Лилия для дьявола

Похитить сердце – величайшее одолжение, которое может сделать один человек другому. Потому что любовь – источник самой сладкой разновидности силы, и одновременно – мост, соединяющий нас с жизнью, смертью, иными Мирами и временами, со всем свершившимся и несбывшимся. И, в конечном итоге, с самими собой. Макс Фрай. Отдай мое сердце Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Песнь песней Соломона 8:6–7 Там, где начинается любовь, кончаются Свет и Тьма. С. Лукьяненко. Ночной Дозор

Пролог. Западная Европа, 1889 год

Разоришь ты мои сны. Пальцы переплетены; Будто чем-то опоен, Будто тело не мое. До Содома далеко, Сердцу в клетке не легко, Жалят демоны его, Не оставят ничего.<...> Ай, не держит себя в руках, Целует будто наказывает; Нет такого закона пока – Говорит и показывает. ...Что же будет с тобой, ой, Если я попрошу: “Говори и показывай”? Пикник       Забудь о том, о чем не знал, забудь мои слова.       Не мной не сказаны слова, и ты о них забудь.       А там за краем рыщет тьма,       Как никогда, близка зима,       И тень твоя, мою обняв, уходит снова в путь.       Мельница. Прощай

      Очнувшись в стенах замка Чиллингем нагим и прикованным за руки к столбу, Ван Хельсинг первым делом решил, что грезит. Но мы неверно начали, ведь ты, мой любезный читатель, несомненно знаком с романом Брэма Стокера и можешь задаться вопросом, кто такой этот Ван Хельсинг. Мы говорим о Гэбриэле Ван Хельсинге, плакаты с объявлением о вознаграждении за поимку которого в конце восьмидесятых годов XIX века украшали улицы во всех городах Европы, а для парижан и вовсе сделались привычны, как трактирные вывески. И который, тем не менее, не был ни хладнокровным убийцей, ни кровожадным безумцем, а попросту нес службу в тайном ордене, о чьей деятельности ты, мой читатель, мог слышать. Но вряд ли что-либо, кроме лживых слухов или недостойных критически настроенного ума свидетельств, могло стать достоянием общественности.       Итак, фигурирующий во всех этих нелепых слухах как “тот самый Ван Хельсинг”, рыцарь Гэбриэль повертел головой, но от ругательств воздержался, напряжённо размышляя. Надобно пояснить, что долг привел их с послушником Карлом в уже упомянутый мной замок Чиллингем, что в графстве Нортумберленд. Замок этот известен своими призраками: Голубым мальчиком, леди Мэри Беркли, Мучителем Сэйджем и прочими. Посему никого поначалу не удивило, когда в окружающих замок Итальянских садах объявился неизвестный доселе дух, названный Плачущей дамой. Цепь трагических событий, оборвать которую удалось лишь Ван Хельсингу, достойна отдельной истории. Скажу лишь, что последнее, что мог вспомнить наш пойманный в ловушку герой, так это то, как он присел отдохнуть на каменный бортик фонтана.       – Ну вот мы и снова встретились, Гэбриэль, – раздался в тишине пыльных покоев знакомый голос.       Ван Хельсинг вдохнул и забыл выдохнуть. Крайним удивлением, смешанным с изрядной долей раздражения, ему перехватило горло.       По звучанию чужого голоса чуткий слух опытного вигиланта тут же определил, в какой части замка они с похитителем находятся – и что в действительности изумило Ван Хельсинга, так это то, что подобного столба здесь быть не могло. Впрочем, жизнь преподносила рыцарю Святого Ордена сюрпризы и похлеще, чем чудом воскресший болтун-вельможа. Хотя болтун этот, должно быть, зол на него – а дважды недооценивать то ли демона-вампира, то ли мстительного призрака могло оказаться роковой ошибкой.       Привычно уняв трепыхнувшееся было в груди сердце, Гэбриэль, как мог артистично, соврал:       – За прошедшее время я понял, что был неправ, не желая слушать тебя и действуя, будто послушная марионетка церковников. Мне нелегко это признавать, но это правда. Я не друг тебе, Влад, но и не враг.       С безумцами следовало говорить именно так, полагал охотник. Известный своим хладнокровием, по натуре Ван Хельсинг был вспыльчив и за последние минуты успел позабыть невольный интерес к преследующей его с зимы черноволосой галлюцинации. Он желал лишь освободиться и отправить румынского негодяя в преисподнюю навеки. Хотя бы из того соображения, что наглецов надобно учить.       Невидимый для глаз Ван Хельсинга граф беззлобно рассмеялся в ответ – и вот тут-то бесстрашного рыцаря наконец обуял леденящий ужас. Способности Гэбриэля не ограничивались чувствительностью ко злу: с равным успехом охотник мог определить, к примеру, какого рода создание перед ним. Сейчас почву из-под ног выбило бесспорное знание: тот Дракула, которого он упокоил в Трансильвании, по сравнению с этим существом словно бездарная копия известного полотна по сравнению с оригиналом. Дополнительную нервозность внесло озарение: на портрете, продемонстрированном Джинеттом, также был “оригинал”.       – Ну и кто же ты мне тогда? – вкрадчиво осведомилось неведомое чудовище и положило сухую горячую ладонь на грудь Гэбриэля, прямо над заполошно бьющимся сердцем.       Ван Хельсингу сперва показалось, что из него вынули все кости, затем – что бьющий его тело озноб отступает перед зноем чужого тела, словно перед жаром, идущим от печки. Охотник пожалел, что знает исчезающе мало о демонах, а знания Карла сейчас недоступны.       – Твоя жертва? – усмехнулся Гэбриэль.       И вздрогнул, когда Дракула кончиками пальцев стал изучающе оглаживать его грудь, живот, талию, потом спину и снова талию… Так на рынке осматривают жеребцов или – памятуя о замке Франкенштейна – того, на ком собираются ставить опыты. Однако перестать думать о том, как бы ощущались эти уверенные прикосновения сильных рук, позволь себе их обладатель вольность ещё большую, Гэбриэль, как ни старался, не мог. И это было ужасней всего.       – Твои слова, Гэбриэль, вкупе с откликом твоего тела, подсказывают мне ответ, оскорбительный для великого героя, – голос Дракулы, низкий, с хрипотцой, привел Ван Хельсинга в чувство.       Но когда чужие пальцы все же опустились ниже, когда ладонь графа ненадолго сомкнулась на каменно-твердом подтверждении его слов – охотник залился краской стыда и ярости.       – У меня просто давно не было женщины, – скрипнул он зубами. Все проклятое тело к этому моменту уже пылало.       – У такого красавца? Впрочем, понимаю: после гибели Анны можно потерять интерес к прекрасному полу на некоторое время. Но, осмелюсь заметить, что способность соблазнить любого представителя сильного пола осталась при тебе.       Ван Хельсинг гневно раздул ноздри, но смолчал. Крыть было нечем. Спустя мгновение он, впрочем, отмер и съязвил:       – Любого? Значит, и тебя тоже?       Дракула, судя по голосу, усмехнулся:       – Ну, попробуй. Предпочитаю дам, однако за неимением оных в этих стенах – не считая призрака леди Мэри, конечно – ты скрасишь мое одиночество. А уж я умею как никто принимать… жертвы, будь покоен.       Несмотря на более чем красноречивый отклик плоти, Ван Хельсинг, если бы мог, немедля убил бы мерзавца, вампир тот, демон или ещё какая-то могущественная тварь. И все же, все же… Ответ, кто они друг другу, на самом деле не требовался: Гэбриэль бежал от правды, но она непреодолимо притягивала его, словно север – стрелку компаса. И правда была в том, что Дракула для него – свобода, а он для него – судьба. И стоит их глазам встретиться, как это станет явным для обоих. Вот только горечь правды способна убить его, Гэбриэля. Не был он великим, никогда не был. Просто делал то, для чего создан. Но все чаще и чаще казался себе потерявшимся в лесу мальчишкой, слишком гордым и глупым, чтобы звать на помощь. Если, разумеется, его мог кто-нибудь услышать, кроме хищников.       Подумав так, Гэбриэль Ван Хельсинг закрыл глаза и опустил голову. Ноги скованы не были, но бессмысленно лягаться представлялось ему унизительным.       – Что ж, – после паузы молвил Дракула, – я так и думал. Займёмся тогда, пожалуй, твоим чувством вины. Исключительно дурацким, если хочешь знать мое мнение, но карты сданы, играем теми, что на руках. Потерпи.       Гэбриэль инстинктивно сжал мышцы заднего прохода, ожидая насилия, но боль обрушилась на него вместе с первым ударом плети. Вскрикнув от неожиданности, Ван Хельсинг снова заподозрил, что грезит. Однако боль была слишком сильна для сна. Секли его весьма умело и совершенно безжалостно. Он не мог видеть себя со стороны, но по запаху крови узнал, когда впервые лопнула кожа. Происходящее было диким, немыслимым; происходящее заставляло грызть губы, давиться криками и проклятиями, глотать слезы, а спустя жгучую вечность – наконец провалиться во тьму.       Чудесным образом убирая следы порки, тот, кого Ван Хельсинг считал графом Дракулой, провел ладонью по истерзанной спине с чувственным изгибом. За право ласкать который и душу не жалко продать, как сказал бы человек. Желал наш таинственный похититель свою жертву до безумия, желал жадно, как мог бы алкать умирающий от жажды бедуин глоток воды или прошедший войну солдат – вожделеть поцелуя той, чью фотокарточку носил у сердца. “Но, – рассуждал наш герой, – права на ошибку у меня нет, все свои ошибки я уже совершил, потому мы с Гэбриэлем и оказались когда-то в подобных обстоятельствах. Которые, впрочем, он начисто забыл и не желает вспоминать, спрятав голову в песок, точно страус. Однако слабость подобного толка может позволить себе лишь человек, а не тот, кто им никогда не являлся. Такие, как мы с Гэбриэлем, за свое могущество платят отсутствием права выбора, платят ответственностью, которую ни один монарх даже вообразить не способен. Единственный выбор, дарованный Гэбриэлю, касается любви. Вот только в любви он – как говорил ещё мальчишка Гильгамеш – подобен гаснущему очагу и расшатанной двери, напоминает дырявый мех и узкую сандалию, врезающуюся в ногу…”       Первое, что осознал Ван Хельсинг, придя в себя, так это то, что его обнимают за талию, не позволяя повиснуть мешком и повредить запястья. Следом Гэбриэль ощутил прикосновение к углу своего рта – точнее, поцелуй. Легкий и невинный, но какого дьявола!.. Разлепив веки, охотник сноровисто повернул голову, чтобы встретить своими губами чужие, а, встретив их, помедлил лишь мгновение, прежде чем укусить.       Дракула, как и ожидалось, отшатнулся; на его лице отразился не гнев, но точно такое же восторженное изумление, как тогда, когда Гэбриэль в его замке начал превращаться в зверя. Издав смешок, безумный граф попытался стереть собственную кровь и вместо этого ещё больше размазал ее по быстро вспухающей нижней губе. Ван Хельсинг сверкнул глазами, ощутив укол злорадства и… проснулся.       В июле того же года очередная охота привела Ван Хельсинга в паб на Флит-стрит. Рыцарь Ордена находился, как и прежде, в компании Карла, которому снова пришлось стряхнуть пыль со своего таланта перевоплощения, и снова – в туманном Альбионе. Но если в прошлый раз бедняга изображал даму, то нынче всего лишь оделся как слуга, соответственно постригся и завёл бородку. И что же? Сутулый, незаметный и простоватый послушник вдруг обернулся статным рыжеватым симпатягой себе на уме. Сам Гэбриэль стянул на затылке свои длинные волосы, сменил примелькавшуюся всем европейским властям экипировку вигиланта на неброскую и поношенную, но чистую одежду, и мог сойти за человека без определенного рода занятий, который не прочь пропустить стаканчик-другой за счёт своего спутника.       – Сто лет не смаковал старого доброго биттера, – ностальгически протянул Карл после очередного глотка и внезапно прибавил: – Я ведь родом из старушки Англии. Чарльз Хейуорд, к твоим услугам.       – И почему я узнаю об этом только сейчас? – покачал головой Ван Хельсинг и, не сдержавшись, поддел соратника: – То есть в миру ты Чарли, брат Карл?       – Сейчас – определенно, – заговорщицки ухмыльнулся “Чарли” и снова отпил из своего стакана.       Неторопливо потягивая эль, Ван Хельсинг какое-то время прислушивался к разговорам вокруг, но они ему мало помогли. Тогда охотник принялся наблюдать за всеми, кто заходил в харчевню и собирался покинуть ее, а также за посетителями у стойки, однако не заметил ничего подозрительного. Все те же работяги, чьего заработка не хватало на хорошие яства и доброе вино. Впрочем, иногда Гэбриэль думал, что эти простые парни, не мыслящие себя без пива, и есть истые англичане. Сам Гэбриэль был одинаково равнодушен к пиву и портвейну, предпочитая им джин, но в его деле нельзя позволить себе выделяться из толпы.       