Varulven (волк-оборотень)

5 Небо обложило серыми тучами. Накрапывал дождь. Вокруг тоже было серо и уныло. Да здравствует серая, унылая вечность, наполненная скитаниями, чужой болью и смертью! Как манила ты вначале ярким праздником! Быть может, в этом-то и состоит изначальная уловка Дьявола — завлечь неискушенную душу, поймать на крючок. Дул ветер. Какая-то нищенка, в натянутом на глаза капюшоне, тянула изможденную руку к повозке: — Уезжайте отсюда! Здесь гуляет Смерть! — Мы не боимся смерти! — усмехнулся ей в ответ Назаниль, и мы поехали дальше. Как во время бубонной чумы — здесь гуляет Смерть. Но несем ее мы. Мы — бубонная чума. Печально заскрипели колеса, будто ехала траурная карета. На душе было тошно и гадко. Я перевернулась на другой бок, чтобы не так сильно болела рука. Ветер дул прямо в лицо. По приезду мы сразу же купили дорогой замок. Для Назаниля деньги никогда не были проблемой. Его взгляд насылал такие дьявольские чары, что ему могли продать все, что угодно, даже, если в его кармане не было ни одной монеты. — Надоело бегать в костюме девчонки! — возмущался один из волчат. Я постоянно путала их по именам. — Сам ты девчонка! Мелисса вертелась перед зеркалом, чтобы удостовериться, идет ли ей мужской костюм. В зал залетела бабочка. Она билась об стены, не находя выхода. — Вот было бы хорошо, если бы весь зал был полон таких бабочек! — сказала Мелисса. — Осенью бабочки большая редкость, — заметил Назаниль. Эта бабочка напоминала мою собственную душу, по глупости залетевшую в это логово, где теперь ей суждено увянуть. — Ложись спать, — я почувствовала на своей спине руку Назаниля и сбросила ее. Не хотелось ничего. Я погубила себя. Что теперь имеет значение!.. Ночью мы бежали на охоту. Я, Назаниль, Мелисса. Нас сопровождали волчата. Наперерез выскочила стая. Я сразу понял, что они — такие, как мы. Пока мы подозрительно и недоверчиво косились друг на друга, сцепились волчицы. Мелисса и волчица из той стаи. Назаниль бросился на защиту Мелиссы, и вскоре мы уже все грызлись друг с другом. Испуганные волчата убежали домой. Силы были неравные. Нас было трое, а их вдвое больше. Хоть Назаниль дрался за троих, противники тоже были довольно сильны. Мы дрались до тех пор, пока обе стороны не обессилили. Тогда мы все подумали, что эта встреча не будет последней... Пишу эти строки и до сих пор содрогаюсь. Смогу ли я когда-нибудь выпросить у тебя прощение, Господи, за свои неотмоленные грехи. Служила я в монастыре. Как-то, посреди ночи, раздался стук в ворота и женский голос попросил о помощи. Это была молодая девушка, очень красивая, с каштановыми вьющимися волосами. Она сказала, что очень нехорошие люди гонятся за ней и хотят убить. Попросила позволения некоторое время переждать в нашем монастыре. Ну и как я могла отказать! Когда эта девушка, красивая, как ангел, вошла, со стены упало распятие. Тогда я не обратила на это никакого внимания, подумав, что его плохо прикрепили. Девушка была тихой и кроткой, она сразу же расположила меня к себе. Сказала, что будет выполнять любую работу, чтобы не есть даром хлеб. Я отвела ей место для жилья. Ночью меня начали мучить странные вожделенные сны, чего раньше никогда со мною не было. Мы то здесь и мужчин в глаза не видим, не то, чтобы думать о плотских утехах. И вот, ночью, чудится мне, что чьи-то руки ласкают меня под рубашкой, возбуждая навеки похороненную обетом страсть. Я гоню от себя эти мысли, пытаюсь проснуться, но веки настолько отяжелели, что я не могу их раскрыть. Руки продолжают гладить мою грудь, опускаясь все ниже. Я пытаюсь сопротивляться, но тело не слушается меня. Я в сладкой истоме. Кто-то целует, водит языком по моему животу, бедрам, опускаясь все ниже и ниже. Господи, какой грех! Рука не поднимается это писать... Я пыталась читать молитвы, чтобы