Прикосновения

Щелк! Новенькие кухонные ножницы с массивными кислотно-оранжевыми ручками — в тон ложкам-поварешкам и тремстам силиконовым лопаточкам малопонятного назначения, которые они накупили Олег знает зачем — хищно смыкают хромированные челюсти, и Сереже на плечо падает клок рыжих волос. Яркое пятно на фоне светло-серого хлопка домашней футболки привлекает внимание, взгляд сам собой скашивается вбок и вниз, но Олег быстро пресекает это безобразие: берет аккуратно за виски и возвращает Сережину голову в исходное положение. Ворчит беззлобно: — Не вертись, а то без ушей останешься, — после чего приставляет к клоку сложенные кольцом большой и указательный палец и щелчком отправляет его в свободный полет на пол. — Эх, надо было тебе накидку какую соорудить. Из простыни или пакета хотя бы. — Еще чего! — Сережа человек эмоциональный, он обязательно бы подкрепил свое возмущение вздернутыми бровями, поджатыми губами и яростным взглядом через плечо, но уши ему и в самом деле дороги. Хотя бы как память. Щелк, щелк, щелк — одна из прядок падает за шиворот, и Сережа, не выдержав, ежится от щекотки и прогибается в спине, потому что клок волос подло застревает где-то под правой лопаткой. Олег шикает, сгребает футболку у Сережи на спине в кулак и несколько раз несильно оттягивает на себя, чтобы прядка выпала и не мешала. Помогает, но не до конца. Теперь прядка тормозит о плотную резинку домашних спортивок. Олег страдальчески вздыхает. Сережа страдальчески вздыхает в ответ. Его сегодняшнее утро ознаменовалось уведомлением о новом сообщении во Вместе. Сообщение начиналось невинным "Привет, Сергей!", а заканчивалось настоящей катастрофой. Олег ее масштабы не оценил, даже когда Сережа ткнул ему телефон с открытым окошком мессенджера прямо под нос. Вместо этого он отодвинул Сережину руку от лица и как ни в чем не бывало вернулся к завтраку: глазунья со шпинатом и черри и мини сэндвичи с авокадо и лососем интересовали его куда больше, чем на глазах рушащаяся жизнь ближнего своего. Сереже кусок в горло не лез. — Мой парикмахер, — понизив голос до трагичного полушепота, пояснил он на случай, если вдруг за полторы секунды мельтешения экрана перед лицом Олег не успел уловить суть проблемы, — уехал в Тайланд, на три месяца. Да кто вообще ездит в Тайланд в конце лета?! — на самом деле, Сережа и сам бы не отказался от недельки на морском побережье. В Питер вернулась привычная хмарь, жарища спала, и выйти вечером на улицу можно было либо в толстовке, либо в тренче. В противном случае приходилось клянчить Олегову кожанку. Олег никогда не отказывал, но и удовольствия всласть понудеть себя не лишал. — Тем более на три месяца! Олег! На этом моменте Олег все же отложил вилку и внимательно посмотрел на него. Сережа, минут тридцать как готовый взорваться, почти ждал предложения разместить объявление на Вместе.Услугах, но уж кем-кем, а идиотом Олег Волков никогда не был. Он прекрасно знал, что Сережа терпеть не может малознакомых людей, и тем более — малознакомых людей, которым по той или иной причине надо к нему прикасаться. В былые времена у него в распоряжении находился целый штат гримеров, стилистов, бровистов и мастеров маникюра — и на каждого умельца у тогдашнего начальника охраны была толстая папочка: где, когда, с кем и как и куда давить. На случай, так сказать, чрезвычайной ситуации. Олег не хуже Сережи понимал, что пока они будет размещать объявление, отсеивать кандидатов, проводить собеседования и уточнять, за сколько новый человек будет готов постричь международного террориста и не затвитить об этом, как раз три месяца и пройдет. Сережа выразительно поднял брови. Олег снова