Varulven (волк-оборотень)

9 Сегодня ночью я окончил ее портрет. Она божественно-прекрасна! Как волшебная фея, как луч света, которого столько веков не было в моей жизни... Богиня с мраморным лицом, всегда печальная, всегда безмолвно-прекрасная... Как трепетало все внутри, когда я касался края ее одежды! Я взял портрет и пошел в ее покои. Дверь была не заперта. Она не спала и не слышала меня. Она сидела в кресле в ночной рубашке, подперев голову рукой. Ее блестящие черные волосы струились по плечам. Она была отстранена от внешнего мира, ее чудесные глаза смотрели в пустоту. — Стасия... — тихо позвал я, усевшись перед ней на колени. Она будто очнулась ото сна. Вздрогнула. С изумлением посмотрела на меня. — Вы? Что вы делаете здесь? Почему на коленях? — Простите меня... я написал ваш портрет... На ее бледном лице появилась слабая улыбка, будто на лице умирающей. — Это не могло подождать до утра? Я протянул портрет, ощутив себя в нелепой ситуации. Она взглянула. — Портрет весьма хорош... Почему вы написали его? Я взял ее за руку и спрятал в ней свое лицо. — Стасия, я люблю вас... Я боялся поднять лицо. Мне было стыдно, страшно, я боялся того, что она скажет. — Встаньте, мой мальчик. — Я мальчик лишь на вид, мне уже два века... — прошептал я, чувствуя собственную дрожь. Я набрался храбрости и поднял глаза. Она смотрела на меня ласково, будто мать. Ее глаза горели, как два солнца. — Я не могу любить вас, простите меня... Я больше не могу любить никого... Острый кинжал насквозь пронзил мое сердце. Закрыв лицо руками, в безудержном отчаянии, я ушел... Он вышел из ее спальни! Будто тяжелый молот ударил меня по голове. Они уже любовники, вот тебе раз! Я помчалась на охоту, разрывая всех на своем пути, без разбора. Смерть всем! Заплатите за мою боль! Что делать? Что делать? Нужно срочно рассказать об этом Мэлорму. Этот простак ничего и не подозревает, как его распутная мать, с лицом монашки, занимается блудом. — Ты любишь Стасию? — коварно начала я. — Я же вижу, что она тебе небезразлична. — Больше жизни люблю! — с жаром отвечал Мэлорм. — А ты знаешь, что у нее появился любовник? Глаза Мэлорма вспыхнули недобрым огнем. — Не может этого быть! Кто он?! — А ты подумай. Никто иной, как красавчик Инглеберт. — Что?! Да не может этого быть! — А ты не говори ей, что знаешь, а просто понаблюдай... С этого момента я лишился покоя и сна. Зачем только Глория сказала мне это! Специально, чтобы я мучился? Самое ужасное, что я нашел в ее спальне портрет... Вспомнилась галерея. Да, кто же это может быть еще, как не этот чертов художник! И почему мы не остались с Назанилем! Смерть всем! Да, теперь я вижу, как тепло она на него смотрит, а его взгляд полон любовной тоски. О, будь все проклято! Я была одержима местью. Любой ценой хотелось порадовать поруганное эго, потому, что было мучительно больно. Стасия! Шлюха с лицом монашки! Ты дорого заплатишь за то, что забрала у меня любовь. Я решила принять радикальные меры. Мэлорм также рвал на себе волосы, сгорая от сумасшедшей ревности. Я придумала неплохой вариант. Гнев Назаниля — вот лучшее наказание. Я поделилась этой идеей с Мэлормом, который тоже бредил местью. Мы решили пойти к Назанилю и заманить любовников в ловушку, ибо, кроме мести, нам ничего не оставалось. Назаниль был так зол, что я подумала, он разорвет нас, не дав раскрыть рта. — Послушай, — сказал Мэлорм. — Мы здесь, чтобы помочь тебе заманить в ловушку тех, кто тебя предал. Лицо Назаниля изумленно вытянулось. Такого поворота событий он явно не ожидал. — Ну да, так я вам и поверил, — ответил он. — Это вы Меня хотите заманить в ловушку. — Стасия предала меня, — ответил Мэлорм. — Я жажду мести. Ты же ничего не теряешь. Мы придумали такой