отогнать наваждение, но слова путались, а язык стал деревянным. Я приоткрыла глаза — на мне сидела эта женщина с распущенными каштановыми волосами, как ведьма, голая совершенно! Она терлась своей грудью о мой живот, а потом лицо ее опустилось мне между ног. Я ничего не могла с ней поделать, а потом, к своему греху, стыду и ужасу, не хотела... Эта женщина возбудила меня так, что я едва не начала кричать. Много лет я не испытывала чувственных наслаждений. Утром, когда я проснулась — не было никакой женщины, и даже намека на то, что она здесь была. Я побежала к ней в келью — она спокойно спала у себя. Я устыдилась своего сна и весь день прятала от нее глаза. Она спрашивала, что нужно сделать, и безропотно все исполняла. Распятия на многих стенах начинали шататься и я ругалась на то, что их плохо прибили. На следующую ночь я видела такой же сон. Опять эта женщина, полностью голая, гладила меня везде и ее пальцы скользили между моих ног, доводя меня до неистового оргазма. Я смотрела на ее полную грудь, и мне очень хотелось коснуться ее, но я не решилась. Эта женщина не отпускала меня, а наутро снова никого не было. Кроме того, моя дверь оставалась заперта на ключ, поэтому никто не мог войти. Я еще больше устыдилась за свои подсознаительные фантазии. В этот день многие распятия валялись на полу. На третью ночь сон повторился. Он начал мне все больше нравиться и все больше возбуждать. В этот раз я полностью отдалась ее ласкам и ласкала ее в ответ, трогала языком ее соски и то, что пониже. Я находилась будто в раю, забыв о грехе и Боге, предалась содомии! Утром все распятия валялись на полу. Она выполнила всю работу, как обычно, и ушла к себе. Был поздний вечер, но мне не спалось. Было ощущение, что происходит что-то странное, что-то нехорошее. На душе было тревожно, неспокойно. Я решила помолиться перед статуей Иисуса, но статуя резко с грохотом упала и разбилась, едва меня не убив. Дверь открылась и оттуда потянуло осенним холодом. Там гулял ветер, дверь начала скрипеть. По полу, задом наперед ползло распятие, оно с силой ударилось об стену и разлетелось. — Господи... — только и проговорила я. Влетели желтые осенние листья (хотя на дворе стояла весна), закружились прямо под куполом, вместе с листами бумаги, на которых были написаны псалмы. Будто издалека, доносились визгливые женские голоса. Эта женщина, с разлохмаченными волосами, вошла совершенно обнаженная. Я поняла, что под видом этой женщины, в монастырь проникли демоны. Я хотела прочитать молитвы, но рот стал деревянным. Крест бессильно упал с моей груди к ногам. Женщина победоносно и вызывающе мне ухмылялась. — Вот, чего стоили все твои обеты, — ликующе произнесла она, — я разбудила в твоей душе страсть и теперь ты позабыла все слова молитв, ничтожная рабыня! Ты сгниешь здесь, постареешь и умрешь, лишенная всех радостей жизни, а я навсегда останусь молодой и прекрасной, буду нести страсть и наслаждение, — она хохотала мне в лицо. — Как ты жалка! Умри, лишенная всего! В моих глазах потемнело. Все стало кружиться вместе с осенними листьями и бумагами с псалмами, ноги подкосились. Я упала в обморок. Когда я очнулась, женщины уже не было, а несколько послушниц нашли мертвыми, будто бы их разорвали дикие звери. Этот грех всегда будет на моей совести. Нужно быть на чеку, демоны очень коварны, любая добродетель может быть их ловушкой. Так и я попала к ним на крючок, будучи неискушенной в оном коварстве... 