Лилия для дьявола

– Понимаю... Я должна ему отдаться, – сказала Маргарита задумчиво. На это Азазелло как-то надменно хмыкнул и ответил так: – Любая женщина в мире, могу вас уверить, мечтала бы об этом, – рожу Азазелло перекосило смешком, – но я разочарую вас, этого не будет. М. Булгаков. Мастер и Маргарита

             Однажды весною в Киеве, на холме, что за Крестовоздвиженской церковью, можно было наблюдать одного любопытного субъекта. Совершенно не заботясь о сохранности дорогого костюма, тот сидел прямо на траве, сложив ноги по-турецки, и курил папиросу. Громадных размеров портсигар, червонного золота, с бриллиантовым треугольником на крышке, лежал рядом с ним, вместе с цилиндром и тростью, увенчанной черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду неизвестному можно было дать лет сорок. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Словом – иностранец.*       Пробормотав непонятное: «Из града Михаила в град Георгиев**… забавно… правду о Христе говорить преждевременно, а в правду обо мне никто не поверит… нетленные рукописи, увы, пишут собственной кровью...», заграничный чудак бросил взгляд на вечерний Подол и надолго умолк. От любования городом его отвлек только невесть откуда взявшийся кот – большущий, как боров, черный, как сажа или грач, и с отчаянными кавалерийскими усами. Передвигаясь на задних лапах, котище приблизился к незнакомцу и тактично кашлянул.       – Она настаивает? – спросил иностранец, не поворачивая головы.       – Сожалею, мессир, – ответил кот на чистейшем французском языке. В его голосе, впрочем, не слышалось и капли сожаления.       – Ты говорил ей, что я никак не могу задержаться?       – Она умоляет лишь об одной ночи и заверяет, что цвет здешнего общества увянет, если вы не почтите его своим присутствием.       – Очаровательная Грета в схожих выражениях приглашала меня на горную прогулку, а в итоге я ещё лет триста не смогу избавиться от боли в колене. Нет уж, благодарю покорно, без коллекции проклятий отвергнутых женщин я как-нибудь обойдусь.       – Но, мессир, – кот всплеснул лапами, – пойдут слухи! Вы без малого четыреста лет не проявляете...       Незнакомец перебил его:       – Какой вздор!       Кот душераздирающе вздохнул, потом наябедничал:       – А он, между прочим, сейчас с молодым моравским живописцем*** приятельствует. Сожителем голландца, как бишь его… ещё пытался быть пастором, – кот наморщил лоб от умственных усилий. – Вспомнил, Гогом! Азазелло этому Гогу идеек подкинул, ну и денег, само собой.       Неизвестный, затянувшись остатком папиросы, небрежно поинтересовался:       – И где именно они... проводят время?       – В Париже, – со значением произнес его пушистый собеседник. – Слоняются по злачным местам всяким. Если хотите знать мое мнение, мессир…       – Не хочу.       Послышалось обиженное сопение.       – Он в прошлом году на премьеру «Клеопатры» целый букет притащил! Роз. Алых. И надушился, – последнее обстоятельство, казалось, особенно возмущало кота.       – Саре**** даже я розы дарил, – улыбнулся иностранец.       – У вас, – возразил кот, которого в узком кругу недаром называли «упрямой тварью», – все этим и ограничилось.       – Довольно. Сегодня отправляемся. Дай сюда мою карточку.       Кот с готовностью вынул из воздуха и протянул господину фотокарточку, на которой тот позировал в наимоднейшем нынче образе восточного принца. Быстро написав что-то на оборотной стороне пальцем, оставлявшем, без вреда для перчатки, на бумаге тонкий жженный след, незнакомец вернул карточку с наказом доставить назойливой ведьме. Поклонившись – что в его исполнении выглядело престранно – кот исчез. Оставшись в одиночестве, заграничный гость достал из внутреннего кармана вишнёвого сюртука ещё один фотопортрет, изображавший мужчину приятной наружности, одетого во фрак. Никто, кроме разве что нашего путешественника и его свиты, не узнал бы в этом щеголе давно разыскиваемого парижскими властями убийцу, в силу своей неуловимости ставшего городской легендой. Какое-то время потратив на разглядывание портрета, иностранец спрятал его обратно, пробормотал что-то неразборчивое на латыни и тоже растворился в воздухе, прихватив с собою цилиндр, портсигар и трость. Над золотыми куполами церквей поплыл густой звон – настало время вечерни.