Три желания

      Темнота. Сквозь беспросветную тьму пробираются какие-то неясные всплески фантомного, едва уловимого света. Горло крепко сдавливают тяжёлые цепи сожалений и неудач, не давая сделать полноценный вдох, оставляя всё живое, неощутимое барахтаться где-то на периферии, словно за стеклом, в то время как сама плоть находится внутри, в адском котле. Жар иссушает лёгкие, обжигая сотнями градусов тонкую материю. Боль душит.       Страх. Липкий, приковывающий к месту страх вытесняет любые проблески разума, выворачивает внутренности в жалкой попытке остудить внутренний пожар, что с каждой секундой раздувается лишь сильнее, грозя поглотить каждую еле дышащую клеточку. От страха не убежать, он везде: вокруг, рядом, внутри.       Смерть. Вокруг лишь мрачные тени, чей мертвецкий шёпот пробирается под кожу, впиваясь в вены сотнями иголок. Боль кажется настолько невыносимой, что хочется надрывно кричать, но из груди вырываются лишь сдавленные хрипы, едва напоминающие собой мольбы о помощи. Кажется, ещё секунда в этом пламени, и от Хисына не останется даже пепла, и всё, что когда-либо делало его человеком канет в бездне утраты и горечи. И эта секунда неумолимо подходит к концу, отбирая последние слабые надежды на что-то счастливое в этом безобразном мире. Мире, который он придумал сам.       Гроб. Могила выглядит свежей, совсем недавно вырытой, мокрая земля оставляет грязные разводы на всех, касающихся её предметах, словно стараясь испачкать весь мир, как бы напоминая о том, насколько прогнили все половицы его существа. Хисын смотрит на кроваво-красное небо слишком безобразно спокойно, словно надеясь, что после смерти нет ни боли, ни тревог, лишь бесконечно пустое ощущение собственного ничтожества, но его небеса не удостаивают такой чести. Облака падают на землю, взрывая окопы вместе со всё ещё пытающимися биться за свою жизнь людьми. Хисын складывает руки на животе, закрывая глаза, создавая впечатление полнейшей умиротворённости, хотя каждая частичка его тела дрожит точно в лихорадке.       Тени продолжают шептаться, и он слышит их заговоры, невольно оказываясь втянутым в жестокие голодные игры. Ему придётся сожрать кого-то, чтобы остаться в живых. Чтобы потом, став более крупной наживкой, послужить кормом для акул. Тревога тупеет, как и остальные эмоции, и всё заполняет лишь неясная тоска. Желание родиться другим, провести свою жизнь иначе, быть другим человеком, быть счастливым и достойным, никогда не думать о том, как заставить себя дышать и пить. Заставить себя жить. Сухость в горле ощущается раскалёнными углями, но это совсем не больно, он больше не чувствует боли, мир больше не существует таким, каким он должен быть.       Он лишь такой, каким его видит Хисын.       Парень резко подрывается на кровати, судорожно вдыхая спёртый воздух отяжелевшими лёгкими. Касается пальцами висков, понимая, что по ним течёт холодный пот. Хисын быстро дышит, оглядывая знакомую комнату, и прикрывает глаза, умоляя бешено бьющееся сердце успокоиться. Все ужасающие картины сна мигом вылетают из головы, оставляя лишь... уже знакомые отвратительные ощущения.       Не то, чтобы ему редко снятся кошмары, и это какое-то новое состояние для него, но настолько ярких и ощутимых снов он не видел уже давно. И, как обычно, он не может вспомнить никаких картинок и образов, не может вспомнить слов и звуков, и при попытке это сделать и разобраться перед глазами возникает лишь пустота, но страх, жестокий животный страх, пробирается, кажется, в самое сердце, в лёгкие и горло, во все внутренности и течёт по венам вместо крови. Ли помнит, как когда-то давно психолог сказал, что ему нужно просто вспомнить хотя бы одну картинку, чтобы разобраться в причинах того, что не даёт ему покоя спать по ночам, но каждая попытка проанализировать кошмары вызывает нервную дрожь и доводит едва ли не до панических атак, так что он бросил это гиблое дело и просто свыкся с тем, что это своеобразная расплата за грехи предков, которая продолжит преследовать его всю жизнь. Свыкся с бессонницей, что стала уже просто хронической, так что теперь просто пытается успокоиться, прекрасно понимая, что этой ночью уже больше не уснёт.       