план, что якобы Назаниль поймал меня и держит в плену, требуя, чтобы Стасия и остальные вернулись к нему. Он написал письмо, которое должен был передать Мэлорм... Я протянул письмо Стасии. Моя душа ликовала — скоро она будет отмщена. Да, этот проклятый Инглеберт не сводил с нее глаз. Ну что ж, скоро вы за все расплатитесь, любовнички! — Не вижу смысла рисковать всем из-за непонятно кого, — сказал Нолан. — Назаниль притащил ее, пусть с ним и остается. — Этот "непонятно кто" такая же, как и мы. Она в нашей семье и мы также несем ответственность за нее, а сейчас ей нужна наша помощь. Я никого не заставляю идти со мной, я пойду одна, — сказала Стасия. Я почувствовал острую боль. Интересно, ради меня она сделала бы то же самое? Похоже, что чужаки ей дороже, чем я. Инглеберт сразу же вышел вперед, сказав, что пойдет с ней, раз уж отговорить ее невозможно. Я стиснул зубы и кулаки, сгорая от ревности. Ничего, скоро придет мой черед ликовать. Посовещавшись, волчата все же решили пойти с нами. Я думал о Стасии, об этом ненавистном Инглеберте, из-за которого пострадают все. Я вынужден предать собственную мать. Но пусть лучше умрет, чем будет с ним. Так мне будет легче. Ревность ослепила меня. Я был готов пойти на крайности ради мести. Мрачное логово папочки Назаниля. Тут мне и самому было интересно, как будет изощряться Назаниль ради мести. Ведь он ревновал Стасию не меньше меня. А она стала любовницей его заклятого врага, двойной удар! Представляю, в каком бешенстве сейчас Назаниль. Вот, на головы оборотней опустилась металлическая сетка, которую было невозможно прогрызть. Я не выдержал и победоносно захохотал. Попались, голубчики! — Это ловушка, — проговорил Инглеберт. Стасия с укором посмотрела на меня: — Мэлорм, как ты мог?! — Ты заслужила этого, ты предала меня, теперь пощады не будет. За все мои мучения, — сказал я. Вышла Глория. Она злорадно ухмылялась. — Как подло, — сказала Стасия, — как низко... — Ты это заслужила, — ответила Глория. Как изменилась она! Перед нами был совершенно другой человек, будто злая ведьма из сказки. Как изменило ее разбитое сердце... Назаниль с презрением посмотрел на Стасию и своего заклятого врага. — Предательница! Ты сполна ответишь за это. А у тебя, дорогой Инглеберт, ничего не выйдет. Мое всегда возвращается ко мне. Я долго думал, какого вы заслуживаете наказания и наконец придумал... — Назаниль загадочно улыбнулся. — Хочу, чтобы стены моего замка украшала гравюра с оборотнями. Ты всегда будешь у меня на виду, любимая. Инглеберт посмотрел на него с презрением и отвращением. — Хоть тысячу раз убей нас, но любить себя ты не заставишь. Собственная семья ненавидит тебя! — Мне плевать на вашу любовь, я хочу себе гравюру с оборотнями! — усмехнулся Назаниль и всадил в сердце Инглеберта и Стасии серебряный клинок. Когда клинок входил в грудь Стасии, острая боль пронзила и мою грудь. Но Назаниль пронзил их сердца не насквозь, а лишь наполовину, чтобы оборотни остались еще живы. Волчат он пощадил, и те, дрожа от ужаса, забились в угол. Стасия и Инглеберт, будучи еще живыми, были замурованы в стену замка, как живая гравюра. Этим занимался лично Назаниль. Я видел глаза Стасии, пока их еще не покрыл раствор. Полные скорби, боли и укора. — Зачем ты это сделал, Мэлорм, я ведь любила только тебя! — это были ее последние слова, которые окончательно разбили мою душу. Гравюра на стене замка в человеческий рост. Женщина и мужчина друг напротив друга. Прекрасные каменные изваяния. Глория цинично и удовлетворенно улыбнулась. Я не знал, что она может быть настолько жестока. Я не знал, что сам смогу быть настолько жесток. Жестокая месть Назаниля, который не умел прощать. Так, эти двое погибли из-за нашей глупой ревности и мести. Возможно, Стасия и вправду не изменяла мне? Больше я этого никогда не узнаю и буду мучиться вечно. Это мой крест на века. Глория положила руку на каменное лицо прекраснейшего Инглеберта и захохотала. — Ты же так любишь рисовать, Инглеберт! Теперь Стасию не только нарисовали, но даже сделали ее изваяние. Ты отдал свою дань высокому искусству. Даже Мелисса с ужасом смотрела на гравюру, хотя самая важная ее соперница теперь была устранена. Неужели безответные чувства разбудили в Глории чудовище, которое до этого не спало? 