Прикосновения

— У тебя засос, — Лера пружинисто подпрыгивает на матах, приседает, уходит влево, качнувшись, как маятник, и не чудом, о, давно уже не чудом, а потом и кровью наработанной техникой уходит от удара. Снова прыгает, теперь уже в другую сторону, после чего поднимает левую руку и прижимает кончик указательного пальца с под корень остриженным ногтем себе под самый подбородок. Похлопывает несколько раз по бледной коже, намечая предполагаемую дислокацию засоса. — Вот тут. Олег едва успевает одернуть себя, чтобы не вздернуть руку и не проверить — совсем размяк, рявкает внутренний голос, и интонации у него насквозь разумовские, вестись на такую хуйню, позорище! — но и долисекундного промедления Лере хватает, чтобы пойти в атаку: она берет нахрапом, бьет методично и агрессивно, валит на пол и отпускает, только когда Олег дважды ударяет по мату раскрытой ладонью: все, все, сдаюсь. Дважды уже попалась на обманчиво расслабившееся в захвате тело, выучила урок, больше не ведется. Олега одновременно и гордость берет, и душит едкий стыд за то, что продержался так позорно мало. Впрочем это все равно лучше, чем когда в первый месяц после Вадика Лера — Лера, мать ее, эта едва вставшая на ноги ребятня! — пыталась ему поддаваться. Олег никогда, наверное, не злился так сильно и беспомощно, как в тот единственный раз. Этот урок Лера тоже выучила быстро. Она отпускает его, вскакивает на ноги, и Олег перекатывается на спину и несколько секунд пялится в потолок, пытаясь отдышаться. Рука сама собой тянется к шее. Никакого засоса там, разумеется, нет, зато Лера рядом удовлетворенно фыркает и поспешно отворачивает лицо, когда Олег прошивает ее раздосадованным взглядом. — Меня Разумовский научил, — тут же сдает она, — деморализовать противника, если не можешь справиться с ним физически. — Не подлизывайся, — сердито отрезает Олег, но комплимент, пусть и авансом, приятно греет его черную душу. Совсем рядом шлепают по матам босые ноги, а уже в следующее мгновение в поле зрения появляется Серый. Склоняется, уперев руки в бока и скроив самую недовольную морду из возможных. — Чего разлегся? — Чтоб ты спросил, — Олег протягивает руку, Серый принимает его ладонь и плавным рывком поднимает на ноги. Олег старательно игнорирует шарящий по телу взгляд. Серый поджимает губы, весьма правдоподобно пряча искреннее беспокойство за своей излюбленной сучностью. Актерище! — Я надеялся, ты еще меня вечером погоняешь, — обиженно тянет он. — Погоняю, — пожимает плечами Олег. — Не кривись так, а? И погоняю, и уложу, а потом еще разок повторим. — Кто еще кого уложит, — уже не с сомнением, а с робким предвкушением обещает Серый, и Лера давится водой из своей бутылки со смешными мультяшными лисами. — Как молодожены, ей-богу, — кривится она в деланом отвращении и сбегает от очередной Серегиной лекции в душ. Через полчаса Лера уезжает домой. Через полтора Олег обнаруживает себя на тех же матах, но уже с Серым, барахтающимся под ним. Попавшим в ловушку, выдохшимся, но не спешащим бить по мату. — Ну! — требует Олег. Серый стреляет взглядом из-под влажной челки, и — забрасывает ноги ему на поясницу. Скрещивает в лодыжках, вдавливает в себя. Закидывает руки на шею и тянется ртом к подбородку. Целует влажно и коротко, царапнув кожу зубами, спускается ниже, пока не добирается до показанного Лерой места и не впивается в него укусом. — Детский са-ад, — пытается выхрипеть Олег, но под конец срывается на стон. Выкручивается из-под губ, ловит ртом рот, целует нормально, всерьез, влажно, требовательно. Серый мычит что-то, отвечает, толкаясь языком в язык, пытается отвоевать контроль, а потом вдруг сдается и просто скулит, позволяя Олегу вылизывать свой горячий расслабленный рот. Олег улыбается в поцелуй. Так получается, что они узнают друг друга заново: гораздо медленней и куда более тщательней, чем узнавали в далеком студенчестве. Теперь им некуда спешить. Это тогда впереди была неопределенная, пугающая взрослость, огромная и пугающая новизна вообще всего, и хотелось все и сразу, потому что казалось: если не сейчас, то когда? Теперь Олег знает: если не сейчас, то завтра, если не завтра, то через неделю, или через год, или еще потом У них есть все время мира — да, до очередного пиздеца, но это все равно дохрена. Они много целуются. Поначалу они ничего кроме того, что целуются, и не делают. Едва не сгорают со стыда, когда впервые решаются прикоснуться друг к другу, пока возятся на диване, прямо так, сквозь одежду, неловко и странно. Шея, грудь, руки, плечи, бедра. И снова: можно? А так? Погладить, надавить до бледного синяка, потереться лицом. Сжать между ног, поймав ртом восторженный всхлип. Добрую неделю они только толкаются