Хисын, чуть щурясь от яркого света, смотрит на экран телефона. Четыре утра. Что же, видимо его организм решил, что четыре часа сна на сегодня будет достаточно, а кто он такой, чтобы с этим спорить.       Ли поднимается с кровати, всё ещё силясь унять тревожную дрожь, что словно наждачкой проходится по коже, оставляя не самые приятные ощущения. Старается отодвинуть все внутренние неприятные чувства на второй план и сосредоточиться на своей цели. Ну же, Хисын, просто дойти до кухни и налить себе горячего чаю не так уж сложно. И незачем, совершенно нет никаких причин останавливаться посреди тёмного коридора. Ничего страшного ведь не произошло? Просто очередной кошмар, такой привычный, пусть от этого и не менее пугающий, но уж точно нисколько не стоящий натянутых точно тонкая струна нервов. И что там вообще было в этом сне...       Хисын резко жмурится, хватаясь за голову, усиленно трёт виски, пытаясь прогнать внезапное наваждение. Темнота и муть из головы не уходит, а в ушах противно пищит, парень даже не понимает, как оказался сидящим на полу, но понимает, что сердце бьётся в разы быстрее, чем следовало бы. Паника окутывает и пробирает холодком по спине. А может это просто где-то раскрыто окно?       Так, пора это прекращать. Вдох, глубокий выдох, всё в порядке. Просто идти. На кухню. За чаем.       На негнущихся ногах Хисын, точно на автомате, заходит в просторную кухню, включая свет и прикрывая дверь. Не хватало ещё чтобы Чонвон проснулся из-за посторонних звуков. Пока нагревается чайник, парень старательно прислушивается к своим внутренним ощущениям, и делает вывод, что теперь всё более-менее улеглось. По крайней мере воздух из раскрытого настежь окна проходит в лёгкие свободно, не обжигая при этом внутренности. Что же, на этот раз он быстро пришёл в норму.       Горячий чай приятно согревает, едва ощутимая горечь мягко проходится по горлу, расслабляя все узлы тревоги внутри. Совершенно не о чем беспокоиться. Нужно просто дождаться, когда младший проснётся, чтобы выполнить все задачи на сегодня, а там уже день пролетит незаметно, и все ночные кошмары останутся лишь в тёмной спальне на измятых простынях. А пока стоит занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься.       Хисын приносит ноутбук на кухню, устраиваясь на большом подоконнике. Когда-то Чонвон попросил сделать такой, чтобы долгими зимними вечерами сидеть с чашкой горячего какао и смотреть на город, усыпанный снегом, что в Корее бывает достаточно редко. Ян любит зиму и просто обожает смотреть на снег. Хисын сидел с ним когда-то, из чистого интереса, пытался понять, что же такого видит младший в летающих белых хлопьях, но так и не понял этой красоты, сколько бы ни были красочными и поэтичными описания парня. Он просто... не понимает этого. Ну снег и снег, что такого особенного в нём может быть? Какая особая эстетика есть в том, чтобы просто смотреть на падающие снежинки? Хисын слишком далёк от подобного, а может ему просто не дано понимать "прекрасное".       За работой время летит незаметно, а тёмные синяки под глазами плавно расплываются в целые бездонные океаны. И это, в общем-то, совершенно незаметно, если никто не скажет, но Ян не из тех, кто станет молчать, а потому Ли крупно вздрагивает, когда слышит сбоку, совсем близко к уху громкие, слишком непривычные для долгой тишины слова:       — Хён, ты что не спал всю ночь?       Хисын поднимает мутный взгляд, встречаясь с обеспокоенным и возмущённым чужим.       — Нет, я проснулся недавно, — отвечает, убирая ноутбук в сторону, и потягиваясь с громким зевком.       — Недавно это когда? — Чонвон, хоть и старается не наседать, но выходить как обычно так себе. Он отходит к фильтру, стоящему на столе, чтобы налить себе воды, но его недовольство прослеживается в каждом немного нервном движении.       — В чет... в девять или около того.       — Сейчас восемь.       — Значит в семь.       — Я по твоим глазам вижу, что не спишь ты уже несколько часов. Что-то случилось? Снова кошмары? — Ян опирается поясницей о кухонный гарнитур, пытливо вглядываясь в чужое лицо.       — Нет, всё в порядке, просто будильник рано прозвенел, — отмахивается Хисын, поднимаясь с насиженного места и разминая затёкшие от долгого сидения в неудобной позе ноги и спину.       Чонвон, хоть и выглядит так, словно не верит ни одному его слову, тем не менее предпочитает промолчать. А может просто понимает, что всё равно от старшего ничего толкового не добьётся. В конце концов Хисын никогда не любил посвящать его в свои проблемы, хоть и скрывать их у него получалось из рук вон плохо. Просто невозможно жить с человеком в одном доме и не замечать, как на самом деле он мучается, но Яну в этом случае оставалось только проявлять огромную долю терпения и непринуждённо заботиться. Как бы странно это ни было, но он чувствовал, что старшему его забота нужна куда больше, пусть он и не всегда готов её принять в должном количестве.       — Во сколько поедем? — спрашивает Чонвон, копаясь по шкафчикам и холодильнику в поисках чего-нибудь на завтрак.       — Думаю, что лучше не оттягивать.       — Ты ещё... не передумал?       Хисын прикладывает все усилия, чтобы выглядеть спокойно, чтобы скрыть взволнованный взгляд и, быстро кивнув, ставит чайник. Он должен это сделать. Он обещал, в конце концов.       — Просто если вдруг... Я могу и сам.       — Мы уже всё решили, поздно что-то раздумывать.       Чонвон пожимает плечами, наливая себе чай. Хисын не знает, чего ожидать от дня, который начался настолько отвратительно, но хранит хрупкую надежду на то, что вселенная над ним сжалится и не подсунет лишних проблем.       — Так когда? — спрашивает Ян, садясь на тот самый подоконник, на котором Хисын провёл бесконечно долгое и тревожное бессонное утро.       — Да хоть сразу после завтрака.       — Ты хоть ел, хён?       — Конечно, я пил кофе, — отмахивается Ли и выходит с кухни под недовольный чужой взгляд. Нужно отнести ноутбук в комнату и вырвать несколько минут наедине с собой, чтобы прийти в себя и подготовиться к одной из самых тяжёлых встреч в его жизни.       Он уже сотни раз убеждал себя в том, что ничего страшного нет. Что это всего лишь больница и просто его родственница. Пусть и в крайне тяжёлом состоянии. Пусть и находится она в этом состоянии далеко не первый год, отчего итак слишком томительное ожидание звонка из больницы с той самой новостью становится практически невыносимым. И напряжение разносится по телу пульсациями, вместе с колючим ощущением неизбежности.       Факт того, что они даже за столько лет не смогли подготовить себя к неизбежному, не смогли смириться со скорой потерей, бьёт под дых, вырывая воздух из груди практически клочьями. Потому что давно пора принять, что ничего не будет как раньше. Просто никогда. Что они, он и Чонвон, уже давно предоставлены лишь самим себе, и нет больше никого, кто стал бы для них опорой. Даже если ему так сильно, так отчаянно хочется повернуть время вспять и... и что? Не дать случиться катастрофе, которая была совершенно непредвиденной и неизбежной?       Прогнать бы эти глупые мысли, но изнутри прожирает совершено бесполезное и крайне никчёмное сожаление.       Хисын мотает головой, прогоняя ненужные мысли. Хватит. То, что мы любим постоянно причиняет нам боль уходя, потому что ничто не вечно. И многие вещи мы просто не в силах изменить, у нас просто нет возможности повлиять на это, нет полномочия менять прошлое. Мы часто не можем вернуть то, что нам дорого, не можем остановить и заново зажечь безвозвратно угасающие огни в чужом взгляде. Хисын даже со своей тлеющей верой в людей не в силах справиться, куда ему до помощи другим.       