Просто Гарри

Все изменила одна встреча. Я никогда не был нормальным. И это, в общем-то, не сильно меня беспокоило. “Нормальность” была чем-то, что создавалось специально для людей вроде Дурслей. Ибо те, кто не мог размышлять самостоятельно, отчаянно нуждались в прописанных кем-то другим правилах. “Будь последовательным!” — гласила одна из безымянных, раскиданных по школьной библиотеке брошюрок. — “Другие чувствуют себя в безопасности, если знают чего от тебя ожидать”, — значилось где-то на обороте. Когда я впервые выудил это поблекшее чудо человеческой мысли из под завалов старых, списанных учебников, и рассмотрел, расхохотался так громко, что меня выперли из зала. Буклет я успел незаметно прихватить с собой, и позже, выучив от корки до корки, не смог с ним расстаться. Он стал одной из самых безобидных, и вместе с тем самых ценных моих вещей. Брошюра была призвана делать людей счастливыми, по крайней мере это сообщали веселые лица беззаботно держащихся за руки детей. Попадись мне эта вещица несколькими годами ранее, я смог бы избежать многих и многих проблем. Быть нормальным, без всякого сомнения, было удобно. Вот только никакая книга из детской библиотеки не раскроет другой стороны медали: ты никогда не возвысишься над остальными, если всю свою жизнь посвятишь приведению себя в соответствие с ожиданиями этих самых остальных. Впрочем, не было ничего зазорного в том, чтобы притворяться “нормальным”, когда это было выгодно. То есть, на самом деле, почти всегда. И в тот вечер я притворялся. Точнее, пытался. Сначала. Потом стало как-то совсем не до этого. Нелепый мальчишка, понуро сидящий посреди заброшенной площадки, тоже оказался ненормальным. Во всяком случае, не нормальнее меня самого. Сначала я думал, что он такой же как я. Притворяющийся. И искренне радовался возможности подыграть. Но что-то в нем было сильно не так. Фальшь я мог различить с закрытыми глазами. Но сколько не прислушивался, так и не поймал ни единой выпадающей ноты. “Просто Гарри”. Конечно. Просто мальчишка, живущий на моей улице, просто потерялся. И случайно чуть не наткнулся на мои тайники. Просто люди с которыми мы жили, носили абсолютно одинаковые имена. Просто каким-то нелепым чудом мы никогда не встречались ранее. Ни на площадках, ни на улице, ни в доме, который мы, как оказалось, делили. “Просто ты сходишь с ума, Том”, — было первой разумной мыслью, пришедшей на следующее утро. “Просто Гарри” просто исчез, прямо перед тем, как его идеально разыгранная комедия должна была получить свое логическое завершение. А год спустя, восседая на том же самом месте, “Просто Гарри” искренне восхищался моей способностью ориентироваться в ночных улицах Литтл Уингинга, и негодовал на то, что так и не смог познакомить тебя с Петуньей. С Петуньей. Черт. Просто так вышло, что “Просто Гарри” помнил все что происходило со мной в тот вечер после того как я доставил его к своему дому, таким образом, словно это происходило с ним самим. И если честно, к текущему моменту я уже как-то подсмирился с тем, что немного спятил. Придумал себе воображаемого друга, и не сообразил придумать ему отдельную жизнь. С кем не бывает? Дети вокруг постоянно пребывали в иллюзорных мирках летающих пони и волшебных фей, не таясь разговаривали с плюшевыми мишками, и никогда никто не находил в этом причин для беспокойства. Вот только, в моем случае, все оказалось несколько странным. Впрочем, ничего нового. — Она правда очень-очень волновалось, я думал, что после дня рождения Дадли она никогда больше меня не обнимет, но знаешь, теперь я даже рад, что потерялся тогда… “Просто