друг в друга, не снимая штанов и не решаясь опускать руки ниже талии, лыбятся друг другу в губы, как клинические дебилы, обязательно прутся пожрать посреди ночи, обязательно возвращаются вместе спать. Потом доходят до дрочки. Потом — до отсосов. Потом — снова целуются и не могут отвести друг от друга рук. Серый, когда Олег от него отстраняется, имеет вид совершенно расхристанный и непотребный: припухший рот блестит от слюны, на подбородке виднеется ожог от Олеговой щетины, глаза шальные. Расслабленный, растекшийся, как желе, как будто под кайфом. Нельзя им любоваться слишком долго, нельзя, но Олег снова проебывается и сполна за это расплачивается: Серый сверкает хитрым взглядом. Буквально за секунду сбрасывает с себя всю негу, изворачивается и одним движением меняет их местами. Скалится довольно сверху вниз, надавливая предплечьем под подбородок и вынуждая запрокидывать голову. У Олега перехватывает дыхание. А чему собственно, спрашивает он себя, нас учит жизнь? А ничему она нас не учит. — Деморализовать противника, раз не можешь одолеть его физически? — спрашивает уже Серого, и Серый, покивав, снова лезет целовать и оставлять засосы по всему горлу. Его колено вклинивается между бедер, давит на пах, и Олег позволяет себе потереться о него полутведым от этой возни членом и со стоном выдохнуть сквозь сжатые зубы. — А ты быстро учишься, сладкая тыковка! Серый не слезает с него до тех пор, пока Олег не признает полное и безоговорочное поражение. До спальни они добираются, собрав по дороге все горизонтальные и вертикальные поверхности и разве что на потолке не обжимаются. В душ прутся вместе, и там тоже сосутся и трогают, трогают, трогают друг друга без остановки. Олег еле-еле выталкивает Серого из кабинки. Серый непонимающе хмурится. Приходится поцеловать его куда-то в ухо. Серый аж взвизгивает от слишком звонкого чмока. Олег собирает его по таким вот кусочкам. Натягивает воспоминания пятнадцатилетней давности на текущую реальность, сопоставляет, ищет отличия. Громким Серый был всегда: и покричать любил, и постонать, и поматериться всласть, хотя вне койки разве что по губам Олега не бил за любое бранное слово. Локти вот эти острые, ухмылка от уха до уха — тоже были. А вот недюжинной силы в руках и бедрах не было. Вечно лезущей в глаза челки — тоже. Серый почти всегда убирал волосы в хвост, когда они трахались. Шрамов почти никаких не было и вот этого собственничества, удивительно ладно соседствующего с нежной осторожностью, в каждом поцелуе и прикосновении тоже не было. Олег столько раз обещал себе, что разлюбил, отболело, едем дальше, но вот они несколько месяцев прикасаются друг к другу, слушают друг друга, смеются над идиотскими шутками, и получается, что — нет. Не разлюбил. Ни в одном из смыслов. — Хочу тебя, — серьезно говорит Олег, поймав зубами аккуратную мочку, — возьмешь? Взгляд Серого из непонимающего делается паническим, потом еще более паническим, и наконец — в край охуевшим. — Только дай мне десять минут, идет? — Помочь? — спрашивает Серый, в секунду стряхивая с себя оцепенение, ухмыляется и тут же рвется вперед, но Олег останавливает его, уперев в грудь раскрытую ладонь. — Сам справлюсь. Серый в кои-то веки не спорит. Этого тоже, помнит Олег, не было. Когда дверь в ванную закрывается с тихим щелчком, сразу становится неуютно и странно, как будто отрубили бесперебойный источник питания. Когда пятнадцать минут спустя Олег выходит в спальню, становится еще неуютней и страньше. Между ягодиц жжет от спешной малоприятной подготовки. Олег несколько лет, как не был в принимающей позиции. Они обсуждали, и он честно признался: давненько не было ни случая, ни настроения, ни партнера. Серого почему-то хочется именно так — чтобы взять уже последнюю контрольную точку, водрузить и тут тоже свой флаг: смогли, проработали, вылюбили. Серый сидит на краю постели — влажные волосы, халат на голое тело, ясный взгляд. Он в минуту загоняет Олега на постель жопой кверху, подпихивает под бедра подушку, осторожно гладит по напряженной спине от лопаток до поясницы, потом отводит в сторону одну из ягодиц, трогает сжатый, наверняка блестящий от смазки вход кончиком пальца, сердито выдыхает и мотает головой — этого Олег не видит, об этом Олег только догадывается, по тому как перераспределяется вес на постели и падают брызги с волос. — Нет, так не пойдет. Перевернись, мне нужно тебя видеть. Серый несильно шлепает его по бедру, то ли подгоняя, то ли пытаясь заземлить. Олег помогает перекатить себя на спину, приподнимает бедра, чтобы Серый поправил подушку. Мягкий член лежит на бедре, вместо недавнего возбуждения и нетерпения в груди теснится неуверенность. Тянет отвернуться, но Серый