6 Мне было невероятно плохо, видимо, начался процесс обращения. На ту беду, меня доканывала Мелисса. Она была вся покусаннная, будто ее подрали собаки, и, видимо, срывала свое плохое настроение на мне. — Ты хотела убить Назаниля! Как ты посмела! — Вы несете смерть и разрушение, вы — зло, — устало ответила я. — Ой-ой-ой! Смерть и зло! А ты, когда ехала к нам, думала, что мы занимаемся цветоводством? Ты прекрасно знала, кто мы и что мы, раз искала нас. Я тебе даже скажу почему! Потому, что ты разочаровалась до дыр! Потому, что в мире людей никто никому не нужен. Вы топчете землю и плодите свое убогое, ненужное потомство, сами не зная зачем. А отговорка всегда найдется одна и та же: "Так было угодно Господу! " Вот и я, пожирая плоть, буду говорить: "Так угодно Господу!" — А вы? Зачем топчете землю вы, и делаете себе подобных? Какой толк от вас? — Мы хотя бы наслаждаемся жизнью, а не охаем от болезней и дряхлой старости, в ужасе думая, как бы подольше протянуть свою никчемную жизнь, кроме которой у вас ничего нет, — высокомерно ответила Мелисса. — Вы предаете друг друга, лжете, лицемерите, а потом еще и прикрываетесь Богом. Да исповедуйтесь вы хоть тысячу раз, вашей гнилой природы не изменить. Ты отлично знаешь это, поэтому и подалась искать спасения у нас. Вы не уверены ни в чем, и не можете доверять друг другу. Сколько раз тебя предавали? Сколько раз тебе разбивали сердце? Один? Два? Десять раз? А как все хорошо начиналось, казалось, что это "любовь до гроба", а потом раз и все — ты уже не нужна, нужен кто-то еще. И разве смогла бы ты после этого довериться кому-то другому? Все настолько преходящее, что лучший друг завтра воткнет тебе нож в спину. А утешитесь фразой: "Такова жизнь", или "Так угодно Господу", или "это были не те люди". А "тех" людей никогда не будет, потому что у вас у всех одна и та же гнилая природа. Вы никогда ничем не довольны, всегда ищите сами не знаете что, стремитесь к недоступному, летите, словно мотыльки к огню, в результате чего, теряете даже то, что имеете. Как все это тебе надоело, не правда ли? Поэтому ты искала другой жизни, потому что задыхаешься в этом гнилом мире. — И разочаровалась, — ответила я, — потому что вы в плане морали ничем от людей не отличаетесь. — Даже, если и так, — не отставала Мелисса, — зато мы живем в свое удовольствие, а не гадим под себя на смертном одре, будучи ненужной обузой для родственников, которые так и ждут, чтобы вы поскорее сдохли, чтобы захапать наследство. — Целую вечность скитаться, ты называешь насладиться жизнью? — не выдержала я. — Всегда быть на чеку, прятаться, убегать, ждать ночи, чтобы полакомиться чьим-то трупом? — А лучше, по-твоему, засесть в своей дыре до самой старости, да так в ней и подохнуть? Мир огромный, а люди ничего дальше своего носа не видят, копошатся, как черви в навозной куче, вечно заняты никчемными делами. Наплодят детей, да так в своей дыре состарятся и сдохнут. А моя кожа никогда не обвиснет, не станет убогой, морщинистой, я не буду ходить с палкой, теряя зрение, никому не нужной старухой. Видишь, какие преимущества? У меня больше не было сил спорить с Мелиссой — рука разболелась еще сильнее. Да я и сама понимала, что она во многом права. Нет, она во всем права — жизнь людей убога, бессмысленна и полна страданий. Большинство из них действительно не видят дальше своего носа, да и как увидеть, когда большинство заняты изо дня в день лишь тем, чтобы на столе лежал кусок хлеба! Но разве это дает им право лишать другого человека жизни? Беспощадно, без зазрения совести, убивать! Убивать всегда. Разве это не еще более гадко и отвратительно? Вошел Назаниль. Он тоже весь был в укусах и царапинах. Особенно на щеке. На оборотнях все быстро заживает, как на собаках. Волосы Назаниля были собраны в тугой пучок на затылке. — Заткнитесь обе! — рявкнул он. — Гарольд пропал. Чувствую, с ним какие-то неприятности. — Мы-то чем тебе поможем? — Мелисса кокетливо зашуршала юбками. Меня схватили и потащили в карету. Я пытался сопротивляться, но силы были неравные. Мне оставалось бессильно хрипеть, так как рот мне закрыли. Я подозревал, что это Они — такие же, как