Гарри” тараторил не затыкаясь. На самом деле так, словно я был единственным с кем ему довелось пообщаться за целый чертов год. К черту. Я знал, что на самом деле так оно и было. В другой ситуации подобные мысли могли бы позабавить, вот только воображаемые Винни-Пухи, насколько мне было известно, обладали примерно той же самой системой ценностей что и дети, верившие в их реальность (что было, если задуматься, довольно логичным). Мой же собеседник, мало того что имел самый обычный, совсем не сказочный вид, еще и мыслил каким-то вывернутым наизнанку, совершенно чуждым мне образом. — Теперь я точно знаю, что она меня любит. И никогда не переставала! Даже если думает, что это я тогда специально… А еще я встретил тебя! Звучало это все так, словно я был каким-то гребаным подарком. Ангелом-хранителем. Лучшим другом, черт возьми. И действительно, я ведь просто привел “Просто Гарри” в его дом. К его любящей семье. Кстати о ней, А что у нас было в Июне прошлого года, Том? — А что случилось в День рождения Дадли? — спрашиваю я, заранее зная ответ. И на кой-то ляд изображая искреннюю заинтересованность. Разыгрывать что-либо перед вымышленным персонажем тогда, когда ты уже знаешь, что он лишь плод твоего воображения, было, надо признать, занятием до нелепого дебильным. По-хорошему, с воображаемыми друзьями не следовало разговаривать вовсе. В идеале, у нормальных личностей вообще не должно было быть подобных фантазий. Даже в детстве. Вот только ты, Том, быть нормальным никогда и не пытался. А “друг”, каким бы ненастоящим он не был, выглядел вполне себе живым, и, пожалуй, даже вызывал некоторую симпатию. Так почему бы и нет? —Я…— робко начинает оно, бледнея и опуская глаза. Ну как можно было придумать такую размазню? — Я толком на самом деле и сам не понял, — продолжает размазня, все так же уставившись куда-то в землю. — Ты можешь не говорить, если не хочешь, — великодушно предлагаю я собственному безумию. В конце концов, я действительно не нуждался в каких-либо объяснениях. Что это за воображаемый друг такой, который тебе даже не доверяет? — Нет, нет. Я... Хорошо, просто не думай обо мне плохо, ладно? — безумие поднимает наконец-таки свои умоляющие глаза, и... ну что тут можно ответить? — Обещаю. Сходить с ума, так со вкусом! Безумие зажмуривается, мотает головой из стороны в сторону, снова зарывает взгляд в землю и, кажется, вот-вот расплачется, но тем не менее продолжает: — Помнишь, когда мы встретились прошлый раз? Почти сразу после этого я потерялся. Снова. На самом деле , даже не помню, что делал. Кажется, бродил в каком-то лесу. Или мне это приснилось... Меня не было целую ночь! И это перед самым днем рождения Дадли. Петунья, она… должно быть, плакала. А дядя, ну, ты знаешь, он всегда злится… Действительно. Ну хоть в чем-то наши поразительно одинаковые жизни в самом деле были похожи. — Не знаю как я попал домой, но мне было очень, очень плохо на следующий день. Так что тетя осталась сидеть со мной, а дядя Вернон увез Дадли в город… Ну надо же. Воображаемое воображало оставшуюся Петунью. В день рождения рохли. Как же! — Они вернулись только под вечер. И Дадли таскал мне кусочки торта и даже последнюю банку газировки отобрал у Пирса, а они вообще-то лучшие друзья! Ну еще бы. Нюнчик никогда не решился бы отказать мне. По крайней мере, не в такой мелочи. — Утром я проснулся с Мисс Фиг, у своей кровати. И никого больше дома не было. Они, знаешь, иногда просят ее присматривать за нами. Когда сами не могут… — безумие замялось на миг, кажется храбрость снова покинула его. — Ну, выглядит все так, словно ничего ужасного не