То, что больнее всего

      Это было жаркое лето. Солнце хотело выжечь всем глаза, на улице сам Сатана устроил филиал ада, а мороженое таяло до того, как поднесёшь его ко рту.       "Надо купить шарф," — пришла в голову Альберто глупая мысль, пока он смотрел на подавленного Луку.       Они стояли босиком на перроне, они не могли попрощаться, они пытались передать глазами то, что не могли донести словами. Лука не скрывал своих чувств — он смотрел так преданно, так нежно и так грустно, что Альберто невольно подумал, что сам он со стороны выглядит как бесчувственное бревно.       Он не был мастером невероятных монологов или красноречивых прощаний. Не было возможности научиться выражать чувства словами через рот, и поэтому Альберто просто прижал к себе Луку, стараясь запомнить этот момент на девять месяцев.       Кажется, именно это и было больнее всего — он был так близко, чувствовал биение чужого сердца, столько всего хотел сказать и смотрел, как он уходит. Склееннный посередине рисунок теперь грел не его сердце, руки чувствовали ускользающие пальцы Луки и хотелось рыдать так, чтобы вся Италия слышала, как сейчас плохо Альберто Скорфано, но вместо этого он послал всё это к чёрту. Он исполнил мечту своего самого близкого и нужного человека, зачем страдать?       Рука Альберто ощутила пустоту. Он бросился бежать за поездом, крича что-то ободряющее, ни на секунду не отрывая взгляд от Луки и изо всех сил сдерживая слёзы, а когда Пагуро улыбнулся ему, то Скорфано вдруг понял, что он самый счастливый идиотти на свете.

***

      Море воняло. От него несло рыбой и водорослями, и это категорически не нравилось Альберто.       Он сжал челюсти и кинул большой камень в море с такой силой, будто оно в чём-то провинилось. Впрочем, это не было важно, просто сейчас бесило всё: палящее солнце, камень, который не создал много брызг, тухлая морская вонь, но возглавляло этот чудесный хит-парад Чувство Упущенной Возможности. Конечно, девиз "живи здесь и сейчас" всегда с точностью определял стиль жизни Альберто, но почему-то не в этом случае. Однако, кое в чём он проявился: он здесь и сейчас изъедал себя мыслями о том, что должен был сказать во время прощания. Может, стоило шепнуть Луке на ухо "только не забывай меня, ладно?" Или же тихо, доверяя самую сокровенную тайну (которая действительно была самой сокровенной, так что не было ничего удивительного в том, что её знал весь город), сказать его любимую фразу "ты же знаешь, что я люблю тебя, да?". И после этого смотреть в его глаза. Долго-долго. Чтобы никакие поезда, школы и прочие глупости не смогли стереть из памяти Луки этот момент.       В общем, сущестовали миллионы способов сделать это прощание особенным, но Альберто не был бы Альберто, если бы смог правильно выразить свои чувства.       Может, это было больнее всего? Теперь уже никогда не узнать, как всё могло бы быть. Если бы он там подобрал правильные слова, если бы смог, если бы не испугался, если бы...       Альберто нахмурился. Бруно опять начал подкидывать грустные мысли. После отъезда Луки их стало намного больше, и простое "силенсио, Бруно!" помогало примерно так же, как утопающему камень на шее. Самым простым способом прогнать эти мысли было погружение в тёплые воспоминания, несмотря на то, что это противоречило его девизу. Это было так странно — то, как парень с карими глазми взял и изменил его жизнь.       Он оглянулся. Что хорошего произошло на этом пляже? Каменный берег, о который бились волны, невысокий выступ. Именно здесь Лука впервые вышел (выполз) на свет. Его испуганные глаза, истеричные катания по полу, попытка уйти и больше никогда не возвращаться — всё это всплывало в памяти очень легко. Самые яркие моменты были так или иначе связаны с ним, и понятно, почему, но Бруно всё равно хихикал над этим и заставлял чувствовать вину перед остальными его близкими людьми.       — Силенсио, Бруно. — твёрдо сказал Альберто и посмотрел на горизонт.       Солнце тонуло и окрашивало окрестности в оранжевый цвет. Как-то таким же красивым и романтичным закатом случилась грустная история, когда Лука назвал его морским чудовищем, отвернулся и не поддержал Альберто, после того, как тот показал настоящего себя. Боль от этого предательства ощущалась острее, чем от ухода отца. И что же оставалось морскому чудовищу с разбитым сердцем, как не уйти туда, где он с Лукой смотрел на рыбок? Убежать от реальности в те моменты, когда их миром были они сами.       На той башне были все их мечты. О Веспе, об огромном мире, в котором они собирались побывать, о свободе, в которой нет никого, кроме них двоих. И после этого им так удачно подвернулся конкурс, который нельзя было проиграть, ведь это был билет в свободную жизнь вместе с Лукой.       Альберто замер.       Теперь он понял, что действительно было больнее всего — санта моцарелла, и как он мог быть так слеп! — больнее всего было не увидеть, что не Веспа была его мечтой всё это время.       Море больше не воняло рыбой. Оно с каждой волной приносило всё больше воспоминаний о Луке.