мы, потому что точат на нас свой волчий зуб. Почему? Зачем? Мы составляем им конкуренцию? Что хотят они от меня? Выйти через меня на Назаниля? Ехали долго, потому, что лошадь, как всегда, не выносила присутствия недозверей-недолюдей. Лошадь вообще трусливое существо. Она и мертвецов боится. Можно подумать, что мертвецы съедят ее, или нанесут какой-то другой вред. Да и мы не питаемся лошадьми. Мне было интересно посмотреть на других нас. Тогда, ночью, мы с Ноланом убежали. Какой толк от нас? Нас только бы покалечили. Да и рисковать ради Мелиссы и Назаниля, которые исковеркали нам жизнь, совершенно не хотелось. Вот, если бы перейти на сторону его врагов, уничтожить его и отомстить за смерть матери... Пока я думал, мы куда-то приехали. Замок. Красивый старинный замок. Я сгорал от нетерпения. Мне было не столько страшно, сколько манила неизвестность. Как красиво внутри! Вычурно. И обитатели замка соответствовали атмосфере. Элегантные наряды говорили о хорошем вкусе. Мальчик, приблизительно моего возраста, исподлобья смотрел на меня, изучая. Молодая, очень красиво одетая дама, и человек, с очень красивый лицом, пристально смотрели на меня. Тогда, ночью, их было гораздо больше. Может в городе несколько семей? Старый слуга ухмыльнулся острыми клыками. Мне подвинули кресло. — Здравствуй мальчик, — обратился ко мне человек, с безумно красивым лицом. — Я думаю, что тебе не нужно объяснять, кто мы такие по своей природе, ты и сам прекрасно это понял. Зовут меня Инглеберт. Нам нужен Назаниль, не ты. — Вижу, что вы ненавидите его также, как и я. Я бы и сам извел его, как только можно. Инглеберт хмыкнул. — Я не так наивен, дружок. И ты, возможно, далеко не мальчик. Слишком смышлен на разговор. — Думайте, что хотите, но он убил мою мать и зов крови вопиет о мести, — ответил я. Инглеберт задумался. У него были чистые, небесного цвета, глаза. Он походил на высокородного принца или короля. Наконец, он встал и прошелся по комнате. — Это уже не важно, — ответил он. — Так это, или не так, решит время. С помощью тебя, я попытаюсь выйти на встречу с Назанилем, о которой мечтал столько веков. Пиши письмо, — обратился он к старому слуге. — Слушаюсь, господин Инглеберт, — ответил слуга, который скорее походил на крысу с неправильно растущими резцами. Инглеберт размеренными шагами ходил по комнате и диктовал текст письма. Его осанка была королевской. Он сложил руки с кружевными манжетами за спиной. Почему-то я проникся симпатией к этому человеку. Мне нравились его манеры, его красивое лицо, его приятный тембр голоса. Зачем ему Назаниль? Почему он ненавидит его? Что сделал ему Назаниль? Хотя, кому Назаниль сделал добро! Тщательно обдумав текст письма, Инглеберт снова посмотрел на меня. Верите вы мне, или нет, но Назаниль искалечил мою судьбу, и, видимо, вашу тоже. При упоминании о Назаниле мускулы на лице Инглеберта напряглись, ясные глаза начали темнеть, становясь почти черными. Видимо, Назаниль его заклятый враг. Слуга протянул мне кусок сырой курицы с кровью. Когда взрослые разошлись, мальчик, так долго наблюдавший за мной, наконец подошел. — Как тебя зовут? — наконец спросил он, и в голосе его чувствовалось напряжение. — Гарольд, — ответил он, — а тебя? — Брет, — ответил он. — Давай играть в людей и оборотней? Чур я оборотень!.. Так прошло несколько дней. Я сдружился с Бретом. Мы долго играли. У меня не было мысли сбежать. Мне нравилось здесь. В семье Назаниля испытывали неприязнь, если не ненависть, друг к другу. В этом доме друг друга уважали, насколько я заметил. Я не думаю, что Назаниль придет в логово злейшего врага из-за какого-то ненужного ему волчонка. Но нет, я ошибся... Получив письмо, Назаниль тотчас примчался. Он был в гневе, его глаза метали гром и молнии. Он еле сдерживал свое бешенство. Инглеберт