10 Иногда я вспоминала о жестокой казни, устроенной Назанилем. Я сама приговорила любимого нечеловека. Я не знаю, мучают ли меня угрызения совести по этому поводу. Это было так давно... Стоит ли еще этот замок, в стене которого замурован прекрасный Инглеберт, или его сравняли с землей? Сколько времени утекло с тех пор... Будто бы далекий кошмарный сон. Три века прошло. Теперь все по-другому. Цивилизация, двадцатый век! Немое кино, автомобили. Как прекрасно, что я имею возможность идти через века, не теряя жизнь и молодость! Идти сквозь эпохи и революции. Наблюдать, как меняется все вокруг — люди, мода... Мода... Я смотрю на Мелиссу. Ее волосы не достают до плеч, на голове шляпка, на губах — красная помада. Она всегда в отличной форме. Мэлорм часто грустный, постоянно задумчивый. Я знаю, почему. На его душе тягчайший камень, который он несет сквозь века — смерть Стасии. Он не может себе этого простить. Он не может себе простить того, что был ослеплен ревностью и погубил мать. Я не мучаюсь подобной виной. Только изредка вспоминаю об этом случае. Инглеберт сам сделал свой выбор. И этот выбор был неправильным. А мы могли бы быть счастливыми. Вместе встретить двадцатый век... Лучше не думать об этом. Назаниль тоже не мог забыть Стасию. Как такие люди вообще умеют любить? Или это всего лишь его задетое эго? Еще нас несколько веков уже кто-то преследует. Не знаю, кто это, но это не люди. Мы ехали в кино на своем автомобиле. Да, как же все изменилось с тех пор! Чудеса техники. А когда-то мы могли ездить только в каретах... Когда идешь куда-нибудь в одно и то же время, встречаешь одних и тех же людей по дороге. Они тоже идут по своим делам именно в это время. Их не знаешь по именам, но хорошо узнаешь в лицо. Знакомые незнакомцы. Я работал ночью охранником в магазине. Когда я выходил покурить, навстречу каждую ночь шел красивый молодой мужчина, одетый и причесанный по последней моде. Шел он в сторону леса. Это было так странно... Через некоторое время проходили еще трое — молодой парень и две красивые дамы. Шли они в ту же сторону, что и мужчина. Еще через какое-то время в том же направлении двигались два мальчика лет десяти. Куда они все шли? В ту ночь ко мне пришел друг. Он принес выпивку и мы начали пить. Пили-пили, смотрю, к нам заходит тот самый мужчина (который идет каждую ночь в сторону леса). Глаза бегают. Говорит: — Ребята, можно я с вами выпью, а то испугался сильно. Оборотня в лесу увидел. Мы, пьяные, начали хохотать. — А зачем же, — друг мой спрашивает, — ты каждую ночь в лес ходишь? — А затем хожу, — говорит, — что клад ищу. Бабка моя зарыла там клад давно, а днем мне боязно, что увидит кто-то. Я и говорю ему: — Мы, брат, в двадцатом веке живем. Ни в Бога, ни в Дьявола верить не в моде. Век науки, техники и прогресса, а сказками своими детишек малых пугай. Мужчина этот, вижу, злиться стал, глаза холодным блеском отдавали. Обиделся, видимо, что мы в его байки не поверили. — Если во что-то не модно верить, не значит, что этого нет, — ответил он. И мы как-то съехали с этой темы и снова начали пить. — А давайте фокусы разные показывать, кто что умеет? — предложил мой друг. И такие фокусы карточные начал