взял вилку, наколол на нее помидорку, поднес было ко рту, но на половине движени передумал, повернул вилку помидоркой к Сереже и обличительно ткнул ею в его сторону. — Даже не думай, я тебя стричь не буду. — Себя же ты стрижешь! — обиделся Сережа. — Сам я себе хотя бы не поотрываю руки, если вдруг выйдет не очень. — Да ладно тебе, нормально выйдет. — Ага! Ты даже не пытаешься отрицать, что, если все-таки выйдет не нормально, ты меня покалечишь и глазом не моргнув. Сережа состроил максимально несчастное лицо. — Сереж, нет, — Олег строго покачал головой и таки отправил помидорку в рот. Сережа шмыгнул носом. — Нет, — еще более строго сказал Олег, и вот как-то так они тут и оказались: в просторной ванной, Сережа — на принесенном из кухни стуле, Олег — с ножницами в руках, всклоченный, с горящими азартом глазами и сигаретной заначкой за левым ухом. Щелк, щелк. Пряди летят на пол, на плечи и на колени — короткие, буквально пару сантиметров длиной. — Может, мне их обратно отрастить? — задумчиво спрашивает Сережа и послушно наклоняет голову, когда Олег надавливает ему на затылок. Снова щелкают ножницы. Шеи касается прохладный металл, это неожиданно, но не неприятно, так что Сережа даже не дергается. — Сказал он, когда я состриг ровно половину, — невнятно мычит Олег из-за спины и сильнее давит на затылок. — Ды не дергайся ты! Сережа резко передумывает пожимать плечами и так и застывает с ними, чуть вздернутыми и напряженными. — Брось, асимметрия всегда в моде. Олег недоверчиво хмыкает, запускает пальцы Сереже в волосы, ерошит, стряхивая, очевидно, остриженные пряди, а потом несильно прихватывает и тянет назад, на себя. Сережа ухает от неожиданности и удовольствия и послушно запрокидывает голову. — Хотя знаешь, Олеж, какое бы ты уродство ты там ни настриг, я что угодно смогу в моду ввести, — он зубоскалит скорее по привычке, потому что Олег нависает над ним, лицо у него с такого ракурса перевернутое, и кривая, нехорошая такая улыбочка тоже — перевернутая. — Правда, тогда нам придется меня рассекретить. Ну ничего, я дам пару интервью, снимусь в нескольких фотосетах, и мы снова заляжем на дно. Чего не сделаешь ради красоты, да? Можно, кстати, тоже в Тай рвану-у… Ай! Олег тянет за волосы сильнее, Сережа чувствует, как выламывается шея — сглатывать в таком положении ужасно неудобно. — Уверен, что это хорошая идея: говорить вот это вот все человеку с ножницами в руках? — почти ласково мурлычет Олег, и в следующую секунду Сережа под подбородок ложится лезвие ножниц — недостаточно острое, чтобы порезать, но достаточно — чтобы послать вдоль Сережиного позвоночника табун мелких колких мурашек. Как хорошо-то, а? — Олеж, одно ма-аленькое уточнение! — Сережа вскидывает указательный палец, не разрывая с Олегом зрительного контакта. — Ты меня возбудить пытаешься или припугнуть? Потому что, если возбудить, то все отлично, продолжаем в том же духе, мне нравится, десять из десяти, а вот если припугнуть… Можем отмотать на пару минут назад, ты начнешь сначала, а я сделаю вид, что ничего не былою. Олег хрипло смеется. Лезвие с шеи исчезает, хватка в волосах ослабевает, но не пропадает совсем. Олег немного расслабляет пальцы, легко массируя кожу голову. Смотрит по-прежнему сверху вниз, и Сережа улыбается ему, чуть прикрыв глаза. Делается удивительно спокойно и хорошо, уютно и безопасно — и плевать, что Олег там настрижет. Будет совсем плохо, Сережа все же наймет кого-нибудь на один раз, а потом попросит Олега прикопать в ближайшей лесополосе — в качестве возмещения морального ущерба. — Чего довольный такой? — Думаю о том, как попрошу тебя прикопать в ближайшей лесополосе моего