Один из мужчин, сняв с головы кепку, обнажил светлые волосы; что-то тут же отозвалось в Гэбриэле, будто задетая струна, и он поспешно направился к стойке за другой пинтой эля, покинув свой недопитый стакан.       Стоило Ван Хельсингу спросить еще выпивки, как белокурый незнакомец, лукаво прищурившись, внезапно сказал:       – Нигде в Лондоне не найдешь эля лучше, чем здесь, а?       – Пожалуй, – согласился Гэбриэль.       Английский, вне сомнения, являлся родным языком этого парня, который был точной копией Дракулы, его полуденным двойником. На несколько мгновений Гэбриэль ощутил себя вдрызг пьяным и проклял собственную природу. Ван Хельсинг был натурой увлекающейся и целеустремленной: впервые его навязчивый призрак превратился в живого человека, впервые оказался так близко, что только руку протяни и…        Цель, захватившая Гэбриэля, непреодолимо влекла его, невзирая на то, что он никогда раньше не сходился с мужчинами из низших классов из-за понятных предпочтений последних. Ван Хельсинг даже не был уверен в наличии у себя надлежащего опыта. Однако мысль, что будущая авантюра позволит окончательно похоронить прошлые, казалась охотнику привлекательной. Оставалось провернуть ее незаметно для “мистера Хейуорда”, чья осведомленность об амурных приключениях друга не входила в планы последнего.       Двойник Дракулы, прихлебывавший неподалеку свое пиво, тем временем достал папиросу и, обменявшись с Ван Хельсингом взглядом, вышел вон. Гэбриэль тут же увязался за ним следом, хотя спичек сроду не носил за ненадобностью, да и предлог был дурацким.       Двор оказался на удивление пуст. Ожидаемый вопрос: “Прикурить не найдется?” – двойник Дракулы задал откровенно насмешливым тоном, и Гэбриэль, глядя в серые, такие знакомые глаза, постарался вложить в короткое, и вполне правдивое, “нет” не меньше иронии. “Я уверен, – вкрадчиво произнес странный субъект, с каждым словом все больше напоминавший упокоенного графа, увлекая Ван Хельсинга в подворотню соседнего с пабом дома, – что огнем ты меня одаришь и без спичек”. После чего толкнул Гэбриэля к стене и, вжав в нее своим телом, впился в рот охотника грубым, властным, правильным поцелуем.       Верно, поцелуй этот был долгим. В голове Ван Хельсинга шумело – то ли от нехватки кислорода, то ли от чего-то ещё. “Так за последние четыре века я не целовался ещё ни с кем, – ошарашенно констатировал он, – мне ли предъявлять претензии. Хотя, конечно, виновника головокружительного счастья надлежит препроводить не в номера, а туда, где можно вытрясти из него правду”.       Итак, мы видим, что как бы ни был Гэбриэль сражен чужими напором и пылом, он оставался лучшим рыцарем Святого Ордена, и сознавал, что не лондонский рабочий держит его в своих объятьях. Не рабочий гладит его холеной рукою по небритой щеке и смотрит в самую душу разноцветными глазами, зеленым и черным; смотрит с пронзительной нежностью и тысячелетней тоской. Если бы Дракула проявил хоть десятую долю подобных чувств, Ван Хельсинг, смею предположить, не устоял бы. Или, испугавшись, сотворил бы с вампиром то… что сотворил.       – Смелее, Гэбриэль, – шепнул загадочный двойник. – Я верю в тебя. И я жду.       После чего попрощался “по-английски”– растаял в воздухе на манер Чеширского кота. “Все же, – ошеломленно думал Ван Хельсинг, все трогая и трогая пальцами упрямо ноющие от демонского поцелуя губы, – в чем-то этот мерзавец был истым англичанином”.       Ночью, снова, ему приснилась обречённая Масада. Но пригрезились не гибельные осадные машины проклятых римлян, не их огромный лагерь у подножия скалистого хребта и даже не стена на вершине утеса, чьи тридцать семь башен белели в лучах последнего для защитников крепости рассвета. Ему приснилось свежее утро в стенах Северного дворца и тот, кого здесь не могло быть – легат “Фретензиса”. Впервые Гэбриэль ясно видел его лицо: римлянин хмурил выгоревшие брови, короткие волосы золотились в лучах солнца. Ван Хельсинг знал, что вскоре на мозаичном полу террасы окажутся и красный плащ, и он сам – Гэбриэлю снилось одно и то же бесчисленное количество раз. Но впервые черты безликого любовника будто проступили сквозь туман, впервые его статью можно было любоваться, не испытывая замешательства, ведь Гэбриэль знал – помнил теперь – и то, что перед ним не командующий победоносного Десятого легиона, а сам небесный покровитель Римской империи, олицетворение ее величия. Он мог забыть его имя, он мог страшиться его чина, он мог стыдиться того, кем они приходились друг другу – но и забвение, и страх, и стыд являлись человеческими слабостями. В глубине своей странной бессмертной души Гэбриэль был уверен: тогда, столетия назад, он испытывал лишь сожаление об участи своего народа и беспокойство за того, кого любил, о чьем благополучии пекся. Ведь их свидания были не встречами тайных любовников или союзников, все было гораздо, гораздо серьезнее. Серьёзней некуда.       Промозглым лондонским утром, рассеянно попивая скверный местный кофе, Ван Хельсинг обмакнул перо в чернила и без помарок, на одном дыхании записал внезапно пришедшее на ум подражание сонету Вильяма Шекспира, чему и сам необычайно удивился. Закатив глаза, охотник скомкал листок и поднес к свечке – сказалась давным-давно приобретенная привычка уничтожать любые записи.       Полагаю, читателю эти строки покажутся такими же смешными и нелепыми, как и самому Гэбриэлю, однако для нашего повествования важен лишь факт, что рукописи не горят, а, следовательно, могут попасть на глаза тому, от кого Ван Хельсинг более всего на свете желал бы свое баловство утаить.       

Его глаза на звезды не похожи, Нельзя уста кораллами назвать, Не белоснежна плеч широких кожа, И черной проволокой вьется прядь. С дамасской розой, алой или белой, Нельзя сравнить оттенок этих щек. А тело пахнет так, как пахнет тело, Не как фиалки нежный лепесток. Ты не найдешь в нем линий совершенных, Особенного света на челе. Охоты Дикой скачка дерзновенна, Но милый мой ступает по земле. И все же он уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали.