***

      — Ты не представляешь, как мне было тяжело без тебя. — вздохнул Лука и повернул голову в сторону собеседника.       Была ночь. Они лежали, как самые настоящие романтики, под звёздами (на самом деле это рыбки, но Альберто просто не хотел разубеждать Пагуро. Слишком уж он был милый и увлечённый, когда рассказывал об этих странных "шарах огня".). Лука и Джулия вернулись днём, но встретить их по-хорошему не получилось, потому что Альберто усердно ловил рыбу — именно это он им и сказал, придерживая за спиной скрещённые пальцы. На самом деле он проспал. Проспал он, конечно, не просто так — сказалась вчерашняя беготня по всему городу с целью подготовить всё к приезду ребят, а так же нервы и переживания. Бабушка Пагуро смотрела на него с примесью хитрости, будто знала что-то, недоступное Альберто. Когда он спросил её, всё ли в порядке, она усмехнулась и ответила, что глаза у него говорят о многом. В тот же вечер Скорфано сидел напротив зеркала и раздвигал свои глаза, пытаясь в них что-то увидеть. Макиавелли смотрел на него, как на чокнутого, и был в шаге от того, чтобы хлопнуть лапой по лбу.       — А как же Джулия? — Альберто недоумённо посмотрел на него. Он, вроде как, был не настолько важен, чтобы кому-то было тяжело без него.       — Каждый раз, когда я смотрел на неё, я скучал по тебе ещё больше. — признался Лука. Он неловко поёрзал, но успокоился и посмотрел другу в глаза. — Ты говорил, что всегда будешь со мной, но знаешь, быть с тобой здесь не сравнится ни с чем.       Во дворе приглушённо играла музыка. Альберто подумал, что они сейчас находятся в киноленте о любви, и пока он не решил, глупо это или нет, он разорвал паузу.       — Школа ведь стоила... — он замолк. Хотелось спросить, стоила ли школа всех этих переживаний, писем с каплями слёз, грустных улыбок на вопросы "всё в порядке?", зачёркнутых дней в календаре и болезненного расставания?.. Но он не мог.       — Она ведь стоила этого?..       Лука посмотрел на него так, как будто это он рыбок на небе зажигает. Пагуро придвинулся ближе к Альберто и крепко обнял его, по-прежнему смотря в глаза.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя? — только и спросил он. Лицо Скорфано находилось в его руках, и до этого момента они оба не осознавали, насколько сильно им не хватало этого.       Конечно, Альберто догадывался о чувствах Луки, но услышать признание от него в тысячу раз приятнее, чем выдумывать что-то в своей голове. Вечной проблемой было осознание собственных чувств, но понял он это лишь когда поезд ушёл.       — Не знал, если честно. Говори это почаще.       Лука коснулся кончика его носа своим.        — Кто последний до Джулии, тот идиотти.