Ли открывает чат с Джейком, не совсем осознавая, зачем это делает. Он всё ещё не сказал Чонвону о поездке, хотя Шим уже успел уточнить все возможные детали, вплоть до продуктов, на которые у Хисына или Яна может быть аллергия. Честно говоря, он не понимает, зачем этот парень это всё делает. У него так много свободного времени? Так сильно хочется выкинуть куда-нибудь деньги? Ему не с кем путешествовать, у него нет друзей?       Все эти описания на Джейка совсем не похожи, но, тем не менее, парень ради чего-то всю эту непонятную игру затеял. И, если бы Хисын только мог понять, для чего, это бы его немного успокоило. По крайней мере он бы знал чужие мотивы и мог предугадать возможность подставы. А так он словно шёл по минному полю, каждый шаг ожидая разрушительного взрыва. И это слишком натягивало нервы, но давать заднюю уже слишком поздно.       Хисын умывается холодной водой и, стараясь не тратить слишком много времени на сборы, выходит из комнаты уже через несколько минут. Дорога до больницы проходит почти в полной тишине, лишь из динамика автомобиля играют какие-то включенные Чонвоном поп-песни. Хисын не обращает на звуки особого внимания, и в целом пытается абстрагироваться от всего, не забивать голову... ничем. Не думать, не размышлять, почувствовать пустоту, но отчего-то именно в такие моменты в голову врываются сложные мысли. Иногда назойливое сознание напоминает Ли, что на самом деле в масштабах Вселенной он не представляет из себя ничего. Мир огромный, а он... слишком философский вопрос, но величие мира не давит, просто позволяет вовремя спуститься с небес на землю и посмотреть на вещи более трезво и рационально.       В какой-то степени такой взгляд помогает уйти и от боли. Той, что простирается внутри бесконечным алым заревом. Стоит лишь немного переосмыслить ценности, как открывается многое, ранее недоступное взгляду. И не так плохо на самом деле всё в его жизни. По крайней мере все проблемы решаемы, нисколько не катастрофичны, и уж точно далеко не так значимы на фоне некоторых по-настоящему хороших и прекрасных вещей.       Больница встречает холодом. Отстранённо-белоснежные стены не выглядят приветливыми. Хисын не любит больницы с детства, вероятно по самой банальной из всех причин, но тем не менее всё равно очень трагичной. И он бы рад не появляться в подобных заведениях больше никогда, не чувствовать противный больничный запах, не вспоминать всего... всего, что приходит в голову вместе с теснотой и пустотой больничных коридоров, что проникает в лёгкие вместе с отвратительным запахом медикаментов, чтобы зрение не резала белизна издевательски-чистых халатов врачей. Точно издевательство над кровью и слезами реальности пациентов и их родственников, эти выбеленные до хруста халаты, вымытые до блеска полы и стены, надменно-незаинтересованные лица работников - всё вокруг сквозило жестокой насмешкой. Хисын ненавидит это место всей душой; пусть это и чересчур драматизировано и поэтично, но он ничего не может поделать с собой.       Старается не морщиться и в целом выглядеть приемлемо, а не так, словно его ведут на пытки. Старается, по крайней мере ради Чонвона. И, может быть, ради той женщины, которая теперь большую часть времени находится в почти беспамятном состоянии, не имея иного способа остановить вполне ощутимую физическую и эфемерную, едва-едва заметную невооружённым взглядом более глубокую, внутреннюю боль. Таблетки, капельницы, уколы... таблетки, уколы, капельницы... капельницы... И так изо дня в день, из часу в час, вся жизнь. Всё существование начинается и заканчивается тем, какие препараты нужно принимать сейчас, и когда придёт время для следующих. Разве это жизнь...? Хисын, честно говоря, не готов об этом думать, но всё же... имеет ли вообще смысл такая жизнь?       