      Однажды в октябре Ван Хельсингу приснились живописные окрестности ненавистного Чиллингема. А именно – ночью того дня, когда эмиссар Ордена получил письменное распоряжение пересечь Ла-Манш. Ван Хельсинг предпочел бы весну или лето, однако унылый пейзаж, не радующий наяву, не пожелал сдавать позиций и во сне.       Черный, как тень, и такой же прилипчивый, Дракула уже ждал Гэбриэля под старой ольхой. Охотник смутно припоминал, что ольховые деревья были едва ли не ровесниками замка, пока их не вырубили в середине прошлого века. “Мы с графом удачливее ольх, – подумалось ему, – впрочем, ненамного: один погиб дважды, второй спятил. Или одержим, что ещё хуже”. Бросив мимолётный взгляд на правую руку, Гэбриэль убедился, что во сне перстень с драконом никуда не исчез, но винить в происходящем безделушку – глупо.       Ван Хельсинг не находил в себе сил злиться всерьез; бестолковая суета Кале всегда изматывала его и, силой воображения возвратившись в Северную Англию, вигилант все же чувствовал лёгкую усталость. А потому решил так: граф желал быть соблазненным? А как ему понравится, если услаждать станут не его? Даже любопытно, насколько далеко заходило их “партнёрство” и хорош ли надменный вельможа в том, за что платят уличным девкам. Впрочем, в наш развращенный век, признал Ван Хельсинг, подобную услугу будут рады оказать и многие люди благородного происхождения, в особенности простым парням, вроде того белобрысого двойника Дракулы из паба.       Рассуждая так, Гэбриэль приближался к давнему врагу и с каждым шагом его плотское желание, рождённое грязными мыслями, становилось лишь сильнее; под сенью ольхи, глядя Дракуле прямо в глаза, он без лишних слов взял того за руку и прижал ее к своему паху.       Ничуть не удивленный таким поворотом событий будущий любовник смотрел в каре-зелёные омуты напротив и в голове его проносились беспорядочные горячечные видения из общего прошлого. В смятенном уме билась одна лишь мысль: “Коса на камень”. Мысль эта была столь же простонародна, сколь и точна, ведь сам он являлся кремнем, а Ван Хельсинг – железом, вот искры и летели. Он помнил все: помнил и кровь, в которую Гэбриэль обращал воды рек; помнил и бессмертные любовные песни, которые тот слагал. Пущенная стрела страсти, вот кем Гэбриэль был в действительности. А страстью когда-то ведь называли страдание.       – Отступись, – тихо попытался увещевать он охотника, пока ещё мог говорить, пока мог сопротивляться. – Ты остынешь и пожалеешь, а я этого не хочу.       – Если все равно придется жалеть, то не лучше ли жалеть о содеянном, чем праздновать труса? Или скажешь, что никогда не становился передо мной на колени? Прости, не поверю, – парировал тот, не отводя глаз, в блеске которых скрывались чувства, далёкие от вожделения.       Ван Хельсинга била дрожь, грудь его бурно вздымалась. Он до сих пор был уверен, что некоторые вещи лучше не вспоминать; более того, чутье вопило о том, что пути назад не будет, а путь вперёд окажется долог и тернист. Если этот путь вовсе существует. Ведь Гэбриэль не девочка Алиса, упавшая в кроличью нору, он – самоубийца, делающий шаг в зияющую пропасть. Именно так: Дракула являлся исчадьем ада. Верно, стал им ещё при жизни. За последние четыре века Гэбриэль не ведал двух чувств: любви и ненависти. Нынче же он открыл свое сердце для последней, и она оказалась столь неистовой, что мало отличалась от первой. Он верил, что мог любить графа Дракулу. Верил, что жаждал убить его. И сделал бы это снова, если бы проклятый вампир не был призраком, живущим в узилище его души, либо злым духом, овладевающим ею себе на потеху.       – В нашей войне не может быть ни победителей, ни побежденных, Гэбриэль, – сказал тот, кто в действительности не являлся ни демоном, ни грёзой.       Ловкие пальцы его пробежались сверху вниз по чужой ширинке, расстегивая пуговицы. И властитель (да не Валахии) опустился прямо в осеннюю грязь.

_______

      – Гэбриэль, могу я узнать, как ты провел минувшую ночь? – При этих словах друга Ван Хельсинг едва не поперхнулся кофе, а Карл, тем временем, продолжал: – Не пойми меня превратно, но мы всегда охотились вместе.       – Дорогой Карл, нескладным монахом ты перестал лишь выглядеть, но не являться, – подмигнул товарищу Гэбриэль. Миловидная парижанка за соседним столиком уже более четверти часа бросала на вкушающего свой первый столичный завтрак «Чарли» недвусмысленно томные взоры. Вероятно, рыжий англичанин будил воображение местных красавиц. – Во время охоты, уж прости, мне все еще приходится думать о твоей безопасности.       Растерявшись, охотник наговорил напарнику чепухи – оставалось надеяться, что тот не обидится. Ван Хельсинг был уверен, что провел в своей постели всю ночь, а подозрительным телесным ощущениям решил не придавать значения. Бывают ведь слишком яркие сны, не так ли? В особенности у тех, чья жизнь несколько веков тесно связана с мистикой.        – Ты уже спал, когда я вернулся, – соврал он. Вместо воспоминания о возвращении в номер в памяти зиял провал.       – Сквозь сон я слышал шум подъезжающего экипажа, но лишь утром сообразил, что это мог быть ты. Или нет? Раньше ты передвигался пешком или верхом, но нам велено замаскироваться получше, а подгулявшего горожанина домой под утро привезли бы, и я подумал…       – Ты все верно подумал. Не обижайся, я введу тебя в курс дела позже. Конечно, мы поохотимся вместе, – уверил Карла Гэбриэль и, указав ему взглядом на даму, с разочарованным видом просившую у гарсона счет, лукаво прибавил: – М-м, город любви полон искушений, не так ли?       Ухмыльнувшись, Карл согласно кивнул, даже не подозревая, в каком смятении чувств пребывает его друг. Конечно же, утром в зеркале Гэбриэль не мог не заметить живописной отметины на своей шее, но поспешил счесть ее тривиальным синяком. Однако после того, что поведал Карл, приходилось признать: минувшую ночь он провел бурно. И, увы, охота шла на охотника.       При последней мысли что-то сладко заныло у Ван Хельсинга внутри; да и тело, признаться, отозвалось весьма характерным голодом: грешная плоть жаждала новых удовольствий. Допивая остывший кофе, вигилант лениво размышлял, что не слишком-то стыдится произошедшего. После года воздержания можно и единожды согрешить. Даже если так. Даже с тем, кого стоит упокоить вновь, если он взаправду воскрес наяву, причем, воскреснув, превратился в куда более могущественную, опасную и лживую тварь, нежели прежде. Поисками ответа на этот вопрос Гэбриэль собирался заняться в самом ближайшем будущем, а пока он вспоминал то, что оказалось явью, а не схожими с нею снами. Вспоминал, а в груди начинало предательски ныть, и внутренний мерзкий голосок нашептывал, что Гэбриэлю стоило бы краснеть: ему с лихвой отомстили за чиллингемский сон, попользовавшись им, будто девкой из квартала красных фонарей. И хуже всего, что его телу это нравится, да так, что хочется ещё.       