Пятьдесят

Некогда красивые тонкие пальцы едва уловимо касаются клавиш, заставляя легкую мелодию окутать небольшой светлый дом в считанные секунды. Остальные звуки уходят на второй план, ведь немногочисленные гости, повинуясь мелодии, безошибочно касающейся нужных струн в глубине души каждого, незамедлительно оставляют свои дела и торопливо следуют в комнату. Молодая девушка, которая одной из первых оказалась в большой гостиной, бесшумно опускается в старое кресло, стоящее напротив черного пианино. Она чуть подается вперед, заворожено следя светло-голубыми глазами за действиями хозяйки дома, чье колдовство буквально заставляло отвлекаться от собственных тяжелых мыслей. Секунды сливаются в минуты, мелодия становится тяжелее, и англичанка чувствует боль. Не свою, чужую, но такую родную и сильную, что глаза невольно начинают слезиться, подчиняясь грустной истории, рассказанной без единого слова. Ее собственное разбитое пару дней назад сердце вдруг ощущается лишь слабым откликом, и она переводит взгляд на женщину, продолжающую играть. Ледяные глаза скользят по седым волосам, в которых путаются блики садящегося солнца; по такому знакомому лицу, на котором время давно оставило свои следы; по слабым рукам, которые будто ожили, чтобы подарить уходящему дню несколько потрясающих, но болезненных нот. А после звучит что-то совершенно особенное. Нет, она слышит, что боль не ушла, но стала ощущаться иначе, стала … Привычнее? Девушка обхватывает себя руками, и вскоре мелодия подходит к концу. Последние звуки полны безграничного тепла и надрывной нежности, но все равно вызывают внутри настоящий ураган эмоций. Мурашки бегут по телу, не позволяя вырваться из плена впечатлений, и шатенка лишь может поднять глаза на пожилого человека, подарившего ей и еще нескольким людям вокруг минуты настоящего забвения. Женщина медленно поднимается и следует к выходу – большой стеклянной двери, чтобы оказаться на улице, сесть в кресло-качалку и полюбоваться последними лучами уходящего солнца. Ее движения очень осторожны – возраст неумолимо побеждает, но она все равно движется так уверенно, что никто не рискует предложить свою помощь – все знают, что эта сильная духом особа не примет помощи, если сможет справиться сама, пусть и из последних сил. Скинув оцепенение через несколько минут, молодая девушка поднимается и следует за ней. Природа вокруг – прекрасна, но голубые глаза мгновенно переносятся на чуть спинку качающегося кресла, после чего их обладательница тихо спрашивает: – Все нормально? Она может предсказать ответ на вопрос – как настоящий, так и тот, что будет озвучен, – но не спросить не может – знает, какой сегодня день. Конечно, об этом помнит и та, что обнажила душу через старый музыкальный инструмент пару мгновений назад. – Потрясающий закат, тебе не кажется? Старческий голос звучит с легким надрывом, и девушка сжимается, пользуясь тем, что ее никто не видит. – Принести тебе чего-нибудь? – подрывается, делает несколько шагов к креслу, но ее собеседница еле заметно качает головой. – Не беспокойся, дорогая. В моем возрасте странно не испытывать трудностей, а не наоборот. Её близкий человек чуть улыбается, щуря светло-зеленые глаза, после чего медленно тянет к девушке руки. Та, не медля, протягивает свои, начиная аккуратно гладить морщинистую кожу. Кончиками пальцев касается кольца на левой руке и чувствует невольное восхищение одновременно с желанием отдать все на свете, лишь бы… Лишь бы. – Милая, – бабушка одним ласковым обращением вытаскивает ее из невеселых мыслей, – мне приятно, что ты заботишься обо мне, но… Она вдыхает, медленно поднимает руку и аккуратно убирает с глаз внучки мешающую прядь волос, после чего тихо продолжает: – Но я не хочу, чтобы ты грустила, ведь у тебя впереди, как бы нам не хотелось, еще так много поводов будет. Девушка нервно смеется, пытаясь успокоиться и надеясь, как бы смех не перешел в начало истерики. Но, пару раз вздохнув, сдерживается, отвечая в той же манере: – Намекаешь, что Джастин – не единственный человек, из-за которого я наломаю дров? Жаль, я бы предпочла ограничиться им. Ее бабушка улыбается в ответ, после чего с безграничной нежностью произносит: – Ты даже не представляешь порой, как его мне напоминаешь. Девушка вздрагивает, опускает взгляд на кольцо, которая Агата носит уже пятьдесят лет, и не найдя, что ответить. Знает – в первую очередь даже не именем, не чувством юмора. Глазами. – Прости меня, – шепчет быстро, лихорадочно даже, – честно, я бы не хотела… – Ты не поняла, родная, я счастлива, – миссис Нильсен аккуратно поднимает ее голову, чтобы увидеть покрасневшие ледяные глаза, – вы – моя жизнь, свет моей души, который не дает опустить руки… Ее голос вздрагивает, лишь на мгновение, но она продолжает: – Даже спустя столько лет.

***

Солнце давно село, но она не торопится уходить. Теплый плед уже не греет, но Агата все еще сидит в своем любимом кресле, смотря, как угасают последние краски заката. Она ощущает слабость, которая усиливается, и вынужденно откидывается на спинку. Пятьдесят лет. Ровно. В гостиной казалось, что вся боль вылилась в пронзительные минуты царившей музыки, но сейчас… Оставленная на сердце долгие годы назад рана кровоточит снова. Как и всегда. Хозяйка дома прикрывает глаза и едва слышно говорит: – Слышал ее? Твое чувство юмора, вы с Александрой точно нашли бы общий язык. Окружающие звуки затихают, будто позволяя сосредоточиться лишь на своих словах и ощущениях. – Я бы ругалась на твои методы воспитания, наш сын бы разделял мою точку зрения и не подпускал бы тебя к ней, – потрескавшиеся губы улыбаются, в то время как глаза наполняются слезами, – почему же ты не успел познакомиться с ними… Она глубоко вздыхает несколько раз, ощущая не только моральную, но и физическую боль внутри, но упрямо продолжает, вспомнив о звонке Сэма несколько недель назад: – Наверно, вы уже встретились с Рэйчел... Помоги ей, мне кажется, что ей очень тяжело. Только не шути, умоляю. Агата поднимается, чувствуя, что сил уже не осталось. Опирается на перила, стараясь запомнить окружающий ее мир. – Я сказала нашей внучке, чтобы жила каждым мгновением, ведь жизнь может оборваться в любой момент, – пальцы едва ощутимо касаются кольца, которое она отказалась снимать, стоя десятки лет назад возле черной земли с безразличным к ее слезам светлым камнем, – а я постараюсь подождать тебя еще чуть-чуть, только ты не затягивай, ладно? Она плавно, чуть опираясь на стену, возвращается в дом. Желает доброй ночи близким, легко целует волосы уже уснувшей внучки и уходит к себе. Засыпая, Агате кажется, что она действительно слышит родное «Договорились, каттен». А еще чувствует, что от его обещания ей впервые за пятьдесят лет становится легко.