Существование.       Но, не будь у него иного выбора, разве он не стал бы бороться за самое ценное, что дано человеку - за собственную жизнь? Разве опустил бы руки? А опустили бы руки его близкие, окажись он в такой ситуации? Определённо нет. Мысли в голове кажутся слишком тяжёлыми, почти невыносимо тяжёлыми, но он уже не может остановить этот круг обречённых собственной безысходностью мыслей.       Хисын встряхивает головой.       Не помогает.       Он морщится и прикрывает рот рукой, глубоко вдыхая через нос резкие больничные запахи, неосознанно хмурится, не обращая внимания на чужие взгляды. Он наизусть изучил все эмоции этих людей, обращённые к здоровым посетителям. Это зависть. Дикая, сильнейшая, разрушительная по своей силе зависть. Эти тяжёлые взгляды впитывают каждую частичку чужого тела, словно надеясь силой мысли отобрать здоровые ноги, руки, сердца, лёгкие. То, чего у них нет, и у большинства никогда не будет. Хисын ускоряет шаг, прислушиваясь к словам немолодой полной девушки в белоснежном халате. Её слова уже нисколько не удивляют, даже не разочаровывают, настолько ожидаемыми они были. Настолько разочарован и погас теперь сам Ли.       Чонвон заметно тормозит в шаге от палаты, в то время как старший отчаянно убеждает себя в том, что он может и готов встретиться с мамой Яна лицом к лицу, однако, стоит ему встретиться с ней лицом к лицу, как любая уверенность покидает тело со скоростью ядерного взрыва.       В горле оседает ком а сердце в груди замирает от этой картины. Осунувшееся, затёртое и усыпанное морщинами лицо женщины как-то совсем не вяжется с её яркими, совсем живыми и сияющими молодостью и надеждой глазами. Она выглядит как ребёнок, заточённый в тело дряхлой старухи. Как огромная, несокрушимая скала, усыпанная пылью старости. Её взгляд странно плохо фокусируется на предметах и лицах, но за черты Хисына цепляется мёртвой хваткой, словно взгляд голодного тигра в лань. И Ли рад бы пуститься галопом от этого хищника, но ноги прирастают к земле, а чужая совсем тощая и очень мелко дрожащая рука с явно проступающими костяшками, приподнимается над кроватью, в непонятном жесте, и сухие губы приоткрываются в немой просьбе. Женщина переводит молящий взгляд на Чонвона, и тот уже спешит поднести к её рту стакан воды. Она делает немного резкое движение головой, и вода едва не проливается на простынь, а Хисын всё также стоит в проходе, не решаясь сделать шаг ни вперёд ни назад. В одну сторону его тянут непонятные обязательства, а в другую неизвестно откуда взявшиеся инстинкты, и из равнодействующая по тому самому закону Ньютона равна нулю. Ноги прирастают к земле, глаза не находят сил оторваться от одновременно родного и такого чужого лица, а губы произносят тихое и совсем привычное приветствие. Просто на автомате, он даже не сразу это замечает, в отличие от всех, находящихся в палате.       — Привет, Хисыни, — мягко тянет с тёплой улыбкой женщина, — подойди поближе, тебя совсем не видно, солнышко. Как же давно я не видела тебя, ох...       Ли делает пару шагов к кровати, потом опускается к тянущейся к нему чужой руке, позволяя ей коснуться своей щеки. Он прикрывает глаза и всего на секунду оказывается там, куда мечтает вернуться уже так много лет: в детстве. Чувствует родные запахи и слышит привычные голоса, и такая родная мамина рука гладит его щёку, может быть даже вытирает слёзы. Наивные детские слёзы, которые он не может себе позволить уже так много времени, а теперь вдруг явно ощущает, как они подкатывают к горлу привычным комом.       — Совсем не изменился, приятель, всё также продолжаешь во что-то... верить, — ладонь с его щеки пропадает, и реальность встречает неприятно кружащейся головой и резко сменившимся на неприятно-осуждающий голос, — хоть бы раз опустился нормально на землю и ощутил ногами грязь.       