Гэбриэль прекрасно помнил, как вчера вечером в ресторане отеля «La Tour d'Argent» он, с некоторым сожалением опустошив бокал Pavillon Blanc du Château Margaux, с прикрытыми глазами наслаждался последним глотком превосходного белого вина, и ему в голову пришел престранный вопрос: в каких случаях слезы следуют прежде крови?       В том, что произошло далее, у вигиланта полной уверенности не было, поэтому придется мне, повествователю, поведать о том, что я знаю. Итак…       – Здравствуй, Гэбриэль, – спустя мгновение раздалось совсем рядом с разомлевшим Ван Хельсингом. Ресницы охотника взлетели вверх, и он ошеломленно уставился на графа Дракулу. Который, не спрося разрешения, уже усаживался напротив. – Жаль локонов, однако стрижка тебе к лицу, – продолжал, как ни в чем ни бывало, болтать граф. Но, заметив, как подобрался рыцарь Святого Ордена, вмиг посерьёзнел. – Предлагаю заключить перемирие на эту ночь. И провести ее вместе.       Гэбриэль снова изумился, да так, что нашелся с ответом не сразу. А когда, наконец, дар речи вернулся к нему, сказал совсем не то, что собирался.       – Понравилось стоять передо мной на коленях?       Вместо ответа Дракула, глядя Ван Хельсингу прямо в глаза, провел кончиком языка по своим тонким губам. Охотник задохнулся, побагровел и отвёл взгляд, но спустя пару мгновений все же заставил себя вновь взглянуть собеседнику прямо в лицо и произнести:       – Поклянись, что об этом никто не узнает.       – Даю слово. Но ты сознаешь, на что именно соглашаешься? Там, в пабе, присутствовал именно я.       – Сознаю, – слегка ухмыльнувшись, ответил Гэбриэль. – Однако надеюсь не пожалеть.       От Дракулы исходил тонкий, едва уловимый дурманящий запах. Нос Гэбриэля различал мускус, цветочные масла, масла каламбака, сандала и табака, но вместе они складывались в парфюмерный шедевр, будто ноты в произведение Моцарта. Аромат обволакивал, соблазняя и подчиняя себе, словно являлся неким воплощением магнетизма своего обладателя. Согласившись впасть в грех, Гэбриэль почувствовал странную свободу, даже кураж, и теперь с любопытством и долей вызова разглядывал будущего любовника. Тот был одет во все чёрное, как и прежде в Трансильвании, но в этот вечер средневековое облачение сменил современный костюм из дорогой ткани. Собранные на затылке волосы, впрочем, остались длинными, напоминая о бале в Будапеште. И об Анне. Ван Хельсинг помрачнел, но именно призрак вины за смерть принцессы укрепил его в решении отдаться Дракуле и, тем самым, наказать себя сполна. Охотник многократно вспоминал и поцелуй у паба, и развратные сны; нынешнее возбуждение также не оставляло никаких сомнений в собственных желаниях. То будоражащее и унизительное предложение, на которое Гэбриэль согласился, станет расплатой за все. И – освобождением.       Ван Хельсинг смежил веки. Чужая похоть, против ожиданий, не липла грязью к коже, но ядом проникала сквозь поры, медленно погружая рыцаря в горячую тьму. Одновременно в нем росло напряжение: казалось, стоит Дракуле коснуться, и он лопнет подобно слишком туго натянутой тетиве.       Чудо, что этого не произошло, когда Дракула накрыл его руку своей, неожиданно горячей. Зашептал:       – Мой Гэбриэль…       Ван Хельсинг вздрогнул и уж было открыл рот, чтобы сказать резкость, но… не смог. И все же в его душе поднял голову неведомый монстр, почуявший чужую слабость и готовый впиться клыками в открытое горло. «Даже если для этого мне придется раздвинуть ноги», – цинично подумал Гэбриэль. Иногда он поражал самого себя.       Дракула, как оказалось, квартировал прямо там, в «La Tour d'Argent». Никаких изысков своим постояльцам отель не предлагал, поэтому апартаменты графа Ван Хельсинга предсказуемо не поразили ни роскошью, ни чем-либо еще. Взгляд вигиланта зацепился разве что за шпаги в полутемной передней, но ненадолго: казалось само собой разумеющимся, что у короля вампиров и вельможи в доме имеется старинное холодное оружие или одежда. В римской квартире Гэбриэля тоже можно было найти предметы возрастом в несколько веков, причем подчас музейной ценности. И, увы, много пыли…       – Мы совершенно одни, я велел своей свите ни под каким предлогом не нарушать нашего уединения, – заговорил Дракула.       Вздрогнув, Ван Хельсинг перевел взгляд на графа. В эту минуту казалось невероятным, что они сейчас…       – Полагаю, нам следует пройти в спальню, – будто в ответ на его неверие тонко улыбнулся тот, и Гэбриэля вдруг бросило в жар, как неопытного юнца.       Означенная спальня также тонула в полумраке. Скользнув взглядом по золотому канделябру, ветви которого изгибались в виде змей, Гэбриэль уставился на роскошное ложе под старинным багряным балдахином и, ощутив неловкость, нарочито решительно взялся за галстук, который сейчас буквально душил его. За спиной Ван Хельсинга раздался мягкий смешок Дракулы, которому, как почудилось охотнику, вторили тени в углах диковинной комнаты.       Заставляя себя не торопиться сверх меры, Гэбриэль продолжил раздеваться. За галстуком последовал пиджак, жилет и прочие предметы одежды. Снимая рубашку и белье, Ван Хельсинг кожей ощущал на себе чужой алчный взгляд, и от этого она начинала пылать. А ещё, судя по запаху табачного дыма, Дракула закурил. Охотник не предполагал, что граф курит; это было неожиданно и странно. Наконец обернувшись, Гэбриэль увидел не того, кого ожидал увидеть.       О да, хозяин спальни, уже совершенно обнаженный, курил. Но его кожу словно покрыл загар, черты стали точеными, а вороная грива, струясь по плечам и спине, достигала щиколоток. Граф похорошел и, в то же время, обрёл облик того, кем, вероятно, и являлся – демона. Весьма искусительного, надо признать.       Гэбриэль, против ожиданий, не растерялся и не смутился, но ощутил в себе необычайные лёгкость и силу. Грациозно потянувшись всем телом, будто хищник, он вгляделся в темные глаза этого нового и, в то же время, смутно знакомого Дракулы и спросил:       – Чего ты хочешь?       – Займись со мной любовью, – попросил тот. Его голос сел до хрипа, а пальцы разжались, и окурок упал на мраморный пол.       