показывать, что я диву давался. И с монетами умел. Монета в одной руке, глазом моргнуть не успеешь, как уже в другой. — А я, — говорю, — на руках стоять умею, колесо делать и кувыркаться. — Давай, — друг говорит, — показывай. Я был пьяный и чуть не упал, но трюки выполнил. Мальчишкой мне доводилось в цирке подрабатывать. Мой друг посмотрел на того мужчину и говорит: — А ты, брат, что умеешь? Мужчина загадочно улыбнулся: — А так, — говорит, — умею. Смотрим — а у него клыки изо рта торчат, а вместо ногтей когти. Друг глаза вытращил от удивления и стал распрашивать, как делаются такие фокусы. А мужчина ответил, что долго тренироваться нужно. А взгляд, прямо, не от мира сего, что в дрожь бросает. Друг на то согласился. И стали они друг другу фокусы показывать. Друг ему фокус с цветами показал, а он раз — уже с ушами волчьими на голове сидит. Друг смеется. — Молодец, — говорит, — когда сюда пришел, так уши спрятал, что и незаметно было. Хороший фокус. Я пил, да наблюдал. Друг ему — птиц бумажных, а у того уже морда, как у волка, вытянулась. Я со стороны наблюдал, и что-то здесь не так было. Не похоже на фокус. Я видел и не верил. Что-то ненормальное и недоброе. Смотрю, а тело-то его шерстью покрывается. А друг все зубы скалит, фокусы восхваляет. — Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие большие зубы? — вспомнил я сказку. — А чтобы съесть тебя! — этот, уже не человек, поднялся из-за стола, и на моих глазах разорвал моего друга на части. Я бежал так, что за мною не угнался бы, наверное, даже автомобиль. Аж обмочился со страху. Три волосины седые потом нашел на голове. И в магазин тот больше ни ногой! Рассказу моему, конечно же, никто не поверил. Подумаешь, пьяный, вот и несет бредятину всякую. Допился до чертиков. А я своими глазами эту нечисть видел. И в Бога поверил. Даже в церковь ходить стал. Если во что-то не модно верить — вовсе не значит, что этого нет. Скоро нас разжалуют наверняка. Какой век уже гоняемся за опасным преступником Назанилем — и все безрезультатно. Преступник силен, хитер и опасен. Ускользает прямо из рук. Он — безжалостный убийца. Он убил десятки оборотней, и за это его должны судить по закону, ибо нет страшнее преступленья, чем убить себе подобного. Мы, полицейские, делаем все возможное, чтобы поймать и обезвредить этого негодяя, но пока все напрасно. Главное — не терять надежды, что правосудие восторжествует. 11 Назанилю нравилось издеваться над неверием людей. А в этот век таких людей было большинство. Он специально провоцировал их, а потом просто шокировал своими перевоплощениями. Мой роман с Мэлормом не имеет успеха. Он постоянно винит себя и меня в смерти Стасии. Да я не слишком отчаиваюсь. Он нужен мне для того, абы кто-то был, не более. Зато Мелисса до сих пор благодарна нам — соперница Стасия, бывшая, как кость в горле, устранена. Она по-прежнему сходит с ума по Назанилю. Триста лет! Да, мы уже не молоденькие девочки, как раньше, но по внешности этого не скажешь. У Назаниля всегда беспорядочные связи. Он ни к кому не привязывается, ни в кого не влюбляется. Наверное, не существует такой женщины, которая бы отказала ему. Он же ел сердца в прямом и переносном смысле. Не так давно Назанилю вздумалось принести птенца стервятника, которого он выкармливает мясом и хочет вырастить в домашних условиях. Этот птенец постоянно сидит у него на плече. Еще одна последняя блажь Назаниля — он создал из нас цирковую труппу, и теперь мы гастролируем с представлениями. Сегодня приезжает "Цирк Назаниля" и мы всей семьей идем на представление. С детства я интересуюсь цирковым искусством, в частности, работой фокусников. Некоторые фокусы я пытаюсь повторить и иногда получается. Говорят, что Назаниль — величайший фокусник. Какое счастье, что он приехал к нам в город! Этот Назаниль — настоящий волшебник! Исчезает, появляется вновь, глазами передвигает предметы, может, отрываясь от земли, подниматься в воздух, может заставить человека делать то, что захочет. Конечно, просто так я бы в это не поверил, и подумал, что с ним работают подставные люди, но это проверено на мне лично. Я, в зале, набитом людьми, встал на четвереньки, лаял по-собачьи и нес всякий вздор, будто во сне. Когда я спросил сам себя, что двигает мной в тот момент, ответа так и не нашлось. С ним еще выступают парень, две девушки и двое мальчишек. Все они его помощники. Этот фокусник даже умеет обращаться в волка и помощники его тоже умеют. Какое счастье, что я попал на его выступление. За автографами не пробиться. Этот кудесник Назаниль снискал славу по всему миру. О нем пишут все газеты. Я сидела в кинотеатре, смотрела немое кино. Я увидела на экране здоровую собаку, и мне почему-то захотелось обернуться назад. Я не знаю, с чем это связано. Я обернулась. Сзади в вальяжной позе сидел мужчина, закинув ногу за ногу, и раскинув руки на спинке сидений, с головою волка. Я, как во сне, машинально отвернулась. Сумасшествие. Снова на экране эта здоровая собака. Я опять обернулась. Мужчина с головой волка сидел в той же самой позе, будто так и нужно. Тут до меня дошло, что это наверняка тот самый фокусник, о котором сейчас трезвонит весь город. На экране эта огромная собака нападает на человека. Тут я теряюсь в памяти. Вероятно, я заснула, потому что, когда проснулась, в зале уже никого не было, кроме того человека с головой волка, который сидел на том же самом месте, в той же самой позе. Я встала, собираясь уходить, было уже поздно. Человек этот пошел за мной. — Позвольте, провожу вас, — сказал он. — Вы тот самый фокусник, про которого газеты пишут? — спросила я. — Фокусник? — он усмехнулся. — В чем же заключаются мои фокусы? — Ну, хотя бы в том, как вы незаметно надеваете волчью голову. — Не вижу здесь никаких фокусов, — ответил он. — Все натурально. Можете потрогать голову. Я начала трогать голову — и впрямь, будто росла на теле мужика! Я улыбнулась: — Вы еще и шутник! Нужно отдать вам должное, фокусник вы превосходный, нигде не видно подвоха. — Ну ладно, — ответил он. — Сейчас я вам покажу еще пару фокусов. И тут на моих глазах кости его начали трещать, а тело покрываться шерстью, деформироваться. Если это и были фокусы, значит, фокусником был сам Дьявол. Я закричала, побежала в ужасе и не оборачиваясь. У меня был сильный стресс. — Помогите! Полиция! — кричала я. Какие-то люди сказали, что они из полиции и спросили, что случилось. Я, заикаясь, объяснила. Они сделали вид, что поверили. — Наконец-то мы напали на его след, — сказал кто-то из них, и они исчезли. Я побежала домой и несколько месяцев не выходила из дому, я и сейчас заикаюсь. Сегодня мы выступали в цирке, как всегда. Это было неплохое развлечение, которое придумал мой папочка. Это занятие отвлекало меня от мыслей о Стасии, о неумолимом чувстве вины, которое было со мной все эти три века и, когда на минуту отпускало, я чувствовал громадное облегчение. Назаниля я ненавидел до сумасшествия, но еще больше ненавидел себя и Глорию. Все они жестокие, мстительные твари, думающие только о своем эго, и я среди них такой же. Работа в цирке отвлекала и развлекала. Мы придумывали новые номера, шокировали народ, который никогда не видел кого-либо, имеющего сверхъестественные способности, и принимал все это за фокусы. Теперь на плече у Назаниля всегда сидел подросший стервятник и я бы очень порадовался, если бы стервятник нагадил ему на костюм прилюдно. Но стервятник то ли стеснялся, то ли не решался делать это. — Ну, кто