вышел ему навстречу. Это был немой диалог, мимо которого проскакивали искры, от которых вот-вот разгорится пламя. — Оставьте нас, — сказал Инглеберт и все поспешили уйти. Я спрятался под стол, я не мог этого пропустить. — Ну, здравствуй, — наконец криво улыбнулся Инглеберт. — Как ты посмел?! — вскричал Назаниль. — Чтобы добиться со мною встречи, ты выкрал волчонка, как это низко! Где он, живой? Это моя семья, как ты посмел тянуть свои лапы к моей семье! Честно говоря, не думал, что Назаниль будет так отзываться обо мне и так переживать. Скорее всего, было уязвлено его эго. Тронули то, что принадлежит ему. — Уж не тебе упрекать меня в низости, — ответил Инглеберт, пытаясь сохранять спокойствие. — А волчонка никто и пальцем не тронул. Я не собираюсь уподобляться такому ничтожеству, как ты. Рвать на части маленьких детей. — Людей, — ответил Назаниль, — а не себе подобных. Отметь разницу. Люди — мясо. Маленькие, большие — не имеет значения. Курицу есть или цыпленка? Мясо цыплят нежнее. — Но это был мой сын, тварь! — закричал Инглеберт и набросился на Назаниля. Он начал душить его. Назаниль издевательски хохотал, когда ему на некоторое время удавалось вырваться из цепких объятий. — Души, души, все равно не задушишь! Мясо твоего цыпленка было таким сладким! Я содрагнулся от отвращения, настолько поразил меня холодный бездушный цинизм Назаниля. Также холодно, бездушно, он убил и мою мать. Я возненавидел его в тысячу раз сильнее. — Давай, давай, убей меня, ты же меня ненавидишь, вонзи острие в сердце! — дразнил Назаниль. Наконец Инглеберт отпустил его. — Ненавидеть можно равных, — холодно ответил он, — а неравных презирают. — Ох ты, как мы заговорили! — сказал Назаниль. — Я сделал тебя, Я здесь главный. — Ты — никто. Никто из членов моей семьи не признает тебя. А то, что ты сделал... Мягко говоря, тебя никто не просил. Ты искалечил мою жизнь, ты убил всю мою семью, не пощадив даже жену и маленького ребенка. Назаниль самодовольно улыбнулся: — О, сколько жизней я искалечил за века! Инглеберт отвернулся. Было видно, что он еле сдерживает себя. Еще бы, после таких слов! Он решительно посмотрел на Назаниля: — Нет, я не убью тебя. Это будет слишком просто. Хочу, чтобы ты жил и мучился, как я. .— И что ты мне сделаешь? Убьешь волчонка? — Я не уподоблюсь, такой твари, как ты. Я отпущу его. Гарольд! — позвал Инглеберт. Я вылез из-под стола, виновато потупив взгляд. Они поняли, что я слышал то, чего слышать был не должен. — Уходи, ты свободен, — сказал Инглеберт. Я умоляюще посмотрел на него: — Не отдавайте меня этому чудовищу, пожалуйста! — взмолился я. — Я хочу остаться здесь, с вами... — Что?! — взбесился Назаниль. Я нанес ему моральную пощечину. — Да как ты смеешь, щенок?! — Ты слышал, что сказал волчонок? — спросил Инглеберт. — Уходи. Назаниль, злобно рыча, ушел. Так я и остался в новой семье. Все, что мне хотелось — выловить Нолана и забрать его с собой. — Можно ли спросить? — осмелился сказать я. — Спрашивай, — ответил Инглеберт. — С Назанилем живут оборотни, которым некуда деться, и которых он удерживает едва ли не силой. Они ненавидят его, даже его собственный сын ненавидит. Если бы как-то освободить их от этой твари? Если бы вы смогли, пожелали их забрать в свою семью... — я подумал, что, может быть, слишком обнаглел и перешел рамки дозволенности, но когда я взглянул на Инглеберта, тот довольно улыбался. Конечно же его тешила мысль о том, как можно досадить Назанилю, переманив его семью на свою сторону. — Если ты сможешь поговорить с ними, я буду рад помочь, и видеть их в своем замке. 