моя трусость снова берёт вверх, моя паническая боязнь потерять его отупляет меня, что я не успеваю сориентироваться, чтобы придумать что-то получше. Что-то более милосердное. Мэрион заслуживала правды. Но я делаю вид, что она всё надумывает. Что переживать не из-за чего. — Это всё, что тебя так взволновало? Это всего лишь поездка на пару дней. Ему нужно съездить по работе, и он попросил составить ему компанию. Мои руки покрываются пятнами от волнения, но её тело продолжает обездвижено лежать на кровати, будто её связали верёвками, как особо опасную, что всё это для неё остаётся незамеченным. Я говорю легко, мой голос даже не срывается. Я говорю такие непростительные вещи удивительно беззаботным голосом, что пугаю сам себя. Насколько легко я могу быть бесчеловечным ради него. Даже если это причинит вред моей жене. — К чему эта истерика? Неужели я должен рассказывать тебе всё в первую же секунду, как только узнаю? Он только вчера предложил мне это. Я хотел поделиться с тобой этим сегодня вечером. Я добиваю её, когда произношу: — Что насчёт свободы, Мэрион? Неужели мы, подобно нашим родителям, будем душить друг друга в браке? У нас не может быть свободных друг от друга часов? Друзей? Её лицо успокаивается, губы постепенно приобретают свой привычный цвет. На фоне её ярко-рыжих волос бледные, взволнованные щёки кажутся впалыми, безжизненными. Она смотрит на меня, будто растеряла весь смысл существования, и почва под ногами ушла из-под ног в одну секунду. Она выглядит как потерянный ребёнок. Это был тот момент. Момент, когда я проявил свою величайшую трусость и причинил боль сразу двум людям, которых любил. Любил по-разному, отчаянно, страстно, безнадёжно в противовес нежности, жалости и несбыточным ожиданиям, которые никогда не станут реальностью. Я уезжаю в Венецию с Патриком на следующий день. Она ни слова мне не говорит.

***

В ушах всё ещё раздаётся эта фраза Патрика. «Мы могли бы жить здесь. Вместе. Многие сейчас так делают. Нам нужно попробовать». Он не понимает силу этих слов, не понимает, что они делают со мной, и что забыть их я уже не смогу никогда. Уехать из Венеции было самым тяжёлым, самым разрывающим изнутри из всего, что я делал. Я думал, что свадьба будет тяжелее. Что брачная ночь, любая ночь, будет испытанием. Но отправиться с ним в эту поездку, вкусить то, что нельзя было пробовать – это пытка. Это издевательство, на которое я подписался добровольно. Пусть так. Зато с ним. Зато вдвоём. Хотя бы ненадолго. Я боялся, что в конце он предложит это. Боялся и втайне страстно желал это услышать. Если бы я не услышал этих слов, всё было бы бесполезно. Но я услышал. Он произнёс их. И мне не оставалось ничего, кроме как ответить очевидным отказом, едва двигая губами от шока. «Это невозможно. У меня семья. У меня работа. Я не знаю языка. Никого здесь не знаю». Список можно продолжать бесконечно, но сердце бьётся о грудную клетку, в страхе, в испуге от этой сладкой, совершенно дикой мысли. Как же приятно это представить. Как же больно это представить. Про Мэрион ни слова. Из всех причин я не посмел, глядя ему в лицо, сейчас произнести «я ведь женатый человек». Я не обязан произносить это только потому, что должен. Не перед ним. Он понимает и так, что к чему. И, тем не менее, все эти причины рассыпаются в пух и прах, когда его глаза обводят моё лицо и смотрят умоляюще. Он никогда ни о чём меня не просил. Никогда ни единого слова протеста не выразил. А сейчас он всерьёз предлагает это. И ничего сильнее я не хотел в своей жизни, как увидеть его улыбку, если бы я согласился. Боже, представить только, если бы я согласился. Мои глаза начинает щипать, и я тут же утыкаю их вниз. Я ни при каких обстоятельствах, ни за что не расплачусь при нём. Я достаточно исполосовал его сердце одним лишь присутствием в его жизни. Он берёт меня за руку, больше не поднимая эту тему. Тогда я ещё не знал, что совсем скоро весь мой мир расколется на до и после. Что весь мой мир, сидящий рядом со мной, держащий меня за руку, отнимут у меня и никогда не вернут обратно.

