Varulven (волк-оборотень)

5 Диаманда лежала бледная, как смерть, я держал ее за руку, а профессор ожидал лишь увидеть результат долгожданного опыта. И тут девочка резко вскочила с кровати. На руках ее показались острые когти. Она вцепилась ими профессору в глаза и выдрала их. Пока профессор истерически кричал, обливаясь кровью, Диаманда пыталась вставить его выдранные глаза себе. К моему удивлению, это у нее получилось. — Должны прижиться, — сказала она. — Пока свежие. Я только взяла то, что по праву принадлежит мне, старый козел, — обратилась она уже к корчившемуся на полу отцу. Потом она посмотрела на меня, поправляя один глаз. — Когда мне было семь лет, — сказала она мне, — этот козел проводил надо мною опыты, заставляя есть таблетки, от которых я ослепла. Десять лет жизни без солнечного света, в темноте! Опыт удался, папочка, но ты его не увидишь! Я был возмущен этим мерзким, одержимым профессором, для которого в жизни, кроме собственных опытов, не было ничего светлого. Я растерзал его, а Диаманда хохотала. Раз в мире нет правосудия, то я сам буду вершить его. Этот зацикленный на опытах идиот продолжал бы издеваться над уже искалеченной дочерью, и свел бы ее в могилу. Такие люди не заслуживают права на жизнь. — Скажем, что он ставил опыты над собакой, и она растерзала его! — сказала Диаманда, и, как ребенок, запрыгала на кровати. — Вэйн... — промямлил священник, белый, как стена. — Ну, вы же воин света, вы же служите Господу, — сказал я, — вы должны что-то сделать. Прочтите молитвы. Убейте эту нечисть, пока она не убила всех нас и Дезери. — Да, ты прав, мы должны, обязаны что-то сделать... — проговорил он. Мы вышли из своего укрытия. Священник поднял перед собой распятие и проговорил: — Именем Господа... Назаниль обернулся ко мне: — Я думал, что ты будешь более благоразумен, но в мире рождаются одни идиоты. Вы пришли сюда, чтобы раздражать меня? Даю вам минуту, чтобы убраться отсюда, и, может быть, сохраню вам ваши жалкие жизни. Священник снова поднял распятие: — Именем... Одного взгляда Назаниля хватило, чтобы распятие выпало из его рук и улетело в другую сторону. — Минута, если хотите жить, больше повторять не буду, вы достаточно меня раздражали. — Пойдем отсюда, — шепнул священник, — пока что мы бессильны. Так, униженные, мы ушли. Я узнал, что недавно нашли Джонсона. Его держали на цепи, как собаку, и заставляли работать. Он похудел, как щепка. После того, как он рассказал про тех тварей, его поместили в психиатрическую лечебницу и теперь мы с ним соседи. Мы договорились, никогда и никому не заикаться про тварей, иначе нас никогда не выпустят отсюда. Мы должны прикидываться, что никогда ничего такого с нами не происходило. Но это для всех не происходило, а мы-то знаем... В саду мы гуляем с Джонсоном, и, когда за нами никто не следит, он рассказывает мне про тех тварей. Он говорит, что все его рабочие были оборотнями, и удивляется, как вообще остался жив. Он рассказывает такие странные вещи. Надеюсь, нас когда-нибудь выпустят отсюда, и мы сможем подальше уехать, но у Джонсона это вряд ли получится. Возглавил фирму его сын, и ему не будет на руку, если отец покинет эти стены. Другое дело я — я никому не нужен. Иногда хорошо быть никому не нужным. Меня всегда привлекали рассказы о потусторонних силах, вампирах, оборотнях, ведьмах, чертях. У меня даже прозвище было — Ведьмак. Мне нравились готы. Они напоминали мне вампиров или мертвецов, вставших из гроба и скитающихся по миру. Мне нравились их раскрашенные лица и черные одежды, их рюкзаки в форме гробов. Я хотел познакомиться с готами и стать одними из них. Одна моя подруга пообещала познакомить меня с настоящими готами! И вечером мы отправились в неформальный