перехватывает двумя пальцами за подбородок, не давая спрятаться. У него сосредоточенное, тоже совсем не возбужденное выражение лица. Олег из чистого упрямства смотрит прямо в глаза. Если его поймают на этом недоверии — не к Серому даже, а к ситуации в целом, к собственному телу и собственным реакциям — будет плохо. Потому что, сколько бы Олег ни искал и ни находил отличия, вот эта робость от долгожданной близости ровно та же, какую он испытывал в сопливые, ничего не вдупляющие восемнадцать. Как будто, уходя в армию, он ее сберег под взаимным эмоциональным артобстрелом, упаковал в сердце, и забрал с собой, и все это время носил с собой — таскал из Питера в горячие точки, из горячих точек в Москву, из Москвы снова в Питер, в Венецию, Сибирь, Мексику, опять, чтоб его, в Питер. Так долго таскал, что вообще забыл о ее существовании, а тут Серый залез под кожу, раскурочил ребра, перетрогал все своими жадными руками, понаставил отпечатков, вскрыл все потаенное, и... — Олег, — зовет Серый. Лицо его неуловимо меняется, изгиб губ делается мягче, в уголках глаз собираются лучики морщинок. Он уже не такой категоричный, как в юношестве, не такой острый и ядовитый, как после Крестов, не такой потерянный и опустошенный, как после Кутха. Он новый. Собранный из тех же самых деталей, только в другой последовательности. Более устойчивой, взрослой. Олег тоже теперь взрослый. Эта мысль успокаивает даже лучше мягких касаний по всему телу. Серый склоняется над ним, целует мимо губ — щеки, под глазами, скулы, подбородок. — Мне тоже немного не по себе. Давай попробуем, хорошо? Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, ладно? Ему не одному страшно, Серый здесь, Серый с ним, Серый подхватит, подстрахует, не даст наворотить глупостей, и это работает в обе стороны. В кои-то веки — работает безотказно. Олег подставляется под очередной поцелуй, ловит самым краешком рта, подается наверх, но Серый не дает, надавливает руками на плечи, укладывая на обе лопатки. Настаивает: — Ладно, Олег? — Ладно, — соглашается Олег. Серый улыбается, неуверенно и вместе с тем шало, и, напоследок сжав плечи, плавно ныряет вниз. Сгребает в горсть Олеговы яйца, лижет член. Берет в рот сразу до основания, пускает в глотку, гортанно стонет и несколько раз втягивает щеки. Олег твердеет в два счета. Сережа сосет медленно и вдумчиво и отстраняется ровно в тот момент, как Олег запускает пальцы ему в волосы и сжимает. — Нет? — немного растерянно спрашивает Олег. — Нет, — качает головой Сережа и тычется губами во внутреннюю сторону правого бедра. Лижет вдоль старого шрама — полоснули на первом серьезном задании, ерунда, но крови было столько, что Олег чуть не обоссался от страха — трется о него щекой. Целует вокруг — сначала нежно и почти невесомо, потом — настойчивей. Олег подкидывает бедра навстречу ласке, комкает в ладонях простынь. Серый выцеловывает второе бедро. Серый движется вверх — целует, уткнувшись носом в темные курчавые волосы в паху, совсем рядом с основанием налитого члена, целует тазовую кость, целует у пупка. Целует, кажется, везде, а еще кусает, лижет и трогает, и Олег совсем расслабляется под его руками и губами, и едва замечает, когда Серый надавливает одним пальцем на вход. Массирует, не проникая пока внутрь. Кусает за подбородок и за нижнюю губу, отвлекая внимание, и, только когда Олег полностью сосредотачивается на чужом языке у себя во рту, проталкивает палец. Дает привыкнуть, не делает ничего, пока Олег сам не подбрасывает бедра. — Смазка под подушкой, — напоминает он, и Серый тут же сует за ней свободную руку. Отщелкивает крышку, льет на вход, проталкивает внутрь вторым пальцем, и Олег шипит от холода. Сережа шипит в ответ, успокаивает новым поцелуем. Растягивает медленно и осторожно, и нисколько не возражает против мелких толчков навстречу и хриплых выдохов. — Олег? — зовет Сережа перед тем, как вставить третий палец, и Олег стонет, и, видимо, другого ответа Серому не нужно. Пальцы внутри разъезжаются в стороны, сходятся в щепоть, давят на простату, гладят стенки, снова давят. — Давай уже, — говорит Олег. Не говорит: я тебя люблю. Не говорит: бери уже, все равно твое, всегда было и всегда будет. Серый вытаскивает пальцы. Забрасывает одно колено Олега себе на плечо, притирается головкой к дырке, надавливает и так смотрит сквозь частокол волос, что кажется — слышит вообще все. И что уже сказано, и что только будет сказано. И что никогда не — тоже слышит. Олег бы прикрыл глаза, но хочет видеть его лицо. На этот раз, когда аккуратно входит, Серый не спрашивает, можно ли. Видимо, и сам чувствует, что теперь — да. И всегда — да. Олег до самого конца не отводит от него взгляда. И потом тоже не. конец