случилось, верно, Гарри? Не случилось же? — Ты не понимаешь, — все так же тихо, но более твердо продолжало оно, — их не было неделю, а когда они вернулись, Вернон был в этом дурацком кресле! Он еще полгода не мог ходить. Совсем. И Петунья,... она, она... — и оно начинает рыдать, размазывая сопли рукавами. Я в точности помнил, что тогда сделала Петунья. Тот провал был действительно грандиозным. Подобное, в общем-то, периодически происходило. Но лучше бы оно произошло в какой-нибудь другой раз. Кто же знал, что чертова ведьма может не спать по ночам. — Она... она сказала что это был я! Что я ненормальный, испорченный. Что пытаюсь свести дядю в могилу. Что Вернон старается не меньше ее. И что это... Что это не простительно, пытаться убить его. И, я… я никогда ничего такого не делал, клянусь! Ага, и именно поэтому не рассказываешь мне что тебя на три месяца засадили в кладовку, две недели из которых ты вообще едва мог нормально двигаться из-за гребаных синяков. Однако, интересно. — Конечно не делал, Гарри. Это сделал я. Чего уж. Безумие таращится неверяще и благодарно. И мне становится даже как-то немного стыдно. Не перед теткой, и уж точно не перед Дурслем. Но перед своим воображаемым другом. За то, что так подставил его. Если относительно воображаемых друзей вообще применимы подобные рассуждения. — Ты правда так думаешь? —Конечно! Ты ведь не помнишь как это делал, правильно? — Да, но Миссис Фигг. Миссис Фигг сказала, что я лунатил. — Ну, вот видишь. Человек в таком состоянии сам себя не помнит. А если ты не помнил себя, можно ли сказать. что это был ты? Никто никогда не должен винить тебя за это. Безумие, кажется, не слишком обрадовалось этой корявенькой с точки зрения логики мысли. — И вообще, — уверенным тоном я продолжил поднимать уровень абсурда, — это мог быть и не ты вовсе. Что если это был Дадли, или воры, или вообще кто угодно. А эта твоя Петуния просто не рассмотрела в темноте. Мало ли, что ей могло привидеться. Ты ведь не хотел расстраивать её, так? — Конечно нет, — более бодро заявляет оно, в то время как я изо всех сил стараюсь не давиться истерическими смешками. — Значит ты этого не делал. Она просто ошиблась. Люди часто ошибаются, Гарри. Даже взрослые. И на этом финальном аккорде его глаза удивленно распахиваются. Будто бы я только что открыл какую - то великую, сокрытую доселе тайну. Я мог бы рассказать столько потрясающих, действительно удивительных вещей: как появлялись планеты; как работают зеркала; почему небо синее, а трава зеленая; каким образом люди превратились из обезьян в собственно людей. Но для того, чтобы поразить мою до смешного наивную версию воображаемого друга, было достаточно такой простой истины как “взрослые совершают ошибки”. Как выяснилось позже, “Просто Гарри” оказался прост настолько, что не знал практически ничего из того, что знал я. Он (боже, ну почему?) не мог сосчитать даже до ста, не сбившись хотя бы пару раз. Совсем не разбирался ни в устройстве мира, ни тем более в том, как устроены люди. И, конечно, считал себя самым обычным на свете ребенком. Ребенком, у которого не было никакой особенной силы. От этого было грустно и даже как-то противно. Я действительно не понимал, отчего не наделил своего воображаемого друга своими способностями. Зачем мне был нужен самый обычный мальчишка? Я мог найти такого на любой гребаной помойке любого гребаного города этой планеты. И так же, как и с любым другим человеком, не смог бы поделиться с ним своей удивительной тайной, а если бы и поделился, он не смог бы понять меня. — Пойдем домой, Гарри. Твоя Петунья, должно быть уже обыскалась тебя.