клуб Ошейники с шипами и черная помада! Эх, хочу себе это чудо! Изменюсь до неузнаваемости. — Рона, накрась меня, — попросил я подругу. Мне не хотелось чувствовать себя изгоем среди готов. Мы зашли в туалет, и она разукрасила меня, как на Хэллоуин. Но почему-то, когда они увидели меня, то смеялись. Я-то думал, что готы никогда не смеются. Наверное, я напоминал им клоуна. Пусть посмеются. Сначала над всеми смеются, а потом, возможно, мне удастся влиться в эту тусовку. Какие они все прикольные. Мы пили много коктейлей. Пили, пили. У них цепи висят чуть ли не до пола. Это круто. И ухо хочу пробить, как у того парня, что напротив, а еще вытатуировать на груди анкх — это символ вечности так называется. Тогда я стану, как они. И длинный плащ прикуплю, когда будут деньги, такой, чтобы до пят. Они вынуждены будут признать меня своим, потому, что я буду крут. Потом Рона предложила пойти на старое кладбище. С ума сойти! Сегодня феноменальный вечер! Я иду на старое кладбище! Да еще ночью! Да еще с готами! Я был счастлив. — У-у-у, я оборотень! — кривлялся один из них, когда мы шли по кладбищу. — А я вампир, брат мой, оборотень! — ответил ему друг. И что страшного ночью на кладбищах? Живых нужно бояться. Луна светила полная. Освещала могилы. Кто-то завыл. — Опять ты со своими приколами! — Это не я! — Ну да, конечно. А давайте Ведьмака принесем в жертву оборотням? — Давайте, — все были пьяны и поддержали. — Эй, ребята, вы чего? Что за шуточки? — возмутился я. Но меня долго не спрашивали, скрутили и привязали к могильному кресту. Ладно, подыграю, с меня не убудет. — Приди, оборотень, мы приготовили тебе жертву! — пафосно произнес один из них в абсолютной тишине. Где-то вдалеке раздался волчий вой. Я так думаю, что всем (а особенно мне), стало не по себе, но никто не хотел показывать, что боится. Все натянуто улыбнулись. — Приди, оборотень, возьми жертву! Закричала Рона, она отлучалась в туалет. — А-а-а!! Там... там волк! В кустах! — Бу! Как страшно! Это господин оборотень идет за жертвой! Раздалась песня на непонятном языке. И голос такой, будто рык зверя. — Рона, развяжи меня, пожалуйста, — прошептал я. Она дрожащими руками разрезала веревку. Девушка была не на шутку напугана. Едва она развязала веревки, как из кустов выпрыгнуло нечто. Огромное, мерзкое и волосатое. Мы бежали по кустам, словно дикие кабаны, разрывая их, мы были все исцарапаны. Мы бежали, пока не выбрались из этого места. На следующее утро, на кладбище нашли несколько растерзанных, будто потрошителем, тел. 6 — А сейчас на ваших экранах пятая битва экстрасенсов, которые приехали сегодня, чтобы поразить нас своими экстрасенсорными способностями. Итак, тур первый! Я стоял так, чтобы не попадать в кадр, и зевал от скуки, уныло наблюдая за кучкой шарлатанов, которые участвовали в передаче, придуманной лишь ради того, чтобы было что показывать по телевизору. Шоу для самых глупых. Я не верил ни одному из них. Исход был предрешен. Самый богатый из них купил себе финал. Он заранее знал, что за ширмой стоит манекен. Шутовские образы некоторых заставляли меня от души смеяться. Вот вышла жирная старуха, увешенная перьями и разными амулетами. Она сделала вокруг себя круг, прищурилась и замахнулась в воздухе руками, будто насылала злые чары. Она бормотала какой-то бред на одном, видимо известной только ей, языке и вдруг завизжала, перепугав ведущего. — Там стоит женщина! Я чувствую ее! От нее исходят негативные вибрации! Это ведьма! Ведьма! — Хорошо, спасибо, следующий, — пригласил ведущий. Вошел очередной комик. Все его пальцы были пафосно увешаны перстнями с какими-то знаками, на груди болталась целая куча амулетов, длинный черный плащ подметал полы студии, облегчая уборщице