***

Я устал выслушивать просьбы Мэрион. Её мольбы поговорить с Патриком. Зайти к нему в комнату. Остаться с ним наедине. Для меня невозможно было придумать ничего страшнее. Даже учитывая, что он не разговаривает. Не двигается. Это ещё хуже. Говорить придётся только мне. Он будет только смотреть. Буравить своими глазами, взглядом таким знакомым, но давно забытым. Его я не выдержу. Я потерял его однажды. Неужели я недостаточно заплатил, чтобы заставлять меня проходить через подобное ещё раз? — Это не месть. Это месть. — Он нуждается в тебе. Всё, что он произнёс за всё время, это твоё имя. Всё, что спросил, это – где Том? Столько раз, сколько хватило сил. Это поможет ему продержаться чуть дольше. Ты нужен ему. — Ему 76 лет. Он пережил второй удар. Вряд ли моё присутствие что-то исправит. В груди разливается страх. Паника, сковывающая лёгкие в тугие жгуты. Дышать трудно, лицо держать трудно. Не поднимать глаза наверх, там, где лежит он, трудно. Но посмотреть ему в глаза – это кажется самым неподъёмным. — Я скажу прямо, Том. Ты пожалеешь, если он умрёт раньше, прежде чем ты переступишь через свою гордость. Гордость. Если бы дело было в ней, я бы уже бежал к нему по ступенькам, не оглядываясь назад. На прошлое. На то, где всё остановилось. Замерло во временной петле и не позволило ни мне, ни ему двигаться дальше. Не вместе, но и не порознь. И из года в год это ощущение никуда не девалось. Он был где-то рядом, внутри. Каждый день его незримое присутствие крутилось в душе. Но я просто не знал, что ему сказать. Какие подобрать слова, способные оправдать то, что я ни разу не навестил его в тюрьме? Что отрёкся, как только анонимное письмо разрушило всю его жизнь без единого шанса оправдаться? Что продолжал жить с Мэрион, хоть и жизнью это было назвать сложно. Я помню ночь, когда его забрала полиция. Как вывела из дома в наручниках, будто он особо опасный преступник, совершивший десяток преступлений. Как соседи высовывали головы из окон, любопытные и такие безучастные. Они, конечно, всё давным-давно знали, поэтому никакого шока никто не разыгрывал. Но и на помощь никто не пришёл. Ты знал, на что шёл. Это твой выбор. Разве человек мог выбрать то, что просто неподвластно? О каком выборе вообще может идти речь? Мэрион смотрела на меня дикими, напуганными глазами, когда в ту ночь я уничтожал всё на своём пути. Когда крушил мебель, не разбирая толком, что попадается под руку. Я не чувствовал ни когда порезал собственную руку, ни когда наступил ногой на осколки разбитых тарелок. Всё, что было перед глазами, это Патрик, спокойный, не до конца ещё осознающий, куда и за что его ведут. В наручниках и опущенной головой, будто его вина заранее доказана. Он даже не пытался оправдаться. Почему он не оправдывался? Признал свою вину без возражений? Эта мысль годами разъедала моё сознание. Он боялся навредить? Поэтому признался на суде без малейших возражений? Какой смысл объяснять сейчас хоть что-то, когда что бы я ни говорил, как бы не оправдывался и не доказывал свою любовь – это конец. Ему от силы оставалось пара дней. Что мои слова решат? Когда дневник Мэрион попадает мне в руки, надежды особо нет. Я лениво перелистываю страницы, без всяких ожиданий. Не догадываюсь о том, что в этом дневнике, на этих страницах спрятана правда, которая все эти годы буквально мелькала у меня перед глазами каждый день. Что здесь заключено искупление, надежда на прощение, которое никогда не будет получено в полной мере. Потому что сама Мэрион никогда не простит себя, как бы ни пыталась облегчить его последние дни. Потому что прощение – это кинжал, впивающий глубоко в плоть. Если ты его вытащишь, истечёшь кровью и умрёшь за считанные минуты. Прощение – миф, который не может вернуть прошлое. Не может исправить ошибки, сделанные в порыве ревности и отчаяния. Не может заставить Мэрион передумать её решение, которое камнем висело на её совести много лет после. И которое уже не спасёт жизни Патрика. Которое едва ли даже облегчит последние минуты. И пусть он уже не мог ни слова мне ответить. Из его глаз текли слёзы, когда мысли Мэрион, её слова, переживания, ошибки раздавались вслух, оживали благодаря моему голосу, тихому, чёткому, почти без пауз. Лишь несколько раз срывающемся, когда она рассказывала, почему отправила то письмо начальнику Патрика. Письмо, которое перевернуло вверх дном наши жизни, её, мою и Патрика, и связало нас крепкой нитью, тянущейся всю долгую, несчастливую жизнь. Я успел дочитать до самого конца. Он услышал каждое слово.