***

Сегодня тебе исполнилось девять. И хотя все выглядели счастливыми и беззаботными целый день, ты знал, что на самом деле они предпочти бы не проводить с тобой так много времени. Ты не мог исправить это, так же, как и то, что твоим главным подарком стала новая, мощная приставка, которую ты, вообще-то, никогда не хотел. Дадли, даже тысячу раз уверенный в том, что ты ломаешь все, до чего можешь дотянуться, всегда уступал тебе свои игрушки, и часто его даже на нужно было об этом просить. Зачем вторая приставка, когда на вас двоих есть только один рабочий телевизор? Взрослые были странными. Возможно, ты тоже был немного странным, но вместе с тем, совершенно, совершенно обычным мальчишкой, которому, по в общем-то вполне обоснованным причинам, отказывали в такой элементарной вещи как велосипед. Хуже этого было только то, что по тем же самым причинам велосипед не мог получить и Дадли. Каким-то образом ты всегда приносил окружающим кучу неприятностей. Хотя совсем-совсем не хотел этого. “Это все его дурные гены! Господи, мы должны сдать его куда-нибудь пока не стало слишком поздно!”— верещал Вернон, и ты, на самом деле, был бы рад не мешать ему. Им всем. Даже если то, что Петунья отказывалась “сдавать” тебя, означало, что “там” тебя не ждет ничего хорошего. “ Ты пропадаешь по несколько раз в месяц. Как далеко нужно будет искать, если ты станешь быстрее?! С ума сошел!?” — строго припечатывала она, и ты не мог не соглашаться с ней, также как и не мог обещать, что такого больше никогда не повториться. В конце концов, как можно предотвратить что-то, если ты не понимаешь как это что-то происходит. Ты провел целый день, исполняя роль нормального ребенка, улыбался всем вашим родственникам, совсем-совсем не избегал дядю Вернона и наконец получил немного покоя. Благо, Дадли всегда отрубался замертво в десять ноль-ноль, и ты мог не беспокоиться о том, чтобы ненароком не расстроить его (ты до сих пор не понимал как это работает) хоть до самого утра. Не то, чтобы ты не спал целыми ночами. Но способность Кузена угождать Петунье всегда превышала твою на голову, и, на самом деле иногда казалась просто магической. Ты не мог не задаваться вопросом, не было ли это как-то связано с этими самыми твоими “генами”, о которых всегда твердил Вернон. Кажется “гены” имели какое-то отношение к родителям, и если это так, может быть все дело на самом деле было в том, что Дадли был “родным”, а ты — нет. Ты знал только одного человека, который мог объяснить тебе что-то связанное с такими вещами, и в вашу последнюю встречу он заявил, что ни за что не придет на твой день рождения, потому что “Видеть уродскую рожу этого кабана” он был согласен “только под угрозой смерти”. Ты не знал, от чего Том так сильно ненавидел Вернона, но в целом, не мог не согласиться, что тот, возможно, заслуживал подобного отношения. Куда больше удивляли ядовитые, действительно оскорбительные пояснения, которые Том милостиво добавил к слову “подсвинок”, когда ты попросил его объяснить, что это вообще значит, и как связано с твоим кузеном. Ты до сих пор был ошеломлен тем, как в одном человеке воспитанный, остроумный мальчик спокойно уживался со злобным, заносчивым хулиганом. Том переходил между этими двумя состояниями столь же легко, как и производил в уме математические вычисления. А иногда они и вовсе сливались друг с другом. И хотя в тот момент Том явно полностью отключил “хорошего парня”, и сверлил тебя опасным, тяжелым взглядом, ты не мог не высказаться в защиту Дадли. В тот раз ты узнал две новые вещи. Первая: ты все-таки умел по-настоящему злиться. Но, как с насмешливо заметил после Том, “только в случае, если несправедливость случается с кем-угодно, кроме тебя самого”. И вторая: “хулиган” умел смеяться точь-в-точь как жуткие маньяки из страшных фильмов, так любимых дядей Верноном. Вообще-то, этот его смех выходил как-то даже хуже. Оттого ли, что он был настоящим, или может от того, как резко его мог сменить теплый, но все еще опасно острый тон. Том не делал не то что пауз, даже не набирал воздуха. — Чудила,— выдавил он тогда, сразу после того как легкие перестали выстреливать холодным, высоким клацаньем. И лязг заржавевших цепей отдалился от вас на полмили разом. Но не исчез полностью. Иногда Том мог быть действительно жутким. Даже Ужасающим. Но ты все равно знал, что даже будучи таковым, он никогда не причинит