работу. Экстрасенсорика — ничто, имидж — все. Парень этот, видимо, был фанатиком Гарри Поттера, потому что копировал не только жесты из того фильма, но даже голос главного героя. — Там птица! Большая хищная птица! С черными перьями! — Хорошо, спасибо. Следующий. Вошедший знал заранее, что за ширмой спрятан манекен. Этот богатый старикашка был болен маниакальной мыслью, что он — великий колдун и прорицатель. Спрашивается, зачем тогда нужно было покупать место финалиста? А взгляд его казался таким тяжелым, как у Кашпировского. Когда-то я видел Кашпировского по телевизору. — Манекен! — вскричал он. — За ширмой манекен! — Еще бы не угадать! — Спасибо, следующий. Последний участник. После его выхода ширму откроют. Еще один юный Гарри Поттер. Только без пафосных прибамбасов. Кто пропустил сюда этого мальчика? Ему не тягаться с этими прожженными шарлатанами, хорошими актерами. Парень сморщил нос, принюхиваясь. Фыркнул. Отшатнулся от ширмы, закрывая лицо обеими руками. Отошел подальше. Что, не так уж плохо и играет, как для новичка. — Оборотень! — сказал он. — За ширмой — оборотень! — Хорошо, спасибо, — ответил ведущий. — А теперь — волнующий момент — открываем занавес. Непредвиденные обстоятельства — за ширмой, вместо манекена стоял мужчина. Видимо, это были проделки одного из конкурентов того дедугана, который купил себе финал. Мужчина вышел из-за ширмы, будто так и надо. Он с насмешливой улыбкой посмотрел на участников шоу. — Господа, поздравляю вас, вы все шарлатаны! — сказал он. Вот дела! Думаю, что эти непредвиденные обстоятельства только на руку нашему шоу. Зритель всегда ждет экспрессии. — Кроме вот этого молодого человека! — он показал на молодого парня, который вышел последним. — Он — победитель сегодняшнего шоу. Только он разгадал правду — я действительно оборотень, господа... Вдруг все увидели такое, от чего упали камеры, а горе-экстрасенсы с воплями разбежались кто куда. — Дезери, послушай меня, тебе нужно спасаться от этого монстра! Он убьет тебя! — Вэйн, прекрати, — Дезери улыбнулась так, будто бы я говорил глупости. — Назаниль любит меня. — Он — кровожадный убийца, он убивает людей! — И что с того? Разве люди не убивают друг друга, или сами себя? Они ненавидят даже себе подобных, так в чем же преступление Назаниля, который по природе своей оборотень? Мне ничуть не жалко их. Надеюсь, скоро Назаниль сделает меня такой же, как сам. Я схватил ее за руки: — Дезери, опомнись, что ты такое говоришь, ты погубишь себя! — Пусти, Вэйн, мне больно. Зря я рассказала тебе о Назаниле. Ты такой же глупый, как и все люди. Я понял, что дальнейший разговор с ней не имеет смысла. Я пошел, и вымотанный завалился спать под каким-то деревом, на закате. Мне снились кошмары. Такие живые, такие ясные, будто я видел их наяву, попав в другую реальность. Я видел, как Назаниль обратил весь город и вел за собой армию оборотней, неся миру погибель. Было так страшно, что я попытался бормотать во сне молитвы, но не мог вспомнить ни одной. Проснувшись, я сразу же помчался к священнику. — Святой отец, если мы его не остановим, многие погибнут! — едва не закричал я с порога. Священник молча посмотрел на меня. Его взгляд был задумчивым. — Он слишком силен, Вэйн, слишком силен... Настолько силен, что свои же не могут схватить его. За века он впитал в себя энергию страха и боли множества уничтоженных им жертв и стал слишком сильным. — Что же нам делать?! — Уповать на Господа Бога. Я верую, он не оставит нас. Только Господь может дать силу, способную победить исчадия ада. Нам нужно очиститься, Вэйн, чтобы Господь дал нам такую силу. Мы уйдем из города прямо сейчас, пешком... Я пришел навестить Диаманду и с порога услышал нечеловеческие крики