7 Меня разбудила Стасия. — Мы бежим, — взволнованно сказала она. — Я не принуждаю. Ты можешь остаться с Назанилем, но у нас больше нет сил терпеть его, поэтому мы бежим. И немедленно. — Куда? — вяло спросила я, самочувствие было не из лучших. — Есть оборотни, которые ненавидят Назаниля, и которые пообещали забрать нас к себе. Ты как? Остаешься? — Нет, ни в коем случае! — ответила я. — Хуже, чем есть, уже не будет. Мы вышли из замка через черный ход. Стасия постоянно поддерживала меня, чтобы я не упала. С нами шел Мэлорм и волчата. Мелиссу мы конечно же оставили с Назанилем. Надеюсь, что это не западня. Хотя с чего бы волчонку, который ненавидит Назаниля, вести нас в западню? Будь что будет. Волчонок привел нас к замку. Встретил слуга, с торчащими изо рта клыками, которые, видимо, не мешало было бы подточить. Бог ты мой, какой красивый оборотень! Красота этого оборотня сражала наповал. Прямые черные волосы, ниже плеч, и ясные-ясные глаза цвета лазурного неба. Я так впечатлилась, что боялась поднять свой взгляд на него. Женщина тоже была очень красива. С молочно-белой кожей и темно-красными волосами. Он царственно встал в середине зала: — Я рад приветствовать вас, господа, в нашем замке! Меня зовут Инглеберт, а это мой приемный сын — Брет и моя сестра — Ринна. Почему-то у меня будто камень с души свалился, когда я услышала, что она его сестра. Мы по очереди представились. Инглеберт со всеми был вежлив и обходителен. — Господа, я наслышан, что в семье чудовища вам живется плохо и вы хотите порвать с ним связь. — Да! — закричали все. Лицо Инглеберта просияло. — Очень хорошо, — сказал он. — Это значит, что отныне я могу принять вас в свою семью. В городе мы не одни, есть еще такие же, как мы. — Будем рады, сочтем за честь, — ответил Мэлорм. — Раскрою сразу карты, что Назаниль — мой заклятый враг, он сломал мою жизнь, — сказал Инглеберт. — Он нам всем сломал жизнь, — ответила Стасия. — Поэтому давайте объединимся вместе, чтобы больше никому не причинять зла. Все охотно на то согласились. — А сейчас не будем о грустном, — сказал Инглеберт. — Хочу проводить вас в галерею. Там представлены мои художественные работы. Хочу услышать ваше мнение. Мы шли в галерею, по пути Инглеберт общался с нами. Я долго смотрела на него, пытаясь привлечь внимание, но все было впустую. Он не замечал меня. Открылась дверь и глазу предстала красивейшая галерея. У оборотня был отличный вкус и я еще больше прониклась его красотой и вкусом. Какие картины он рисовал! Явно сам Дьявол руководил его рукою. Все на картинах будто живое. И лес, и ночь, и луна, и волки. И листья, подхваченные осенним ветром, и зимняя стужа, и бездонное море. Каждая картина была наполнена непередаваемой болью, идущей изнутри, из глубин самого волчьего сердца, бывшего когда-то человеческим. Я позабыла о том, что мое самочувствие оставляет желать лучшего, и так засмотрелась, что упала в обморок. Очнулась я на кровати. Инглеберт ходил рядом и сердце мое учащенно забилось. Я с благоговением рассаматривала его черты, пока он не видел этого. — Вы очнулись? — он наконец заметил, что я открыла глаза. Я покраснела и спрятала взгляд. — Да, мне нездоровится, — сказала я тихим голосом. — Я обращена недавно. Насильственно... — Понимаю... — Инглеберт печально наклонил голову и челка упала на глаз. Мне казалось, что я перестала дышать. Мне стало страшно от того, что я могу сказать или сделать что-то не то. Он встал, выйдя из задумчивости: — Чего-нибудь хотите? Воды? Вина? — Нет, благодарю, — ответила я. — Тогда не смею вам мешать, — он милостиво улыбнулся мне у выхода. Он переживает обо мне! О, какое счастье! Какое счастье находиться с этим милым, добрым оборотнем!.. Я представлял лицо Назаниля, когда он узнает, что все сбежали от него, и меня разбирал смех. Получи, собака! Нет, такого я не мог пропустить. На свой страх и риск я решил пробраться в логово Назаниля, чтобы понаблюдать всю эту картину. Если Назаниль учует меня — мне настанет конец. Но я решил рискнуть, чтобы насладиться