Просто Гарри

Мама и папа погибли, когда тебе исполнился год, и, несмотря на то, что ты жил с Дурслями сколько себя помнил, тебе досталась фамилия родителей — Поттер. По крайней мере, так утверждала тетя, которая наотрез отказалась рассказывать больше. Возможно, прояви ты тогда немного упрямства, смог бы выспросить что-то еще, и, не то чтобы тебе было совсем не любопытно, даже наоборот, но Петунья выглядела напряженной и расстроенной, и она была с тобой прямо сейчас, в отличие от людей, которых ты не то что расстроить, даже вспомнить никогда не мог. Другие дети с удовольствием рассказывали о своих родителях, делились восторгами и переживаниями, было ужасно обидно и несправедливо, что ты не имел даже шанса представить какими были твои. Но как бы тебе ни хотелось, ты никогда не возвращался к этой теме. Однажды ты почти случайно подслушал как ваша отвратительная родственница со смешным прозвищем Мардж, которую от тебя всегда старались держать подальше, раздраженно высказала Вернону, что, хотя она еще и могла понять, почему Петунья решила “оставить сына алкашей в семье”, она совершенно не понимала, как сам Вернон мог в этом деле “уступить своей щепке”. Вся эта ситуация вообще-то вызывала больше вопросов, чем давала ответов, но впервые ты был уверен в том, что тетя поступала правильно, не рассказывая тебе ничего. Итак, твои родители были Поттерами и алкашами, а потом погибли. Больше о них ты ничего не знал, и это был максимум необычного, чего можно было в тебе найти. Ты посещал футбольный кружок с тех пор, как перешел во второй класс, и хотя уже имел некоторые достижения, они были совершенно заурядными. Ты любил комиксы про супергероев, особенно “Spider-MAN 2099”, и вообще всю серию “2099” *, от MARVEL, и хотя это и не было популярным для школьника занятием, оно все еще являлось чем-то обыденным. У тебя был кузен Дадли, отношения с которым, на самом деле, в последнее время совсем не ладились и больше смахивали на скрытую войну. Но которого ты, как и любой другой нормальный мальчишка, на самом деле вовсе не ненавидел. И как и у любого обычного мальчишки, теперь у тебя была своя собственная комната, недавно переделанная из кабинета дяди Вернона. Ты на самом деле до сих пор не понимал, почему Петунья многие годы отказывалась отселять тебя от Дадли, несмотря на все уговоры мужа и сына. Но это было не важно, ибо силы света победили, и ты осознал себя счастливым обладателем личного пространства, в котором мог творить совершенно что угодно. Ну, не совсем что угодно, но, во всяком случае, теперь ты мог спокойно принимать привередливых параноиков-социопатов, возжелавших ходить в гости исключительно через окна и исключительно по ночам. Конечно, у тебя были свои проблемы и странности, но в целом — твоя жизнь была совершенно обычной, за исключением одной маленькой детали: у тебя был самый необычный на свете друг. “Давай, Гарри, ты можешь. Я знаю”. Друг, который, с чего-то взял что ты способен делать то же, что и он. “Сконцентрируйся. Почувствуй это. Оно разлито в воздухе, оно проходит сквозь тебя. Оно прямо тут, и прямо сейчас тебе просто нужно увидеть это и использовать”. Друг, который, сколько бы попыток ты не провалил, никогда не сдавался, и никогда не терял своей убежденности в том, что ты тоже особенный, такой же необычный. “Я просто знаю и все. Чувствую это в тебе. Это сложно объяснить, но, поверь мне, я не ошибаюсь”. Это было правдой — Том никогда не ошибался. Ты на самом деле подозревал, что это было еще одной его суперспособностью — знать правду. И было бы замечательно, будь оно так, ведь супер-способности не дали бы обмануться на твой счет. Вот только Том не отставал от тебя уже полгода, а ты так ни разу и не смог сделать хоть что-нибудь, или хотя бы почувствовать то, о чем тебе говорили. — ...