Вместо ответа Гэбриэль шагнул, сокращая разделявшее их расстояние, и, протянув руку к чужому лицу, провел по смуглой щеке кончиками пальцев, а потом запустил их в волосы Дракулы. Черные шелковистые пряди оказалось очень приятно ласкать.       – Моя любовь мимолетна, словно летняя южная ночь, но такая же хмельная. А ещё она терпкая, и жжет, как твоя плеть.       – Пусть.       Губы любовника разомкнулись, и Ван Хельсинг поспешил накрыть их своими. Он толкнулся языком в чужой горький рот, дабы привычно вести в поцелуе – и ощутил, как нестерпимый жар охватывает бедра, когда ему не позволили этого сделать.       От поцелуя, больше похожего на поединок, мутилось в голове. Повалившись на кровать, Гэбриэль неожиданно для самого себя захотел сдаться, что и сделал безо всякого промедления. Сжав, впрочем, чужие плечи до грядущих синяков. Он вдруг вспомнил, зачем оказался здесь, и закрыл глаза. Дракула целовал скорее жадно, нежели умело, буквально пожирал его рот, и Ван Хельсинг с удивлением понял, что ему это нравится. Даже не так: ему нравится это настолько, что хочется большего, причем немедленно.       Не без труда оторвавшись от будущего любовника, Гэбриэль сообщил ему о своем желании, скрывая лёгкое смущение. Но тот лишь велел повернуться, а когда охотник встал на четвереньки, прижался сзади грудью к его спине. Между ягодицами Ван Хельсинга стало влажно и тепло, а затем он охнул, но не ощутил боли, когда единым слитным движением граф вошёл в его тело.       – Прости, я тоже не нашел в себе сил на ожидание, пришлось помочь нам чародейским образом, – прерывисто объяснил тот. – Все хорошо?       – Вполне, – отрезал охотник. – Но, вероятно, станет ещё лучше, если вместо болтовни ты займешься делом.       Хмыкнув, любовник занялся делом – и Гэбриэлем.       Дракула не казался человеком. Коим, разумеется, и не был, но… Гэбриэль и не подозревал, что горячая напряжённая плоть другого мужчины, движущаяся в тебе, может приносить столько удовольствия, однако дело было не только в этом. Любовник будто бы проник в него весь, как впитывается вода в песок, и нынче тек по жилам крепким зелёным пойлом, полынным ядом.       Ван Хельсинг закричал. Стыдно ему не было: он забыл о стыде, о достоинстве, забыл самого себя. Гэбриэля брали, как поглощает огонь сухой хворост; присваивали, переплавляя – сплавляя с собой.       Неожиданно протянув руку, любовник вцепился Ван Хельсингу в волосы и оттянул его голову назад.       – А-а-х, – протяжно застонал тот, представив, как бы это было, оставайся его волосы по-прежнему длинными. Стань они длинными достаточно, чтобы намотать на кулак... – Сильнее, – слетела с припухших губ просьба.       И Дракула, поняв Гэбриэля совершенно верно, принялся терзать зубами его влажную от пота спину, усиливая ощущения. Лаская себя не менее беспощадно, обыкновенно молчаливый во время близости охотник отзывался на чужое рычание весьма откровенными звуками. Слыша их, слыша шлепки плоти о плоть, а также вдыхая животные запахи страсти и, отчего-то, роз, Гэбриэль вместо стыда испытывал самую настоящую похоть.       – Я бы в полсилы выпорол тебя… у того столба… а затем оприходовал бы твой бесподобный зад... со всем своим пылом. Ведь ты этого хотел, не так ли?       Гэбриэль вскрикнул, как раненный зверь; под его зажмуренными веками поплыли цветные круги.       Любовник, задыхаясь, продолжал говорить все эти возмутительно распутные вещи, а затем, умолкнув, вбился так, что Ван Хельсинг на несколько мгновений лишился чувств.       Придя в себя, он увидел, как Дракула стирает с его живота белесые капли и потёки, поминутно облизывая пальцы – и едва не отправился в обморок вновь.       – Смею надеяться, что ублажил тебя, Гэбриэль, – лукаво улыбнулся охотнику его любовник. – У тебя такое лицо…       – Какое? – прохрипел Ван Хельсинг, мечтая о стакане воды.       – Ошалевшее. И совершенно восхитительное, – многозначительно протянул бесстыжий граф и, словно мысли прочитав, прибавил: – Воды или вина?       – Цикуты, – фыркнул Гэбриэль.       – Не поверю, что я был настолько хорош, – в тон ему ответил Дракула, – что ты не можешь этого пережить.       В его руке появился старинный серебряный кубок, до краев наполненный какой-то темной жидкостью. Приняв сосуд в свои руки, а затем сделав из него первый глоток, Ван Хельсинг понял, что это свежая, ещё теплая кровь.       – Что за шуточки!       – Пей, – велел Дракула тоном, который невозможно описать словами.       Против ожиданий Гэбриэль тотчас повиновался. Он, само собой, постоянно имел дело с ранениями и мог поклясться, что это не человеческая кровь и не кровь животного. С каждым новым глотком его страхи таяли, пока вигилант не успокоился совсем. Облизнувшись, он протянул кубок его хозяину, который все это время пристально наблюдал, опираясь на столбик кровати.       Пустой кубок растаял в воздухе, заставив Ван Хельсинга вздрогнуть, а Дракула, молча достав из золотого портсигара сигариллу, прикурил от свечи, после чего вернулся в постель. Вероятно, заметив, что Гэбриэлю нравится запах, искуситель сделал затяжку и, прильнув своими устами к устам любовника, выдохнул ароматный дым тому прямо в рот. Получилось весьма интимно.       – Что за марка? – спросил Ван Хельсинг, хотя не курил и, соответственно, слабо разбирался во всем, что касалось сего пристрастия.       – Самокрутки из шеола, по моему специальному заказу, – усмехнулся Дракула, хитро блестя глазами.       Гэбриэль, понимая, что его провоцируют, решил не поддаваться и не выявлять свою неосведомленность, поэтому молча кивнул.       – Тебе бы пошло курить, – на губах любовника продолжала играть лёгкая, почти мечтательная улыбка, – вертеть папиросы в пальцах, знаешь… У тебя красивые руки.       – Да, мне говорили, – брякнул охотник, и лишь затем понял, что поступил нетактично, поэтому промямлил: – Ну, то есть…       Дракула хохотнул, отшвырнул тлеющую сигариллу и, взяв Гэбриэля за левое запястье, перевернул его руку ладонью к себе, чтобы поцеловать. И это было только начало. Через несколько минут таких ласк лицо вигиланта горело. И не только лицо. А потом граф оказался в нем, и они вновь занимались чертовой любовью. Неторопливо и чувственно на сей раз.       – ...Мое Небо… Ангел мой… – еле слышно шептал Дракула, перебирая волосы любовника.       – Карающий, – усмехнулся Ван Хельсинг. – Миндальничаете, дорогой граф. Сами, поди, какой-нибудь демон-искуситель с тысячью погубленных душ за спиной?       – Не считал. Но тебя ведь не души, а мужские тела в моей постели интересуют, не так ли? Всего двое. А ты уж, думаю, и со счета сбился.       – Тяжела жизнь охотника: кого поймал, того и…       – А быть пойманным не хотелось?       – Нет. Не улыбайся так! Ну, хотелось. А потом убить.       – Ты и убил. Меня.       – Если ты полагаешь, что я раскаиваюсь… ох.       Поцелуй, которым любовник впился в его шею, был куда хуже вампирского укуса, но, вероятно, таким же пряным. Сомнения исчезли, и вернулась она: порочная, жгучая, неутолимая жажда. Это было нечто больше обыкновенного вожделения. Названия этой одержимости Гэбриэль не знал и знать не хотел, но противостоять ей уже не мог. Троекратная близость за ночь не была для Ван Хельсинга особым подвигом, однако в данном случае число три упорно наводило на мысли о некоем священнодействии. Впрочем, эти мысли, как и прочие, вскоре благополучно покинули его беспутную голову.       Спустя, как показалось, вечность выбравшись из постели, Ван Хельсинг подошёл к окну и стал смотреть на воды Сены, поблескивающие в свете фонарей. Меж ягодиц непривычно саднило, и Гэбриэль ухмыльнулся Нотр-Даму, свидетелю его ратных и любовных сражений. Вспомнился роман Гюго, и ухмылка охотника увяла. Теперь, когда амурный дурман утратил свою власть над его рассудком и осталась лишь непонятная тоска то ли по забытому прошлому, то ли по грядущему, которое никогда не настанет, ощущать себя падшей Эсмеральдой стало неуютно. Тем паче, он не был ни слепцом, ни дураком и после этой ночи ещё лучше стал понимать, сколь многие мечтают оказаться на месте Дракулы. Который, неслышно подкравшись, прижался губами к плечу любовника. Гэбриэль вздрогнул. И негромко произнес:       – Может, хватит играть в любовь?       – Кто сказал тебе, что я играю? – глухо ответил тот, кого вигилант считал графом-вампиром.       – Ты трус, – выплюнул Ван Хельсинг. – Не хочешь признать, что с твоей стороны это лишь похоть. И тщеславие. А быть может, тонкая игра. Но, будь покоен, я убью тебя столько раз, сколько понадобится.       – Не сомневаюсь. И все же, Гэбриэль…       – Истинная любовь жертвенна, – перебил охотник и прибавил, делая больно прежде всего себе: – Как любовь Анны.       Гэбриэль уже жалел, что затеял этот разговор. Нет ничего хуже выяснения отношений. Но видеть, как Дракула нежничает, было невыносимо. Нежничает и не делает совершенно ничего, чтобы из врага превратиться в кого-либо иного. Лишь тогда Гэбриэль решился бы уйти из Ордена. Дракула не мог этого не понимать. Но, по мнению Гэбриэля, вампир желал присвоить его, словно красивую и практичную вещь, не поступаясь при этом ничем. «Соратник? Ха! Как бы не так, – думал он. – Просто я неплох как наложник и полезен для воплощения амбициозных планов. После достижения мирового господства меня вышвырнут за ненадобностью. В лучшем случае». Так Ван Хельсинг взвинчивал самого себя, чтобы ни на мгновение не поверить, что он любил Дракулу. До безумия. И продолжает его любить, иначе не возлег бы с ним. Иначе Гэбриэлю не было бы настолько плохо сейчас. Он очернял любовника, поскольку не доверял ему. И мы вскоре увидим, сколь прихотливо и упорно тот приручал железного с виду, но такого ранимого в глубине души вигиланта.       Возлюбленный Гэбриэля положил ему ладонь на левую сторону груди, прямо над ровно бьющимся сердцем, и, по-видимому, ничуть не обидившись, шепнул:       – Временами, в моменты слабости, я мечтаю, чтобы мы стали простыми людьми. И тогда у нас был бы свой дом. Я так и вижу венецианское окно и вьющийся виноград, он подымается к самой крыше. Ты засыпал бы в моих объятьях, с улыбкой на губах. А прогнать меня ты уже не сумел бы. Твой сон берег бы я.       «Любопытно, кого он пытается обмануть: меня или себя?» – мысленно поерничал Гэбриэль, а вслух сказал:       – Мне пора.       Как нам известно, Ван Хельсинг давно понял, что Дракула изменился по сравнению с собой в Трансильвании, стал неким безгранично могущественным существом. Однако, считая любовника румынским вельможей родом из Средневековья, о котором он не знал почти ничего и ещё меньше помнил, охотник не мог верить ему ещё и в силу, мягко говоря, плохой репутации оного. Впрочем, к счастью для графа, Ван Хельсинг усвоил, что тот – погубивший свою душу нечестивец, возродившийся кровопийцей благодаря сатане, но не более того. В подробности зверств Дракулы кардинал Джинетт рыцаря Гэбриэля не посвящал (и в свое время мы узнаем, почему). Репутация репутацией, но то, чему Габриэль стал свидетелем во время трансильванской миссии, очков графу не прибавило. В частности, Дракула имел гарем из трёх «невест», которые вели себя весьма разнузданно, что, безусловно, говорило о личных вкусах их господина. А уж его отрицательное обаяние, помноженное на весьма двусмысленные ужимки… По мнению Гэбриэля, если кто и должен был оказаться у позорного столба, то определенно не он сам. Дальнейшие фантазии чести эмиссару Святого Ордена не делали, потому не будем о них. О том, что временами в Ван Хельсинге просыпалось алчное чудовище, мы ранее упомянули.       Итак, Гэбриэль сказал, что ему пора. Разумеется, инфернальный любовник охотника проводил его до парадного. И тут погруженный в свои невесёлые мысли охотник совершил две ошибки: во-первых, ему стоило задаться вопросом, почему во дворе их уже ждет экипаж, если граф его не вызывал, а, во-вторых, обратить внимание на длинного, как жердь, кучера в пенсне, совершенно не похожего на извозчика. Однако Ван Хельсинга в тот момент не волновали настолько прозаические вещи. О чем, заметим, он впоследствии не раз жалел.       Эпипаж тронулся с места; дорога до площади Одеон прошла в полнейшем молчании. Но на прощание тот, кого Гэбриэль Ван Хельсинг считал графом Дракулой, выкинул номер: поймав правую, увенчанную перстнем руку любовника, граф изловчился и поцеловал пальцы, которые не так давно страстно ласкали его. Вспыхнув, Гэбриэль вырвал руку и поспешил удалиться.       Граф Дракула (пока назовем его так) вернулся в карету, а затем невидящим взором стал смотреть в окно. Он не собирался возлечь на ложе с Гэбриэлем наяву и так скоро, но не сумел удержаться от этого, когда предмет его вожделений, сам того не ведая, пожаловал в облюбованное врагом здание. И не ожидал слов, которые рыцарь проклятого Ордена сказал ему у окна, хотя слова эти и были предсказуемы и не то, чтобы важны. Пугало другое: ещё один неверный шаг с его стороны, и Гэбриэль в отчаянии одарит кого-нибудь своей благосклонностью. Совершенно не понимая, что для него отдать свое тело – отнюдь не пустяк. Лже-Дракула был первым мужчиной Гэбриэля и веками оставался единственным. Затем это, увы, изменилось, однако до сих пор лишь ему одному тот позволял брать себя. Отдавшись кому-то ещё, Ван Хельсинг даже не осознает последствий для своего любовника и целого мира. Разбираться с этими последствиями придется другим. А ещё, безусловно, ненастоящего короля вампиров сводила с ума сама мысль о том, что кто-либо другой изольет свое семя в его Гэбриэля. И ему придется смириться с этим.       