местью и досадой Назаниля. Я залез под кровать и выглядывал оттуда. — Мелисса! — вопил не своим голосом Назаниль. — Что случилось? — заспанная Мелисса в ночной рубашке, пыталась открыть глаза. Ее волосы были взлохмаченные, как у ведьмы. — Мелисса! — в комнату влетел Назаниль с горящими, как у демона, глазами. — Где все? — Кто все? — Мелисса все никак не могла отойти ото сна. — Где все, я тебя спрашиваю?! — он плеснул ей в лицо холодным вином. — Ты что, очумел?! — Мелисса протирала глаза, которые он залил ей вином. — Откуда мне знать, где кто? Я что, слежу за ними? Назаниль остановился посреди комнаты и сам себе сказал: — Я знаю, что это за внезапное исчезновение... Конечно же Инглеберт... Они все объединились против меня. Стасия... И ее он забрал... Конец им всем! Уж я наслажусь их мучениями вдоволь. Я сделал их, а они предали меня! — Назаниль сузил глаза. Его лицо стало настолько жестоким, что я испугался. Когда Назаниль покинул спальню, я вихрем вылетел из-под кровати, не обращая внимания на Мелиссу, до сих пор протирающую глаза. По всему дому эхом доносились страшные ругательства и проклятия. Если Назаниль наступит мне на хвост, мне не поздоровится. Я побежал быстрее ветра. 8 Был я тогда молодым монахом, глупым и беспечным. Сидел под соснами, Божие слово прогуливал. Смотрю, парень идет, вроде моих лет. — Эй, монах, — говорит, — выпить хочешь, закусить? — Нельзя, — говорю, — грешно, пост сейчас. Поститься, да молиться. — Так что ж не молишься, сидишь тут? — подмигнул он. — Давай, монах, винца хлебни, пока Господь не смотрит, ,, да мясцом заешь, небось не шибко-то хорошо кормят в монастыре? — Ой, грешно, — говорю. А у самого аж слюна бежит. "Ну", — думаю, — "глоток вина никому еще не повредил. Это кровь Господня". И вина хлебнул, да мясом закусил. Потом разговорились. Я, глоток за глотком, да и пьян уже. Язык развязался. Море по колено. — А что, — парень спрашивает, — правда, у вас тут, говорят, оборотни завелись? — Да что мне до них, до оборотней? — отвечаю. — Не страшно? — спрашивает парень, а сам улыбается. — Мне-то? — заплетающимся языком говорю. — Да я бы самого Дьявола за рога взял, не испугался бы, не то, что оборотня! — Ну ты, монах, смельчак! С каждым глотком все храбрее я становился. Бахвальством хотел отличиться и начал сочинять небылицы, чтобы впечатлить нового знакомого. — Один раз встретил оборотня, — говорю, — как собаку облезшую палкой отходил. Хотел хвост отрубить, чтоб неповадно было, да он так с визгом улепетывал, что я только пинка ему успел дать. Парень слушал внимательно и головой качал. А я все пил, да распалялся. — Оборотни меня, как огня, боятся, — говорю, — десятой дорогой обходят. Попадется кто, так шкуру и спущу. Рассказываю, рассказываю, гляжу на парня, а у него глаза какие-то стали странные. Красные, горят. "Ну и выпил я", — думаю. Смотрю, а у него морда уже вытягивается, во рту клыки, а на пальцах когти. Сидит, улыбается, смотрит на меня. Я вмиг протрезвел, да чуть к земле не прирос. "Вот, Анчихрист", — думаю, — "покарал Господь за то, что пост свой нарушил". И начал потихоньку Богу молиться. Думаю, сгинет нелегкая. Гляжу, а там не парень уже сидит, а волк. Чудище прямо. В отхожее место даже со страху захотелось. — Что, монах, — говорит, — спустишь с меня шкуру? Я, как хватил, да бежать, хоть и силы не было. А вслед хохот несется сатанинский. Такой, что все яблоки с дерева попадали. Я споткнулся на одном, да упал. Шишку здоровую набил на лбу. Бежал прямо без оглядки. Неделю еще хохот этот дьявольский в ушах стоял, спать не давал. И в монастыре меня покарали за то, что в свят пост вино пил и слово Божье прогуливал. По делом мне, грешному, наказание, чтоб не бахвалялся больше... Пока я болела, все время думала об Инглеберте. Он не выходил у меня из головы. Он снился