Хисын как-то слишком резко поднимается, а в чужих глазах и тоне слишком явно улавливается отвращение, с острыми нотками ненависти. Он не понимает, что не так, но взгляд отвести не может до тех пор, пока пациентка не отворачивается сама.       И что это было?       Женщина протягивает чуть дрожащие пальцы в немой просьбе, и Ян подрывается с места, через считанные секунды поднося стакан воды к её сухим губам. Та с трудом глотает жидкость, противно морщится и откидывает голову на подушки. Окидывает взглядом комнату, внимательно смотрит, окутывая помещение глубокой чернотой тёмных глаз. Цепляется за все мелочи, изучает все детали, словно видит это всё впервые.       Хисына пугают странности её поведения, но он не может объяснить, почему его так притягивает и завораживает каждый жест. Он словно смотрит в пропасть, едва разглядывая в глубине очертания незнакомого, но удивительного города. Безобразного, но удивительно притягательного во всём своём безобразии. Он странно очарован этим удивительным явлением и не может отвести глаз.       —... хён? Хисын-хён? — Чонвон дёргает его за рукав, выпутывая из внезапно затянувшихся паутин мыслей. Ли поднимает на него взгляд, а тот указывает на постель. Тяжело вздохнув, он подходит ближе к женщине, та манит его пальцем, и он наклоняется...       — Знаю, что я не в себе... но ты даже не представляешь, какого это - находиться так долго наедине с собой. Тебе и не снились все ужасы... я знаю, что ты переживаешь, дорогой, но, поверь мне, это всё и рядом не стоит с тем, как себя чувствую я. Пожалел бы... да ты слишком, слишком эгоистичен, — тихий голос пробуждает мурашки, Хисын чувствует, как на него надевают рубашку, колючими шипами внутрь, и они жадно выпиваются в кожу, а душа выворачивается, обнажаясь перед безумным взглядом, — слишком зациклен на себе. И не надо так на меня смотреть, Хисын-а, я тебя вдоль и поперёк знаю. Знаю, что ты стараешься, но пока ты не изменишь себя, пока не откроешь свой кокон, так и не сможешь понять, что значит жить. Просто позволь своему сердцу биться быстрее, чем обычно. Пойми, наконец, что ты человек а не машина, ошибись наконец, упади, разбей нос или колени. Все раны заживают. Все ошибки прощаются. Вся боль уходит, а шрамы затягиваются. Не будь в конце концов идиотом!       Ли вздрагивает от громкого голоса, дорывающего какие-то перетянутые струны, и отшатывается, едва не падая, споткнувшись о стоящие у кровати тапочки. Хочется закричать: "хватит, остановись", но женщина замолкает сама, без его указки, и это бесит. Он уже не хозяин положения, им ловко крутят, и эти эмоциональные качели доканывают. Он, словно перегоревшая спичка, тухнет.       Чонвон озирается на него с тревогой, переводя взгляд то на брата, то на мать. Та выглядит так, словно завершила все свои лела человеческие, и теперь просто отдыхает ото всех земных проблем. Хисын же почти дрожит, чувствуя себя пережёванным и выплюнутым.       Ли молча выходит из палаты, не в силах это терпеть. Ему нужен воздух, много воздуха, ледяная вода и покурить.       И, кажется, неплохо было бы умереть сегодня.       — Хён...       Хисын тихо выдыхает, поворачиваясь. Главное сделать вид, что все хорошо, что ничего на самом деле не случилось и внезапная нападка на него ничего не затронула в ледяной душе. Пусть Чонвон просто... не думает об этом.       — Все нормально, я знал, куда иду. Не думай об этом. Как поговорили?       — Она забыла про книгу, но всё равно очень ей обрадовалась. Попросила не приходить так часто, если у меня нет времени. Спросила про учёбу и занятия тхэквондо.       — А врачи что говорят?       — Пока стабильно. Но неизвестно, хорошо жто или нет, потому что дальше погут пойти как улучшения, так и осложнения...       — Всё будет хорошо, — Ли приглаживает запутавшиеся пряди чудой причёски, мягко улыбаясь. Всё будет хорошо. Обязательно.       Быть может внезапная поездка немного поднимет дух, а может и вовсе... наконец что-то изменит?