Бонни. Он закрывал руками лицо, из которого хлестала кровь. Диаманда сидела напротив него в кресле и ухмылялась. Она выдрала ему глаза. Я рассвирепел. — Что ты наделала?! — закричал я. Она ответила так, будто ничего не произошло: — Ничего. Мне захотелось новые глаза, только и всего. Эти мне нравятся больше. — Скорую! Вызовите кто-нибудь скорую! — кричал Бонни. — Она изуродовала меня. Жизнь окончена, я слепой калека, на карьере крест! — Имидж слепого певца соберет еще больше зрителей, — попытался утешить я. Бонни снова закричал криком, от которого леденела душа, видавшая виды. Но это длилось недолго, вскоре он упал на живот и затих. Диаманда вытащила из его спины нож. Она смотрела на дело своих рук с дьявольской радостью. Она напоминала злого ребенка, наконец-то получившего неограниченную власть. Я схватил ее за руку, в которой был нож, и вывернул ее. Нож упал. — Что ты себе позволяешь, маленькая дрянь?! Зачем ты сделала это, он нравился мне! Она засмеялась, будто бы я рассказывал анекдоты. — Ты гей, Эдди? Не знала! Мне надоела эта пафосная раскрашенная кукла! Я десять лет была никчемной калекой, пока он на сцене вилял задом, будто баба, получая овации и славу. А ведь он знал, из-за чего я ослепла. Он знал про опыты. Но ничего не сделал. Ничего. Слабак и тряпка. Разве он посмел бы возразить дяде? И слова бы поперек не сказал! Я отпустил ее руку. — Ты жестокая тварь, — сказал я. — Лучше бы ты навсегда осталась слепой, я, по крайней мере, настолько не разочаровался бы в людях. Сама разбирайся с копами. Я навсегда покинул этот дом, в который принес боль и смерть. Хотя, разве я мог принести что-нибудь другое? 7 Сколько мы шли со священником, не знаю. Только ноги стерлись в кровь. Я плакал от боли. Пришлось снять обувь. — Если ты не уверен в себе, оставь этот путь, — сказал он. — Мы очищаемся только через страдания. — Нет, я пойду, — твердо сказал я, больше не произнеся ни звука, хотя хотелось кричать от боли. Да, я могу уйти, уехать, не истязать себя, но как я посмотрю потом в глаза родителям Дезери, зная, что мог спасти ее, но не спас. Как посмотрю в глаза сотням обездоленных жертв этого чудовища? Я никогда не мечтал прослыть героем, но ведь кто-то должен все это остановить! И мы шли дальше, шли, не останавливаясь, а потом у меня не осталось сил, чтобы идти, и я упал. Тогда священник остановился и присел рядом со мной. Когда я отдохнул и выспался, мы продолжили путь. Я не знаю, сколько мы шли, но мы ничего не ели и не пили, и меня начинали мучить жажда и голод. Мы остановились возле лужи. Никогда бы раньше не поверил, что буду из нее пить, но теперь было уже все равно. Мы продолжили путь. Оба молчали. Священник бубнил себе под нос какие-то молитвы. — Молись, сынок, — сказал он мне. — Но я не знаю ни одной молитвы, — спохватился я. — Молись, как можешь, своими словами, проси Господа дать нам сил. И я молился, как мог. Я всю жизнь был атеистом, а теперь шел и с упоением молился. Мы лезли в гору. Иногда сил вовсе не было, потому, что мы ничего не ели, но потом они откуда-то брались, появлялась какая-то легкость, будто я научился смотреть на мир по-другому. Иногда мне казалось, что душа вышла из моего тела и поэтому я ощущаю такую легкость. Мы влезли на гору. Как у нас это получилось, я до сих пор удивляюсь. — Сюда, — сказал священник, указав на пещеру. — Здесь мы будем жить и молиться до тех пор, пока Господь не даст нам силы. Ночью я изнывал от холода в пещере, мы спали на ее холодном дне. Я был мучим голодом, потому, что мы ничего не ели. Мы пили только родниковую воду, и эта вода мне казалась вкуснее самых изысканных напитков. Священник дал мне псалтырь и сказал, чтобы я читал молитвы. Я читал