ты можешь понять, что на дворе ночь и не открывая глаз, потому что поют сверчки, потому что Дадли храпит, и не слышно машин. Если следом закрыть уши, то ты учуешь ночной воздух, его прохладу и то, как он очистился от бензиновых паров. Если закрыть и нос, ты заметишь, что солнечный свет не греет кожу. И даже если ты находишься там, где нет ни одного окна, ты все еще будешь хотеть спать, а значит, все еще будешь в состоянии определить время суток, — голос был умиротворенно-мягким, как будто даже мечтательным, но несмотря на то, что его обладателя нельзя было увидеть, ты точно знал, что цепкий, внимательный взгляд следит за тобой, анализируя. — Да, — выдавил ты, на самом деле сомневаясь, что это хорошая идея — перебивать сейчас, — но это все может сделать любой, а то что делаешь ты это, это… — То же самое, — ободряюще вставил Том и немного более серьезно добавил. — Почти то же самое. По крайней мере, для тебя и меня. Смотри, я, например, не знаю точно, что вызывает желание спать, не знаю, как это работает. Но это не мешает мне понять, что мне нужен сон, или что я не выспался, или что заснуть в ближайшее время не получится. Нужно только ненадолго сосредоточиться, и я сразу все пойму, хоть и не пойму, как я это понял. Чем больше ты узнавал об этом, тем больше убеждался, что в тебе этого не было. Если верить Тому, выходило, что заставлять предметы плавать по воздуху было так же естественно, как и дышать. Но это, конечно, в случае, если ты был не простым человеком, особенным. — Я, я похоже из тех, кому не нужно спать, ой, то есть, — ты раздраженно сорвал повязку, и мягкий обычно свет ночника ослепил, вызывая стаи цветных плавающих пятен, — то есть, если бы мне не нужно было спать, я никогда не смог бы узнать, что на улице ночь, просто потому что захотел спать, — менее уверенно закончил ты, растирая глаза, и на всякий случай добавил: — Понимаешь? Том, слава богу, понимал. Об этом сигнализировали зло сузившиеся глаза и раздраженный кивок. Том понимал все и всегда. Даже если иногда он говорил что чего-то не понимает, на самом деле ему ничего не стоило взять и понять. Это касалось практически чего угодно, математики и биологии, машин и деревьев, сложных книг и особенно людей. Но, несмотря на все это, Том никак не хотел понимать одной единственной, вовсе не сложной истины: Гарри Поттер был обычным. — Я понимаю только то, что ты не можешь понять как использовать свои способности, — припечатал он жестко, и тебе пришлось собрать всю храбрость, чтобы ответить. — Нет никаких способностей, Том. Если бы были, ты бы давно научил меня, — ты сам удивился тому, насколько жалко это прозвучало. — А как же твои волосы? — не сдавался мучитель. — Можешь говорить что хочешь, и верить во что угодно, но ни у кого за ночь с нуля не может вырасти такое гнездо, и ты просто, черт. Почему ты не веришь в себя? Том выглядел по-настоящему зло, и в такие моменты, ты, как правило, уступал ему, соглашаясь пробовать еще раз и еще, и еще — столько, сколько будет нужно, вот только ты знал, что, несмотря на все свое супер-понимание, Том никогда не сможет понять, чего тебе стоило каждое новое поражение. Дело было не в нем, и, конечно, не в тебе. Вы просто были слишком разными. — Да какая разница, верю я или нет, если у меня этого просто нет. И может это ты как-то повлиял на волосы. Ты ведь обычно даже не успеваешь подумать как следует, а уже выходит как надо. И это просто волосы, Том, они у вех растут. Может мне вообще это все приснилось! — практически орал ты, размахивая руками и, вероятно, строя злобные гримасы. Том, естественно, напуганным вовсе не