самый смелый и выйдет на нашу арену для новых фокусов? — спросил Назаниль. Дама лишь загадочно улыбнулась. Но чары Назаниля отчего-то не подействовали на нее. Я видел озадаченные до невозможности глаза своего папочки. Еще ни один смертный не мог устоять перед его чарами. Это очень удивило и меня. — Может быть это ВЫ сделаете все, что я захочу? — усмехнулась она. — Хочу танцевать! Назаниль не привык проигрывать и для него это было серьезным поражением. Но необходимо было как-то выкручиваться и он принял непринужденный вид: — Не могу отказать даме. Маэстро, музыку! Заиграла музыка и дама закружилась в танце с Назанилем. Держалась она легко и непринужденно, а смотрела на него даже с вызовом. Какие-то люди подходили все ближе и ближе к арене. Неожиданно дама эта крепко схватила Назаниля: — Вы арестованы, полиция! Тут до меня дошло: конечно же она была более сильным оборотнем, потому чары Назаниля и не подействовали на нее. Люди смотрели на все, как на театральную постановку. — Смею заметить, любезная дама, что танец подошел к концу, разрешите откланяться! — Назаниль раскрутил ее и с силой оттолкнул. Тут он начал превращаться. Полицейские тоже превращались. В зале послышались крики ужаса. — Дикие звери на арене! — кричал директор цирка. — Срочно позовите укротителя! Но укротителя разорвали, не дав ему даже приблизиться к арене. Люди побежали к выходу. Крики, паника и давка. Назаниль проскочил к выходу под ногами у людей, сбив несколько человек, которых сразу же затоптали. 12 После того, как Лили покинула меня, я совершенно утратил смысл своего существования. Долгое время я не мог поверить в то, что она всерьез сделала это — так поступила со мной! Холодный кофе на столе разлит на записку: "Эдди, прости, если сможешь. Я встретила другого. Не ищи меня. Так будет лучше для нас обоих". Недокуренная сигарета в пепельнице. Ее запах. Оригинальная шутка! Но шкафы с ее одеждой... Они все пусты! Как такое могло произойти, ведь мы были так счастливы вместе? Лили — единственный человек, которого я любил в своей жизни! Неужели все закончилось? Неужели все ее слова были ложью? Мерзкой, чудовищной ложью?! А я однолюб. Поначалу я ждал, что она вернется. Каждое туманное утро ждал. Курил и ждал. Но ее все не было. Потом я понял, что ждать нет смысла. Она больше не вернется. Так что же, она думает, что одна такая, незаменимая для меня? На ней свет клином не сошелся! Найду другую. Но в объятиях других женщин я видел только ее. Тогда я понял для себя еще одну истину — что Лили для меня не сможет заменить никто. Да, на ней сошелся свет клином. Тогда я запил. Меня выгнали с завода. Жизнь пошла кувырком. Я не видел смысла ни в чем. Даже убирать в комнате не хотелось. Зачем? Для кого? Пара грязных рубашек валялась уже месяц. Пусть себе валяются! Серые нудные дни тянулись чередой. Сегодня только воскресенье! Еще целая унылая неделя впереди. Не заполненная ничем, кроме болезненно-мучительных воспоминаний о навсегда утерянном счастье. И каждый день душа на лезвии ножа, будто ее безжалостно кромсают руками маньяка. Кромсают воспоминания. Один день похож на другой. Все бессмысленно. Серая апатия. Ничто не приносит радости, кроме сна, который помогает забыться. А наутро все возвращается с новой силой. Отчего так гадко на душе? Ах, ведь она ушла. Ушла навсегда. Оставив меня с разбитым сердцем, с растерзанной душой. Скорее бы все это закончилось. Все ближе к концу. Конца и края не будет этой серой череде бесполезных и мучительных дней. Катись жизнь к чертовой матери! Глупая надежда могла лелеять мысль, что когда-нибудь Она вернется. Но чудеса бывают лишь в сказках, фильмах, да бульварных романах. Это реальность, Эдди, она нелепа, чудовищна. Реальность есть