до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами. С каждым днем я все меньше ощущал свое тело. Мне казалось, что я бесплотный дух. Священник говорил, что Иисус страдал в пустыне, искушаемый Дьяволом, а кто мы такие, чтобы жаловаться. От голода у меня начались галлюцинации. Мне казалось, что я попал в другой мир. И птицы, и звери, и растения были здесь какие-то не такие, как обычно. Я начинал понимать их язык. Надо мной, совсем рядом, пролетела громадная птица, похожая на орла, снежно-белая. Мне показалось, что у нее над головой нимб, как у святого. Да, наверное, именно таким способом достигают просветления. Я был уже не я. Быть может, и наркоманы чувствуют себя точно также. — А, если мы не справимся с оборотнем? — спросил я. — Веруй, — ответил священник, и отправился читать молитвы. Я слушал журчание водопада, я понимал, о чем щебечут птицы. Это было так странно.... Облака казались такими низкими, что до них можно было достать рукой. Дикие звери не боялись и не трогали меня, будто бы я был своим. Необычно, даже здорово. Я научился понимать язык природы, почувствовал гармонию, и на душе стало так хорошо, так умиротворенно, как не было еще никогда. Я был почти в нирване. Я ощущал, что нахожусь в раю и не хотел покидать его ни за что. Мне казалось, что душа вылетела из тела и парит над озерами, горами и лесами, взлетая выше облаков. Я ощущал неземное блаженство. Но плоть, долгое время находясь без пищи, не выдержала. Я потерял сознание. Когда я очнулся, священник держал предо мной на ладони горсть ягод. Он сказал, чтобы я съел их. — Господь не оставит нас, — он улыбнулся. — Ты главное — веруй. — Как бы не было поздно... Я чувствую, что Дезери угрожает опасность... — Завтра отправляемся в обратный путь. Господь не оставит нас. Веруй. Наступил день долгожданного праздника. Наконец-то сегодня исполнится моя мечта. Я стану, как он — мой любимый... Мы соединимся навсегда. Мы всегда будем вместе! Я стану оборотнем, наконец-то! Назаниль позвонил раньше установленного срока. Он сказал, что у него дурное предчувствие, и что им нужно встретиться немедленно. Какое там предчувствие, если мы навсегда будем вместе! Я поспешила на пустырь. Он уже ждал. Ходил взад-вперед, нервничал. Принюхивался. — Запах беды, — сказал Назаниль. — Быть беде. Да и черт с ней. Начнем сейчас же! — Хорошо, как скажешь, мой дорогой, — ответила я. Я спросила, какую часть тела дать ему лучше для укуса. Он ответил, что подойдет и рука. Не успела я протянуть руку, как увидела, что идет этот идиот Вэйн, а за ним плетется какой-то священник. Вот уж идиот! Еще не хватало, чтобы он сейчас мне все испортил. — Кусай! — закричала я Назанилю. Священник поднял перед собою распятие и громко сказал: — Именем Господа нашего, Иисуса Христа, приказываю тебе сдаться, порождение тьмы! Назаниль отпустил мою руку. — И почему я не придушил вас в прошлый раз, жалкие черви! У меня только один господь — Сатана! — Именем Господа нашего, Иисуса Христа, приказываю тебе сдаться, порождение тьмы! — повторил священник. Назаниль нагло на то усмехнулся. Его лицо исказилось в злобной и раздраженной гримасе. — Меня не смогла поймать даже полиция, не то, что я сдамся тебе, ничтожный раб своего Господа! — Именем Господа нашего, Иисуса Христа, приказываю тебе сдаться, порождение тьмы! — еще раз сказал священник. Назаниль взбесился, как собака. — Ты достал меня! — заорал он. — Пришел ваш последний час, слизняки! — он ринулся на них. Но тут произошло нечто непредвиденное: прямо из воздуха появился старик с посохом. Он излучал такое сильное сияние, что невозможно было на него смотреть. Назаниль закрыл глаза руками и закричал. Очевидно, он ослеп от этого сияния. Он рухнул на колени, проговорив: — Апостол Петр... Старик