выглядел, впрочем, его тяжелая, почти ощутимо колючая аура, заметно уменьшилась, втянувшись обратно в хозяина, недовольная слишком большим уровнем шума. — Неужели, чтобы дружить со мной, нужно чтобы я был особенным? Почему ты просто не оставишь это в покое? Вышло как-то даже более яростно и обвиняюще, чем ты хотел. Том, однако, вида хоть сколь-нибудь виноватого так и не приобрел, и, еле заметно сморщив нос, ответил: — Ладно, оставим это на время. Кажется, ты устал, — смилостивились над тобой и тут же совершенно другим, куда более дружелюбным тоном продолжили. — Ты хотел показать мне что-то в прошлый раз, помнишь? — Ах да, это ничего особенного, просто, я подумал, тебе тоже может понравиться, и вообще, не только твои супер-штуки могут быть крутыми и это как бы кое-что объясняет, я имею в виду, может быть похожим, — ты палил без остановки, радуясь смене темы, и под конец своего скорострельного монолога, выудил из под кровати целую коробку комиксов. — Это... — Том был удивлен больше, чем ты мог представить. Вообще-то, тут даже подходило слово “шокирован”. Его обычно сосредоточенное лицо разгладилось, будто даже обмякло, вмиг утратив так не вяжущуюся с возрастом серьезность, глаза расширились, а рот приоткрылся в удивлении. Выглядело это все так, словно он смотрел на что-то действительно поразительное и, возможно, даже чуточку страшное. — Это комиксы! — гордо выпалил ты, и немного смутившись, добавил: — Вообще-то, ничего особенного, но я специально подбирал такие, в которых герои могут делать что-то похожее, ну... такие же штуки как и ты. Похожие, — это был первый раз, когда тебе удалось удивить своего не по годам развитого друга, и ты, ободренный этой мыслью, немного путался в словах. — В смысле, на самом деле, они не могут, их вообще не существует, это просто кто-то выдумывает, но я подумал, что тебе будет интересно, и, может... ты перестанешь чувствовать себя одиноким, — шепотом закончил ты, уже понимая, что ляпнул кое-что неуместное. Том, казалось, не слушал тебя вообще. Его оторопелый, застывший взгляд был прикован к коробке, из которой он медленно вынимал журналы, и один за другим раскладывал на незанятом участке кровати. Подрагивающие пальцы прощупывали каждую обложку так осторожно и так сосредоточенно, словно их владелец разучился видеть и, к тому же, всерьез опасался, что плотная глянцевая бумага вот-вот рассыплется в прах. — Вообще-то, ничего особенного, — смущенно прошептал ты, не зная как правильно реагировать на такое поведение. — Ты… — начал Том, и осекся. С трудом отлепив взгляд от коробки, он сфокусировал его где-то над твоим плечом, прежде чем продолжить, — Ты что, хранил их под кроватью? Как, как долго? — глаза, растерянные и, теперь ты понял — испуганные, уставились на тебя, вызывая почти что панику. Ты никогда еще не видел их такими. — Нууу, — неуверенно начал ты, — эти я начал отбирать в апреле специально для тебя. А вообще, я прошу как минимум один в неделю, думаю, с тех пор как научился читать, — ты не знал, что еще можно было добавить, чтобы рассеять эту странно-напряженную атмосферу. Воздух, казалось, сгущался, становясь тяжелее и вязче. Том смотрел уже вовсе не испуганным, но пугающе пустым взглядом, и не на тебя вовсе, но куда-то внутрь себя самого, так, словно вокруг больше ничего не существовало. — Это ведь просто... комиксы... подумал, что тебе может понравиться… Ледяной, зловещий ветер, поднявшийся прямо с пола, окутал тебя как змея, и начал сжимать кольца с поразительной скоростью. Легкие раздулись, словно прикипели к ребрам, и больше, казалось, не могли сокращаться, выдувая воздух. Пустота ухмыльнулась, ломая знакомые губы в жуткое подобие человеческой улыбки. ...Ты, ты чего, Том?!