реальность. Ничего не изменить, чуда не произойдет, смирись, Эдди. Такова твоя судьба. А, если бы чудо и произошло, как быть с человеком, совершившим такое чудовищное предательство? Истоптавшим, разбившим, разломавшим все до самого основания? Нет больше доверия, а счастье ушло навсегда. Да разве я один такой? Сколько нас таких, брошенных, одиноких, с искалеченными душами? Разве пересчитать? Мы рождены для страдания, у наших тел и душ есть для этого все предпосылки. Человек рожден для радости? Самообман. В муках рождаемся, в муках живем, в муках умираем. Лили, будь ты проклята за то, что сломала мою судьбу! Нет доверия к людям, нет доверия к женщинам, нет доверия ни к кому! Я представлял себя одиноким волком, бредущим по жизни. Ни друзей, ни врагов, никого нет. Иногда мне казалось, что и меня самого тоже нет. Как невыносимо тошно сидеть в четырех стенах, как в клетке. Любовь — зло. Да, вечная любовь лишь в идиотских книжках. Любые отношения рано или поздно заканчиваются и навсегда калечат наши души, оставляя глубокие, порою неизлечимые раны. Пойду, куда глаза глядят. Какая разница, ведь все равно нечего терять. Ночь. Тусклый свет фонаря. Леденящий холод. Пустота. Метет мелкий, противный снег в лицо, обжигающий ветер. Качается, уныло скрипит фонарь. Противно. Когда закончатся эти адские муки! Я, одинокий волк, идущий в ночь неизвестно куда и зачем, в погоду, в которую хороший хозяин не выгонит и собаку. Пустота. Улица будто вымерла. Разве найдется такой идиот, чтобы шел ночью в такую погоду? А, нет, нашелся, оказывается. Навстречу мне шел человек. Фонарь упал. Погас. Улица утонула в темноте. — Эдди, — проговорил человек, проходя мимо меня. — Кто вы? — удивился я. — Друг, — ответил он. — У меня нет друзей. — Значит, враг. — И врагов у меня тоже нет, — сказал я. — И Лили у тебя тоже нет, — ответил он. Но не злорадно, а как бы с сочувствием. Я взбеленился. — Ты ее любовник?! — заорал я на всю улицу. — Отвечай, подлец! Ты ее увел?! Она к тебе ушла?! — Не кричите, молодой человек, — спокойно сказал он, — люди спят, позднее время. Я не имею никакого отношения к вашей неудавшейся любви. — Тогда кто вы?! Откуда знаете меня и почему мне это все говорите? — Ну, это не пятиминутный разговор, — сказал он. — Еще и на таком холоде! Давайте сходим в какой-нибудь кабак, вам ведь все равно уже нечего терять. Мне начало казаться, что этот человек насквозь видит мою душу, и я пошел с ним скорее ради интереса. В конце концов, действительно было уже нечего терять. Мы вошли в кабак. — У меня нет денег, — сказал я. — Деньги не имеют значения, — ответил он. — Заказывайте, что душе угодно, я за все заплачу. Я заказал виски, чтобы скорее выпить, расслабиться и немного облегчить душевную боль. Человек был не юным, но и не старым. Красоты неземной. И вел себя по-особенному. Никогда не видел таких людей, как он. — Совсем ты раскис, Эдди, — сказал он поучительно. — Вместо того, чтобы объявить войну своей пассии и всему миру, которым на тебя плевать. — Кто вы? — Назаниль, — ответил он. — Я не знаю вас. — Зато я очень хорошо знаю тебя. Хочешь знать, что делает сейчас Лили? Я скривился от душевной боли. — Она послала вас? — Нет, она не знает обо мне, — он стал тереть ладонями чашку и натер ее чуть ли не до блеска. Я наблюдал за его странными движениями. Что он делает? — Смотри, смотри сюда, — сказал он. Я заглянул в чашку там, где он ее натирал, и обомлел... Как в сказке, на блюдечке, по которому катилось яблоко, в той чашке я увидел Лили и ее любовника! Тварь! — Наклонись поближе и послушай, — сказал он. В эту ночь я взял свои слова о том, что чудес не бывает, назад. В чашке были слышны голоса! Лили говорила своему любовнику: — Знаешь, милый, почему я бросила