темнота будней

12:25. Тучи уже полностью заволокли небо, намекая на начало дождя. Холодает. Очутившись в квартире, Изуку замирает на несколько минут, вслушиваясь в тишину. Темно. Единственное, что улавливает его слух – собственное сердцебиение и звук работы холодильника. Дома хорошо, но прохладно. Нужно закрыть окно. Вяло переодевшись, он проходит на кухню и краем глаза замечает записку на обеденном столе. Почерк очень красивый. Нежность чувствуется в каждой линии и немного небрежно нарисованном сердце в правом нижнем углу. Тодороки однозначно рисовал его любя. Тодороки любит его.

« ушёл в магазин. покушай. салат в холодильнике. если хочешь - разогрей оладьи, они там же.

♡ »

Сердце щемит от сантиментов и ненавистного ему чувства вины, что медленно опускается на его плечи тяжёлым камнем. Изуку вновь зависает, не сводя глаз с пастельно-желтой бумажки. Мысли роятся, крича и шепча на разных тонах одним знакомым голосом. Маминым голосом. Одна главная фраза стоит и никак не уходит с глаз. «Я не заслужил этого.» Место чуть выше правого виска начинает неприятно пульсировать, и он жмурится, касаясь ладонью головы. Стресс. Боль по-тихоньку ослабла, и Изуку наконец заметил, что пошёл дождь. Он меланхолично барабанил по крыше, разбавляя звенящую в ушах тишину и тяжёлые мысли. В голове множество моментов из детства с мамой: когда они играли в супергероев; когда она готовила вкуснейший кацудон; когда мир казался таким простым. Был и Тодороки. Его нежная улыбка, способная уничтожить всю вселенную одной своей любовью. Мягкие руки, которыми он зарывался в волосы, и зыбкие, бездонные глаза, – чем дольше смотришь, тем глубже затянут. «Он без зонта, наверное.» — парень перевёл вгзгляд на подоконник, на котором с каждой секундой появлялось всё больше и больше мелких капель. Привстав на ватных ногах, он закрыл окно и вытер сырость салфеткой. Всё тело ломит, будто вагон разгрузил. Хочется упасть безвольной куклой и лежать на прохладном полу. Вместе с мокрым асфальтом на улице, голова немного очистилась, а монотонность дождя навязывала потребность закрыть глаза. «Нужно немного поработать.» — думает он и идёт в спальню за ноутбуком, морально готовясь разгребать ошибки молодых писателей и формулировать вежливые указания на них. Делать всё этого совсем не хочется, действительно хочется заснуть. Заснуть на несколько дней. Садится на угол кровати, открывает компьютер и видит пару сообщений с файлами будущих статей, рассказов и пары небольших романов, – работа на следующие несколько недель. Из груди вырывается усталый вздох, полный нежеланного предвкушения предстоящей работы. Изуку надевает очки, предварительно протерев их тряпочкой и проверив чистоту на пасмурном свете из окна в комнате, и начинает читать сноски от начальника. С головой уходя в нудную, но требующую большой концентрации, работу, он не слышит мыслей и почти не чувствует горечь совсем недавней утраты. Лишь иногда меняет позу, мнёт затекшие конечности и периодически отходит налить воды или немного кофе, но голова по прежнему в работе. Составляет план или проходится по свежим материалам, силясь найти пропуск сейчас, чтобы не добавлять работы позже. Не то, чтобы ему не было больно, просто.. осознание, что сейчас ничего не вернуть от слова совсем, давно исцарапало и без того израненное, одним только маминым нахождением в больнице, молодое сердце. Её проживание создало иллюзию, что она уже мертва, что уже никогда не будет, как раньше. Все крупные, невероятно искренние слезы были пролиты ранее: в периоды тяжких размышлений обо всей этой ситуации с родителями. Нейтральное отношение к отцу тогда сменилось на дикую ненависть и презрение. Этот человек просто взял, явился на порог бывшего родного дома спустя четырнадцать лет, устроил скандал и снова почти бесследно исчез. Тогда-то всё и пошло под откос. От былой любви к маме осталась только жалость и слабое чувство долга. Кто бы мог знать, что её ждёт такая участь? Так проходит минут сорок. Мидория дописывает сообщение коллеге и отправляет небольшой исправленный рассказ на три страницы. «На сегодня хватит.» — мысленно заключает он и потягивается, хрустя уставшими пальцами, выключая ноутбук и перебирая в голове дела на следующий час. Сколько не откладывай, рано или поздно, но уборку делать надо. Тем более скоро должен придти вымокший насквозь Шото, наверняка захочет в душ.

***

Ромбическая плитка под ногами в алкогольном отделе продуктового расплывается, когда Тодороки фокусирует взгляд на мелком тексте бутылки с лёгким яблочным сидром. Вокруг шумно: разговоры людей, писк приборов на кассах, музыка магазина и плач неугомонного ребёнка, отчаянно просящего купить какую-то сладость. Удостоверившись, что напиток вполне свежий, он вновь прокручивает всё произошедшее с Мидорией за сегодня, направляясь на кассу. Останавливается у одного прилавка и сверлит взглядом зелёную пачку кислых skittles, которые обожает его милый, в последнее время нервный и дерганный, Изуку. Будто очнувшись, Шото хватает несколько мелких упаковок и бежит на кассу, пытаясь угадать, пришёл ли Изуку домой, и успеет ли он заказать ему бисквитный тортик. Ветровка нараспашку, а в синих кроссовках противно хлюпает вода. Он сырой с ног до головы. Цветные волосы падают на лоб, пока Тодороки несется по улице, неся в правой руке пакет с несколькими бутылками сидра, а в левой так и не убранные пачки кислого драже. Он оказывается дома: закрывает дверь; оглядываясь, снимает мокрую обувь; стряхивает воду с волос; слышит звук воды в ванной и видит пару кружек в мойке на кухне, – Изуку дома. Не сводя глаз с приоткрытой двери ванной комнаты, откуда струится белый свет, Тодороки ставит покупки на обеденный стол и направляется к Мидории. Заходит и застаёт последнего за мытьём ванны. Наконец-то они оба дома, вместе. «Как хорошо.» — О, ты уже дома.. привет. — Изу утирается рукавом, встаёт, снимает резиновые перчатки и обнимает. Шото пару секунд не двигается, а потом, будто очнувшись, крепко сжимает тело в ответ. — Я боюсь. — немного резко и прямо, но иначе никак – снова сбежит. — Почему? — Изуку искренне не понимает, отстраняется, оставив руки на чужих родных плечах, и обеспокоенно заглядывает в глаза. — Боже, ты весь сырой.. — Я боюсь за тебя. И теперь Мидория осознаёт и нервно сглатывает. Глаза округляются, но не уходят от выжигающего взгляда глаз напротив. — Я люблю тебя. — Изуку, как ребёнок, прячется, прижимаясь ближе и утыкаясь носом в холодную ямочку между плечом и шеей. — И я тебя. И этими действиями они наконец заключают договор – поговорить. Они обязательно обнимутся ещё сотню раз за этот вечер, обсудят всё, что беспокоит обоих. Расскажут всё, что скрывали и решат больше никогда ничего не утаивать. Шото сходит в душ, пока Мидория будет разливать сидр и выбирать фильм. Они будут есть skittles, смеяться над глупостью некоторых мыслей, иногда плакать и конечно же разговаривать. Не молчать. Больше никогда.