***

— ...Ты, ты...Том?! Испуганный крик неохотно пробивался в сознание, словно голову обложило плотным слоем ваты. “Главное правило реальности — не запутаться в своих иллюзиях”, — прочитал я однажды и посчитал, что это очень и очень глубокая мысль. “Я — Гарри… Просто Гарри” “Ты лжешь” Вот только, как всегда и бывает в таких случаях, “глубокая мысль” не раскрывала главной проблемы. Проблемы, о которой ты и не подозреваешь до тех пор, пока не столкнешься с ней лицом к лицу. Как отличить иллюзию от реальности? “Она... она сказала, что это был я! Что я ненормальный, испорченный…” Итак, предположим, ты встречаешь человека, который буквально живет твоей жизнью, в твоем собственном теле. Предположим также, что ты не сошел с ума (полностью), что это не сон и не горячечный бред. Как понять кто из вас настоящий, а кто — лишь плод воображения, искривленное зеркалом саморефлексии представление о себе самом? Тот, кто осознает себя? Тот, кто помнит больше событий? Может показаться, что это хорошие вопросы, но это не так, ведь, чтобы дать ответ на первый — нужно побывать на месте обоих людей. А чтобы ответить на второй — нужно быть уверенным в том, что ты никогда не забывал ни одной крупицы информации. Кто из вас настоящий? тот, кто помнит практически все что происходило с обоими, или тот, кто живет обрывками? Перепуганное, бледное лицо, итак едва освещаемое ночником, начало сливаться с тьмой, словно его смывало кислотой. “Я никогда ничего такого не делал...” “Конечно не делал, Гарри.” Кто настоящий? обычный ребенок с нелепой прической, или тот, кто наделен невероятным, недоступным другим даром? Предположим, никто из вас не является иллюзией, вы каким-то невообразимым образом делите тело и воспоминания, но настоящей, подлинной, изначальной личностью все еще должен быть кто-то один. Кто? “...если ты не помнил себя, можно ли сказать, что это был ты?” Мне всегда приходилось делать все самостоятельно. Любые мои желания, любые потребности, кроме самых базовых — я исполнял сам. Там, где другие получали от “Санты” именно то, что загадывали — я либо натыкался на такую бесполезную хрень, что лучше бы ее не было вовсе, либо не получал ничего вообще. “А они купили приставку, вообще-то я люблю играть, но…” Я не злился, не обижался, и никогда не задавался вопросом почему это происходит. Просто брал все, что мне было нужно, сам. “Завтра твое первое занятие в футбольном клубе. Рад небось, что будешь меньше торчать в нашем доме, мелкий ублюдок?” Все это время, ослепленный своей исключительностью, я не задавал себе самый важный вопрос. Свет доходил будто через какой-то мудреный фильтр, и, в отличие от голоса, еще и раздражал. — Том…— это последнее, прозвучало четче, хотя интонация указывала на то, что оно должно быть было произнесено тише. Намного тише. Почему так? Почему мне всегда приходилось заставлять мир считаться со мной? И кто же был настоящим? тот, кто легко получал практически все что хотел, или тот, кто был вынужден каждый гребаный день бороться за каждую мелочь? “...я прошу как минимум один в неделю, думаю, с тех пор как научился читать,” До этого момента, до того, как ты достал из под кровати гребаную коробку, я всегда полагал, что изначальной личностью был я. Умный и способный, исключительный, непревзойденный, особенный ребенок. Кто мог бы сравниться со мной? Никто. Конечно никто. Как никто не мог и приблизиться, поэтому я и создал тебя. И даже когда я понял, что ты вовсе не воображаемый и обладаешь собственными, никак не зависящими от моих, знаниями и навыками, я все еще был твердо уверен, что изначальный, а значит основной и главной личностью был, конечно же, я. Кроме того, то, что ты оказался реальным, делало все даже как-то интереснее, но… “Это ведь просто комиксы…” Оказывается, на самом деле, невзирая на все мое очевидное превосходство, все это время настоящим все же был ТЫ. Гребаный Гарри, которому нравилось ходить в дебильную спортивную секцию, который проваливал половину контрольных, который попросил однажды гребаного щенка, который любил гребаные комиксы, и которого любила гребаная Петунья. Все. Это. Было. Твоим. Ты хотел всех этих нелепых вещей, и ты получал их. И, конечно же, никому, никогда не было дела до того, чего же хотел я. Ибо мальчика по имени “Том” никогда не существовало. Даже если он и мог взаимодействовать с реальностью, для всех остальных это выглядело так, словно с реальностью взаимодействовал Гарри чертов Поттер, который, судя по всему, захотел однажды, чтобы его чертового друга звали самым идиотским и самым простым на свете именем. — Том… Я уничтожу тебя.