Нашему герою помимо воли вспомнились давние времена, когда Гэбриэль мог менять свой облик – и охотно менял. Любить его известнейшую ипостась было тяжело, не в пример нынешней. Причем блуд оной был меньшим из зол… Нервически искусанные губы героя шевельнулись и с них слетело тихое:       – «Нет! Нет! Нет! – сказала она, топая ногой, сняла с пальца кольцо, которое я ей подарил, и швырнула его в кусты»*.       «Говорят, – думал мнимый граф с каким-то глухим отчаяньем и, в то же время, с божественным, мудрым спокойствием, – что такое бывает лишь в романах. Лгут. Такое случается сплошь и рядом. Потому что это, в отличие от сплина какого-нибудь благородного рантье или скуки жены зажиточного горожанина – настоящее. И оно далеко не всегда так же красиво, как в романах, это правда. Чаще оно имеет вид безобразных полицейских сводок».       Наш герой знал о посмертии все. И о судьбе он знал не меньше. Но он не желал знать, сколько времени потребуется для того, чтобы они с Гэбриэлем Ван Хельсингом заговорили на одном языке. Его губы вновь разомкнулись, и с них слетело нечто странное:       «Ожоги крапивы бывают полезны. И нужно помнить об этом, коль скоро решился идти по тропе, вдоль которой она растет»**.       Буквально очнувшись в своей спальне, Гэбриэль растерянно заморгал, потом потёр лоб и, вздохнув, начал медленно раздеваться, полностью погруженный в воспоминания. Слова любовника, сказанные в пылу страсти, сейчас казались ему какими-то ненастоящими, неправдоподобно сладостными, но вместо того, чтобы окатить Дракулу презрением за приторность речей, Ван Хельсинг испытывал горечь. Вероятно, он зря сказал то, что сказал, однако руки леденели при мысли, что он взаправду провел ночь в объятиях Дракулы, что его действительно сводили с ума чужие ласки и слова любви. Теперь казалось, что это заведомая ложь или опьянившее их обоих наваждение, за которым последовало совершенно невыносимое возвращение к реальной жизни. А ещё в голове накрепко засела чужая глупая мысль, что, дескать, в любви следует быть нерасчетливым и беззащитным***. Чья она, Гэбриэль не помнил.       Промаявшись так до позднего октябрьского рассвета, Гэбриэль наконец уснул, чувствуя, как горит кольцо на пальце. Проспав от силы часа три, утром вигилант имел весьма потрёпанный вид, зато сумел убедить самого себя, что произошедшее было лишь красочным сном. Иначе как объяснить то, что память не сохранила возвращение домой?       За их первым парижским завтраком Карл спросил:       – Гэбриэль, могу я узнать, как ты провел минувшую ночь?       Ван Хельсингу захотелось взвыть. Сон или явь, но на сердце скреблись кошки, и он чувствовал себя совершенно разбитым. Хотелось, словно какой-нибудь Атос, закрыться в своих апартаментах и позорно напиться вдрызг. Но это было не его амплуа. Определенно не его амплуа. Поэтому он попытался вести себя как обычно, вопреки воспоминаниям о минувшей ночи, равно атаковавшим его разум и тело.       Кое-как дождавшись конца завтрака и отъезда исполненного энтузиазма Карла в Сен-Дени, Гэбриэль вернулся в номер отеля и, попивая какое-то красное терпкое вино прямо из бутылки, начал нервно расхаживать по комнате. Лишь поперхнувшись вином, охотник с удивлением осознал, что на донышке осталось совсем немного. Жалкие, пьяные слезы жгли глаза, но он не позволял им пролиться, яростно моргая. Смертельная тоска, гораздо сильнее чувства собственного достоинства, одолела его. В ту минуту он был уверен, что Дракула посмеялся над ним, что он им играет; что «их истории» наяву не сужден счастливый финал. О гордости уже не шло и речи: воспаленному мозгу Гэбриэля представлялось, что в эту минуту его возлюбленный враг наслаждается ласками женщин, и лишь этими успехами он будет гордиться. А мужское тело – не более, чем замена женскому. Гэбриэль совершенно позабыл в ту минуту, что он сам ранее к мужеложеству относился именно так. Вспоминая признания любовника, он погибал от душевной боли. Остатками рассудка охотник сознавал, что ничего подобного прежде не испытывал. И мы знаем, что, воистину, Гэбриэль любил лишь единожды.       Когда Ван Хельсинг успокоился и в его голове начало вырисовываться подобие плана по поимке Дракулы, на кровати вдруг обнаружился лист бумаги, которого там прежде не было. Гэбриэль поднес исписанный неразборчивым почерком листок к глазам и, спотыкаясь на каждом слове, прочел вслух:       – «Твои целую пальцы на прощанье.       Нелепый, старомодный, жалкий жест.       Но я ни разу, веришь, «вот те крест»,       Не сожалел о данном обещаньи.              Ты смотришь так, что те воспоминанья:       Горящий крест и смерть моих невест, –       Вновь оживая (such an eternal pest!),       Нас разделяют; делят мирозданье              На свет и тьму. Какая глупость, право!       Я думаю порою, что отрава       Бежит по твоим венам, Гэбриэль…              Прими меня как снадобье, как правду.       Прими меня, мое проклятье и отрада,       Венец моих приобретений и потерь».       Ниже шла приписка:       «Прости, Гэбриэль, я никогда не был хорош в стихосложении».       Охотник длинно и витиевато выругался, то ли подтверждая чужое утверждение, то ли опровергая его, то ли попросту сознавая, что с огнем играть опасно, но ты заведомо погиб, если огонь решил сыграть с тобой. Вот только сдаваться Гэбриэль Ван Хельсинг не умел.       И все же ему пришлось это сделать. Спустя месяц, не обнаружив ни единой зацепки. Дракула более никак не проявлял себя, и в конце концов Ван Хельсинг решил, что выпил лишнего в «La Tour d'Argent», а затем вне дома его одолел один из тех странных снов, что и прежде, в Чиллингеме. С этими снами что-то было определенно не так, но все же они не были явью. А потому и ждать очередного такого сна не казалось слишком ужасным. Гэбриэль просто хотел разобраться в происходящем получше…       ...И, когда Дракула ему наконец в первых числах декабря приснился, Ван Хельсинг без лишних слов встретил его ударом в челюсть.