вреда. Скрип оконной рамы отвлек тебя от размышлений. Темный силуэт появился в проеме, словно соткался из плотной ночной темноты. Влажный воздух ворвался в комнату, снося со стола отдельные листы и даже пару карандашей, глухо ударившихся об пол. Ты оглянулся было на Дадли, но тебя поспешили заверить: — Он не проснется. Том улыбался тебе так же как и всегда, и как и всегда, несмотря на бушующий снаружи сильный ветер, выглядел так, словно его только что причесали, напомадили и разодели к празднику. — А сказал, что не придешь! — восторженно выкрикиваешь ты, и тут же прихлопываешь рот ладонью, в панике таращась на спящего. — Технически, твой день рождения только что закончился, успокойся, — педантично проговаривает Том, небрежно проворачивая запястье с часами. Ты никогда не видел, чтобы кто-то еще вашего возраста носил часы с циферблатом. И до этого момента никогда не задумывался, почему. Но, как это часто бывает рядом с Томом — тебя посетило прозрение: никто просто не был способен достаточно быстро ориентироваться по стрелкам. По крайней мере, достаточно для того, чтобы это не становилось проблемой. Бобби Спиннес как-то раз хвастался, что его отец учил его с трех лет. Но когда вы всем классом подобрались к огромным круглым часам в холле, ему потребовалось не меньше пяти прищуриваний и как минимум четыре наклона головы для того, чтобы с гордостью выдать: “Без двадцати час!”. Сейчас ты был уверен, что если бы Том был там, он бы тут же поправил: “Вообще-то без двадцати двух”. Том всегда проделывал это с тобой. Время было его любимой вещью. Возможно, даже более любимой, чем цифры. “Время не прощает остановившихся”, — шутливо заявлял он, а глаза наполнялись смертельно серьезной уверенностью. Словно это утверждение было такой же простой истиной, как и то, например, что люди не умеют летать. — У меня для тебя на самом деле кое-что есть, — роняет Том так, словно это ничего не значит. И ты почти уверен, что это будут часы. Настоящие, строгие и взрослые, с изящными латунными стрелками вместо ярких, подсвеченных цифр. Это было очень в духе Тома — подарить часы сразу после того, как словно невзначай было упомянуто что-то с ними связанное. Или сразу после того, как ты подумал об этом, или… В общем, Том умел подстраивать такие моменты. Или это моменты подстраивались под Тома? И Это были не часы. Прокручивая в голове события той ночи в сотый, двесотый и трисотый раз ты только больше и больше убеждался в том, что Том имеет какой-то тайный договор со временем, небесами, Санта-Клаусом или откуда там он это на самом деле получил?! Потому что, пусть теперь это и казалось менее очевидным, ОБЫЧНЫЕ ЛЮДИ НЕ УМЕЛИ ЛЕТАТЬ. Обычный человек Гарри в ужасе взирал в бездонную тьму, раскинувшуюся под ногами, и крепко-накрепко держался обеими руками за раму. Тайный владыка ветра и неба с торжественной улыбкой превосходства ПАРИЛ чуть ниже уровня окна. Менее пяти секунд назад обычный мальчик Гарри наблюдал как его друг, известный под скромным именем Том, освободив свои ладони от, может чрезмерно крепкой, но все же абсолютно обычной хватки и предусмотрительно попросив не орать, не убегать и не прыгать (как будто тут было больше одного спятившего), сорвался вниз с этого самого окна. Лучший друг Гарри нырнул в темноту спиной вперед, раскинув руки на манер креста, и исчезнув во мраке на доли секунд, торжественно всплыл обратно до уровня смертных, буквально за мгновение до того, как Гарри успел осознать, что вообще произошло, и, возможно, перебудить воплями всю округу. Вообще-то кричать хотелось до сих пор, несмотря на то, что Том, — вот он, целый и невредимый, всего лишь-то немного завис в воздухе, простирая руки вперед, словно приглашая присоединиться. Орать хотелось нестерпимо. И ты не знал точно, от восторга или испуга, или всего сразу. Обычный человек Гарри знал только то, что нарушать запреты того, кто мог запросто летать, было очень неразумно. Тем более, если сам ты летать не умел. Обычный мальчик Гарри Поттер так же привык доверять своему другу Тому. Поэтому, как бы сильно ему не хотелось орать, он не стал этого делать. — А, — многозначительно выдавил из себя ты, и улыбка на лице напротив стала чуть менее самодовольной, — А... падать, падать сначала обязательно? И Том, весело фыркнув, ответил: — Что за чушь. Я сделал это, чтобы смотрелось покруче. Для Тома это было обычным, такое объяснение.