нового парикмахера, если сейчас все же такое себе получится, — честно отвечает Сережа. Олег обиженно поджимает губы, но убирать руку не спешит. — Да нормально все, что ты начинаешь. Потом — молчат. Разглядывают друг друга. Глаза у Олега темные, пушистые ресницы отбрасывают тени на щеки, а сигарета за ухом опасно съехала вперед и вот-вот выскользнет. Сережа пытается представить, как сам сейчас выглядит. Дурной, с запрокинутой башкой и едва не трескающемся от улыбки ртом. Недостриженный. Идиот. Сережа растягивает губы еще шире. Олег зеркалит и — поправляет сигарету большим пальцем свободной от Сережиных волос руки. Его как будто покачивает и так и тянет вниз. Ближе. Банальное, но такое правильное сейчас "поцелуй!" едва не рвется с губ. Сережа не знает точно, какое именно: требовательное и чуть капризное, чтобы Олег крепче сжал кулак и, облизнувшись, опасно прищурился за секунду до того, как с разгона впечатается ртом в рот; или просящее, на грани с мольбой, чтобы точно не осталось сомнений, насколько ему хочется; или даже спокойное и взвешенное, как бы говорящее — мы оба знаем, что рано или поздно это случится, так почему не сейчас, почему не здесь, когда ты держишь меня вот так, улыбаешься сверху вниз и тоже хочешь, я же вижу, что хочешь, Олег, а? Сережа молчит. Он не пасьянс раскладывает, а в любой другой карточной игре участвуют минимум двое. Сережа выкладывает свои козыри вечер за вечером, прижимаясь к Олегу со спины, когда они ложатся спать, теперь — вместе; потираясь носом между лопаток, когда подкрадывается сзади, пока Олег готовит; перекидывая ноги через колени, и пролезая под руку, и требуя внимания и ласки, когда они валяются на диване и болтают о всякой чепухе. Распиная под собой и никуда не пуская лишние пару секунд, когда они спаррингуются и Сереже удается завалить Олега на маты и подмять под себя. В кои-то веки без поддавков. Всерьез. Сереже очень важно — чтобы взаимно. Сереже важно — чтобы Олег тоже хотел, тоже тянулся навстречу. Олегу надо биться, переводить или забирать в руку — это если у них дурак. Или блефовать и поднимать ставки, если покер. Еще есть преферанс — Сережа уже не помнит правил, хотя в детском доме они в него всей комнате ночи напролет рубились. Наверное, дурак все же ближе к истине. Простая и безобидная игра: минимум азарта и максимум комфорта. Результат значения не имеет, куда важнее удовольствие от процесса, а удовольствие… — Опять обо мне в лесополосе думаешь? — зовет сверху Олег, и Сережа мотает головой, насколько позволяет положение и рука в волосах. Он улыбается шире, потому что Олег вообще-то думает ровно о том же. Единственное приглашение, которое он себе позволяет, это закрытые глаза. Немного некомфортно самолично лишать себя одного из органов чувств, но это — Олег. Олег для Сережи есть синоним безопасности и покоя. Олег никогда не причинит ему вреда. Олег наклоняется и осторожно касается его рта своим: целомудренно, аккуратно, преступно коротко. Чмокает и тут же отстраняется, но возвращается почти сразу с новым поцелуем, а потом — еще и еще. Снова отстраняется, выдыхает рвано. Сережа поднимает руку, на ощупь находит Олежино предплечье и гладит от локтя до сжатых в волосах пальцев. Туда и обратно. Туда — и обратно. Успокаивает, заземляет. Напоминает: все хорошо. Напоминает: это я. Олег целует еще. У Сережи тяжелеет дыхание и так и зудит под кожей от необходимости рвануть навстречу, пригвоздить к раковине, зажать… Он удерживает себя на месте колоссальным волевым усилием, губы размыкает — и те только после того, как Олег проводит по ним кончиком языка. Следующий поцелуй выходит куда более откровенным и требовательным, язык