Эдди и ушла к тебе? Он — неудачник, мягкотелый слизняк, амеба, тряпка. С ним бы у меня не было никаких перспектив... Далее выносить этого я уже не мог. Я стукнул по проклятой чашке и разбил ее. Закричал и начал рыдать. Мне было все равно, что оборачивались люди, мне было наплевать на них. — Ну-ну, Эдди, перестань, — говорил Назаниль. — Ты отомстишь этой проклятой стерве. Она очень пожалеет о своих словах. Растопчешь ее. Месть. Ради этого стоит жить. Я вцепился в его руку: — Как?! И тут до меня дошло, что я уже видел это лицо раньше. В газетах. Это тот нашумевший фокусник, которому запретили показывать свои фокусы. Да, это он! — Вы — тот известный фокусник, тот самый скандальный фокусник, которого искали... — Ой, фокусник, фокусник, — ответил он. — Сейчас я сниму комнату. В таком состоянии ты домой не пойдешь. Мы пили. Много. Я плакал, ругался, жаловался на жизнь, на эту стерву. Этот фокусник долго смотрел мне в глаза. Такой глубокий взгляд. Я тонул в нем, как в омуте. А потом он поцеловал меня в губы. Я был настолько потерян внутри, что мне было уже все равно. В тот момент я думал, что все женщины твари, а поцелуй мужика ничуть не хуже. Назаниль раздевал меня. Мне было так хорошо от того, что я хоть кому-то нужен. Это был бальзам на мою изувеченную стервою душу, то, чего мне сейчас так не хватало. После того, как тварь бросила меня, я чувствовал себя выброшенными на помойку объедками. А теперь почувствовал себя кому-то нужным человеком. И хорошо, что это был мужчина. Всех женщин я возненавидел. Брюнеток, блондинок, пышных, плоских, маленьких, больших. — Лапушка, мой мальчик, — шептал он, убирая с моего лица поредевшие от нервов волосы. Он гладил меня, раздевал. Я отдался ему. Я был счастлив в этот момент. Его тепло согревало мою душу. Я был очень пьян и не мог ходить. Он уложил меня в постель. Целовал. Я отдавался ему снова и снова, со всей страстью, назло этой твари, гори она в аду! Утром я не мог смотреть в глаза Назанилю, краснея от стыда. Я был обнажен, не прикрыт. Назаниль смотрел, улыбался, пялясь на самые интимные места. Мне хотелось накрыться одеялом с головой. — Ты прекрасен, Эдди, не стесняйся своей наготы. Я выбрал тебя. Я тебя сделаю. Ты отомстишь. Станешь молодым красивым волком, вечно молодым, бессмертным... Слушая его странные речи, я подумал о том, а не сбежал ли этот человек из сумасшедшего дома. — Я буду тебе отцом, любовником, другом, — продолжал он. Он нагло стянул с меня одеяло и продолжил дело минувшей ночи. Я не сопротивлялся. Меня начинал увлекать этот человек, пусть он и сумасшедший. Разве мог я раньше подумать, что увлекусь мужчиной?! Дьявол придумал женщин, которые портят нам жизнь. Я с упоением отдался Назанилю. — Я сделаю так, как ты хочешь, я — твой, — прошептал я в порыве страсти. — У тебя нет иного выбора, — сказал он. — У тебя будет новая жизнь, я возьму твою потерянную душу под свое покровительство. Он укусил меня за сосок настолько больно, что я закричал. Упало распятие мне на голову и я потерял сознание. Когда я очнулся, место укуса сильно болело. Назаниль сидел подле меня, внимательно смотрел, держал за руку. Смотрел с отеческой нежностью. Я раскрыл глаза. — Зачем, мне же больно! — Прости, мальчик, у меня не было выбора. Немного боли, потерпи. Скоро ты всем отомстишь. — Зачем? — повторил я. Он был сумасшедшим, но я все равно любил его. — Скоро начнется превращение. Не пугайся. Это не страшно. — Какое... превращение? О чем ты? — Такое... Я своими глазами увидел весь этот ужас. Как трещали его кости. Как руки покрывались шерстью, вытягивалась морда... — Вас же не существует... — прошептал я в изумлении. Назаниль дьявольски захохотал. — Если меня не существует, значит, я тебе приснился.