заговорил, и речь его лилась, как журчащий ручей: — Твоя сила была безграничной, ты пользовался ею, творил, что хотел. Но этому пришел конец. Силу Господа нашего тебе не одолеть. Смирись. Проиграй достойно. Назаниль ничего не ответил. Лишь застонал. Я была поражена увиденным, и позабыла все на свете. Наконец-то я добрался до замка. Барельеф был цел. Время пощадило его. Стасия была на нем, как живая. Я упал перед ней на колени, плакал и молил простить меня за то, что я ее погубил. Так я предался раскаянию перед матерью — единственной любимой женщиной на века. И тут... Появился такой яркий свет, что я едва не ослеп. — Что происходит! — возмутился я. Стоял какой-то старик. Он светился, как солнечный блин. Рядом на коленях Назаниль, мой отец, сам не свой, и руки держит возле глаз, будто ослеп. Старик этот коснулся барельефа посохом. О, случилось настоящее чудо! Стасия и Инглеберт ожили, будто не были бездушными камнями несколько веков! Я посмотрел на старика, сам едва не ослеп, и отвернулся в сторону. — А ты, старик, видать, великий кудесник? — спросил я. — О, еще и какой! — усмехнулся старик. — Посмотри вон, с отцом твоим какое чудо сотворил! Видел ли ты когда-нибудь, чтобы это кровожадное чудовище стояло на коленях? — Ему, видимо, нехорошо, — ответил я, не понимая, что происходит. — Это апостол Петр, идиот! — закричал Назаниль. — Нам конец! Мне было все равно, кто это. Я схватил Стасию за руку и поднес ее ладонь к своим губам. Живая рука, не каменная! Главное, что Стасия жива, остальное — неважно. Неважно, как называет себя этот старик, кудесник. — Простила ли ты меня, мама? — прошептал я. Стасия посмотрела на меня взглядом Секстинской мадонны. Тут и Мелисса почему-то появилась, и Глория откуда-то взялась, и Гарольд с Ноланом. И какой-то подозрительный парнишка, будто только что вышедший из гей-клуба, называвший себя Эдди. Рядом с ним стояла мерзкая отвратительная старуха, которой он постоянно говорил: — Лили, отстань! Была ещё девчонка, которая постоянно трогала свои глаза. Наверняка, все они новые протеже Назаниля. — Господа оборотни, — обратился к нам Петр. — Как вы уже поняли, я не просто так вас всех собрал здесь. Ваши злодеяния переполнили чашу весов на земле и на небе. С мистером Назанилем все решено — любая апелляция будет отклонена. Стасия, ты не была проклятой, не вкушала человеческой плоти и крови. Ты не настолько грешна для Тьмы, но и не свята для Света. За то, что ты нашла в себе силы не уподобится чудовищам — небо дарует твоей душе свободу и покой. Слушайте меня остальные: у вас есть шанс искупить свою вину, выкупить свою душу у Тьмы. Для этого вам нужно спасти столько человеческих жизней, сколько вы их погубили. — Да, сейчас! — ответила Мелисса. — Мне и так неплохо! — А как же твоя любовь к Назанилю? — спросил Петр. — Не разделишь с ним его участь в вечном аду? — Еще чего! Пусть сам там гниет. А я буду наслаждаться молодостью и красотой! — Неудивительно. К вашему племени слово "любовь" применять довольно глупо. Любовь — жертва и самоотречение. Но это не для вас. — Я останусь со Стасией, если приму ваше предложение? — спросил я. — Нет, в любом случае ты ее больше не увидишь, — ответил Петр. Я задумался. — Сделай правильный выбор, — шепнула Стасия. Гарольд шагнул вперед: — Я согласен. Это лучше, чем вечность жить в теле ребенка. Он обернулся на Нолана, ожидая, что тот пойдет с ним, но тот покачал головой: — Нет уж, соглашайся сам. — Ну? — спросил Петр. Кто еще? Это все? Этот самый Эдди сделал шаг вперед: — Еще я. — Дурак, — проговорила Глория, будто перед ней стоял безумец. Остальные не двинулись с места. Я колебался. Как сложно сделать выбор между добром и злом, между черным и белым, между тьмой и