Олега толкается Сереже в рот, зубы прикусывают нижнюю губу, потом верхнюю, потом Олег тихо стонет, когда Сережа перехватывает поводья и сторицей возвращает эту странную, грубоватую ласку. Сережа и сам, кажется стонет, когда откуда-то сбоку раздается глухой стук отложенных ножниц, после чего пальцы из волос пропадают окончательно. Возмутиться он не успевает: Олег, не разрывая поцелуя, чуть сдвигается, устраивается теперь напротив и обнимает лицо обеими ладонями. Тянет несильно на себя, и Сереже приходится податься вверх, к нему, чтобы сохранить контакт. Это даже лучше его самого первого поцелуя, тоже с Олегом, на выпускном, потому что самый первый поцелуй у них вышел неловкий, смазанный, и теперь давно и прочно похоронен под ворохом более поздних и ярких впечатлений и ощущений. То, что происходит сейчас, оно… Ну. Оно — сейчас. Они здесь, они близко, они засовывают языки друг другу в глотки как ебучие малолетки. Олег снова кусает его за губу и отстраняется, тяжело дыша и упершись лбом в лоб. Смеется. В нем еще чувствуется, слышится слабый отзвук неуверенности, и Сережа трется носом о его щеку, целует в уголок губ, целует в другой, снова лезет языком в рот, не позволив ни одному из них отдышаться. — Насколько там асимметрия в моде? — спрашивает Олег пару попыток оторваться друг от друга спустя. Сережа хихикает, уже чувствуя, как печет зацелованные губы. — Не настолько, — с искренним сожалением тянет он. Олег немного отстраняется, и наконец-то получается заглянуть ему в глаза: глубокие, спокойные, не выражающие ничего, кроме довольства и спокойствия. Но Сережа на всякий случай все же уточняет: — Все хорошо? — Все хорошо, — серьезно соглашается Олег и, предусмотрительно отступив на шаг назад, тянется за ножницами. Остаток стрижки проходит как в тумане: они то и дело отвлекаются на поцелуи и прикосновения, или ловятся взглядами в гигантском зеркале и так и залипают, или параллельно, как по щелчку, начинают лыбиться так, что сводит скулы. Сереже уже плевать, что там делает Олег. Олег все равно старается. Щелк — прохладный металл на коже, щелк — пальцы Олега на коже, щелк — невесомые прядки на коже. — Готово, — наконец говорит Олег. Стряхивает с Сережиной футболки оставшиеся волосы и любуется на свое творение в зеркало. Сережа слишком влюблен, чтобы понять, наносная это залихватская гордость во взгляде или всамделишная. Олегу в любом случае к лицу. — Как тебе? Сережа вертит головой из стороны в сторону, наклоняет ее к одному плечу, потом к другому, после чего запускает пальцы в волосы и прочесывает по всей длине. — Слушай, Олеж, может, ты сгоняешь по-быстрому в Тайланд и вернешь мне моего… в смысле, мне нравится, мне очень нравится! — несколько секунд спустя, когда жажда крови у Олега в глазах угасает, Сережа снова смелеет: — А укладка? Он вообще-то шутит, но Олег вздыхает и поворачивается к тумбочке под раковиной. Сережа думает: может, вот ради этого момента и была вся его жизнь? Ради того, чтобы увидеть, как Олег не роется по ящикам, а целенаправленно открывает третий сверху, потому что именно там Сережа хранит все свои резинки, заколки и средства для укладки. Потому что Олег об этом знает. Он достает из ящика пару резинок — одну розовую, одну салатовую — и небрежно завязывает Сереже два хвостика надо лбом, больше похожие на дьявольские рожки. — Готово. Счет за дополнительные услуги на почту вышлю. — Я еще и на чай оставлю, — кивает Сережа и добавляет уже тише, зная, что Олег все равно услышит: — Боже, ну и кринж. Олег отвешивает ему несильный подзатыльник: сам напросился. Хвостики и в самом деле кринжовые до ужаса. Сережа таскает их до самого вечера.