мне ночами, даже целовал во сне. Я была счастлива, когда он заходил меня навестить и спросить, не нужно ли мне чего-либо. Я вспыхивала при виде его, будто меня бросало в жар и от этого казалась больной еще больше. Потом мне становилось холодно, морозило, и руки были ледяными. Когда Инглеберт улыбался мне, хотелось танцевать. С ним я чувствовала себя совершенно здоровой. В перврвой половине ночи он запирался в своей мастерской. Я прошмыгнула к двери. Посмотрела в замочную скважину. Он что-то рисовал. Временами останавливался, вздыхал, повторяя: — О, как ты хороша! Сердце чуть не вырвалось из груди — конечно же он рисует меня! О боги, любимый мой! Днем он смотрит на мое лицо, запоминает черты, а ночью рисует! Я закрыла глаза, веря и неверя. Как это прекрасно, изысканно, романтично! Всей душой этого хочу, всем сердцем! Интерес разбирал все больше и больше. Я хотела поглядеть, как же он изобразил меня, мой прекрасный оборотень. Я дождалась, когда он выйдет из мастерской, проскочила в дверь, и стянула полотно с картины. Кровь застыла в жилах. Я буквально остолбенела — на полотне была Стасия... Мне хотелось кричать не своим голосом. Разрезать полотно ножом, и Стасию, заодно, тоже. Я убежала к себе, чтобы не наделать глупостей и не скомпрометировать себя. Я прибежала в комнату, схватила зеркало в золотой оправе и начала долго себя в нем разглядывать. Я поверить не могла, что этому красавцу понравится бледная, унылая Стасия с отрешенным лицом монашки, которая, к тому же, лет на десять меня старше. Как несправедлива жизнь! Я швырнула зеркало и разбила его. На шум прибежал Инглеберт: — Что-то случилось? — Ничего, — злобно ответила я, перевернувшись на другой бок, чтобы он не видел моих слез. — Зеркало случайно разбилось. — Я соберу. — Не стоит беспокоиться, — резко оборвала я. — Идите, у вас наверняка полно незавершенных дел. Он ушел, а я расплакалась в подушку. Я наблюдала за ним, считая себя едва ли не черной вдовой. Как он смотрел на Стасию, ловил каждый ее взгляд, случайно пытался коснуться ее руки. Острые стрелы ревности впились в душу и навсегда отравили ее. Я думала, что оборотни другие, но они такие же, как люди, даже еще хуже, потому что имеют сверхъестественную силу. Я разочаровалась по самое не хочу. И сверхлюди, которые всегда всегда так восхищали меня, оказались не лучше. Весь мир опротивел мне. Душу заполнили боль и отвращение. Я жила, сама не зная зачем. Зачем? Чтобы убивать. Да, я хочу убивать, я не буду такой, как Стасия, я передумала. Меня стало манить то, что поначалу отвращало. Я стану безжалостной убийцей. И Мелисса во всем была права. Что мне до чужой боли? Сколько раз мне ее причиняли! Разве меня кто-нибудь пожалел? Только циничные издевки слышала я в ответ. Почему я должна быть к кому-то милосердна? Смерть всем! Так же цинично посмеюсь я над вашими обезображенными трупами, как вы посмеялись над моей душой. И мне все равно, кто прав, кто виноват. Вы все одинаковы. Вы причиняете друг другу лишь боль и страдания, и вам на это плевать. И мне также будет наплевать на вас. Казалось, Стасия не замечает знаки внимания Инглеберта. Она находится в каком-то своем отрешенном мире. Или делала вид? Она не такая уж монашка, какой кажется, раз спит с собственным сыном. В эту ночь, обратившись, я побежала за своей первой жертвой. Ну, кому сегодня выпал жребий Смерти? На моем пути шла женщина с младенцем. Не задумываясь, я растерзала их обоих. У младенцев мясо нежное, как у цыплят. Меня не мучила совесть. Наоборот, мне морально стала легче, будто убрала в доме мусор, будто освободила мир от ненужного. Наверняка эта стерва отбила у кого-нибудь мужа или любимого человека, а ее выродок, когда вырастет, станет таким же, как все. Значит, я все правильно сделала. Смерть всем! Жребьевка продолжается.