светом. Сомнения разрывали мою душу. Свет или тьма, свет или тьма? Стасия бы ратовала за свет. Но я все равно больше ее не увижу... Нужно решать самому. Я так терзался сомнениями, что подкинул монету. Орел — тьма, решка — свет. Будь, что будет! Монета просвистела в воздухе и опустилась на землю. Орел! — Прости, Петр! — Господь простит! — ответил старик. Он ударил посохом, и земля разверзлась перед Назанилем, он с воплями провалился в геенну огненную. Величайший убийца, сильнейший оборотень, коварный слуга Тьмы. Недры поглотили его. Земля снова сомкнулась, будто ничего и не происходило. Вот и нет у меня теперь папочки! — Что же, я давал вам шанс! — сказал Петр, стукнул посохом и исчез. Лишь на небе переливалось радужными кругами солнышко, так похожее на сияние, исходившее от Петра. Вместе с Петром исчезла и Стасия. Инглеберт, Гарольд и Эдди стояли по другую сторону от нас. Господь, как кающихся преступников, отправил их на исправительные работы. — Предатели! — сказала Мелисса. — Каждому свое, — ответил Гарольд, после чего и мы, и они разошлись в разные стороны. В конце концов, быть оборотнем не так уж и плохо. Я остался служить Тьме благодаря выпавшему орлу на монете. Кто знает, не были ли это дьявольские чары... — Что ты наделал, Вэйн? — спросила я. — Ты испортил мне жизнь, ты разом лишил меня и силы, и любимого человека... Он стоял задумчивый, совершенно другой. Это был не тот Вэйн, которого я когда-то знала. Совсем не тот. Он будто постарел на целую жизнь. Волосы с проседью, глаза — зрелого человека. — Я спас твою душу, Дезери. Я спас души многих людей. Со временем ты поймешь, какое благо свершилось вовремя. Я пришел попрощаться, Дезери. Я покидаю университет и уезжаю. — Куда? — Не знаю. Паломником по миру. Я чувствую в себе силу, которая может помочь другим людям. В моей помощи нуждаются многие. Прощай, Дезери, береги себя! Больше я его никогда не видела. По телевизору шла передача, как некий кудесник Петр оживил барельеф на стене замка, сделал так, что человек провалился сквозь землю и имел способность исчезать, излучая солнечное сияние. Не тот ли это самый Петр, которого видела я? Кто поверит этой передаче? Люди разучились верить в чудеса. Но не все, конечно. Пойду готовиться к зачету. Оборотнем я не стала, любимого человека лишилась. Полный провал. Быть может, стоит поискать какого-нибудь другого оборотня? Смертные скучны. Ладно, там посмотрим. Я захлопнул толстую книжку под названием "Оборотни". Здесь было целое царство книг. Книги были везде. Толстые, пыльные тома. Мы тайком пробрались сюда. — Ну и бред здесь пишут, Тони, — сказал я. — Ересь и чепуха. Кто только придумал всю эту ерунду? Как я могу писать людям такую брехню? Нет, Тони, я пас. Бредятина высшего класса, я не стану марать руки такой ерундой. Из этого вышли бы неплохие страшилки для детей. — Ребята, вам помочь? — послышался женский голос. Мы засуетились. Я подставил стул и начал судорожно пытаться вернуть книгу на прежнее место, между томами, но она упала, издав предательски громкий звук. Книга раскрылась в самом начале: "длинный вьющийся каштановый локон падал на рукоять меча. Мелисса, ты прекрасна!" На нас из-под очков посмотрела молодая библиотекарша с вьющимися каштановыми волосами, в мини-юбке. — Липы цвели, она была влюблена, — тихонько напевала она. — Что-нибудь подсказать, ребята? — она улыбнулась ярко-красным ртом, а во рту я заметил острые клыки, честное слово! Мне не могло показаться, ей-Богу! Когда она положила руку на стол, то ее рука была вся покрыта серою шерстью! У меня на лбу выступила испарина. — Нет-нет, благодарю, мы с другом уже уходим, — натянуто улыбнулся я и мы дали деру оттуда. — Как знаете, — продолжала улыбаться она. 2015