Лилия для дьявола

Что спит в твоём сердце, надеясь проснуться, Сорваться в полёт из знакомого дома И уже никогда не вернуться? Тот, кто просил о свободе – Всё небо ложится тебе под ноги, А землю оставь живым. Там под чёрной водой движутся луны, поднимаются города <...>. И однажды придёт такой: с сердцем из ветра и стали, Называющий тени и звёзды их древними именами, И давным-давно позабывший, что такое покой. Foruvie

             Но что же Карл? Изобретателя Карла ты, мой читатель, в это время предсказуемо нашел бы в лаборатории Святого Ордена. А вот примерно месяц спустя… Эх, кое-что занятное приключилось с ним в начале осени! Но не будем забегать наперед.       Итак, однажды в предрассветных сумерках Карл возвращался в свое мирское убежище. Никто, пожалуй, не узнал бы в этом молодом человеке с усталым, сонным взглядом и заросшим темно-рыжей щетиной лицом знакомого нам монаха. К тому же предполагается, что монахи обитают в монастыре, а изобретатели частенько ночуют где-нибудь рядом с лабораторией. Карл, однако же, несколько лет назад приобрел собственное жилье в центре Рима. Квартирка была скромной, но об английском имении Чарльз Хейуорд никогда и не мечтал. Старые дома Вечного города привлекали его куда больше. Затруднением могла стать лишь общительность итальянцев, но после долгих поисков удалось найти редкостно тихий дворик. Правда, в прежние времена Карлу приходилось бдить, чтобы соседи не увидели его без парика. Ведь дом был тем местом, где можно отдохнуть от орденской жизни и не играть никаких ролей, а стрижка выдавала в неприметном римлянине послушника. Средства на покупку жилья Карл копил давно, в свободное время выполняя заказы светских лиц на нетривиальное оружие и иные предметы, о чем в Ордене, само собой, не знали. Формально квартира была также не его, а то, что орденский изобретатель ночует не с прочими монахами, никого не удивляло – Карл всегда отличался обособленностью.       Прошмыгнув в просвет между домами, наш герой спустился по щербатым ступенькам до первой лестничной площадки, где в глиняном цветочном горшке росло разлапистое растение, нашарил между листьями ключ и, сунув его в карман, душераздирающе зевнул. Одолев последний пролет, повернул направо, пересёк мощенный булыжником дворик и, наконец, оказался перед дверью в свое жилище, освещенной синим пламенем газового фонаря.       Карл занимал два этажа: на первом располагались прихожая, кухонька и уборная, на втором – спальня. Кроме того, предприимчивый изобретатель привел в порядок заброшенный подвал и обустроил там небольшой тайный арсенал, что было весьма кстати. Правда, последний заказчик вызвал у Карла беспокойство: складывалось впечатление, что то ли кому-то не по нраву конкурент в лице одиночки-оружейника, то ли его «работа на дому» вызывает вопросы у тех, для кого ему лучше и вовсе не существовать. Но задание архангела оказалось настолько увлекательным и, в то же время, выматывающим, что Карл день за днем откладывал размышления о том, что делать, если его припрут к стенке.       Вот и нынче изобретатель мог думать лишь о том, чтобы, наконец, выспаться как следует. Заперев дверь, он сразу же отправился в спальню, раздеваясь на ходу, и пал в объятия Морфея, как только голова коснулась подушки.       Проснулся Карл ближе к обеду. Не спеша – и наслаждаясь этой неторопливостью, – распахнул ставни, набил трубку табаком, раскурил ее и уселся на широкий подоконник как был, в одних кальсонах, прекрасно зная, что увидеть его со двора может разве что пожилая соседка, да и то в это время дня вряд ли.       – А ты неплохо сложен, – донеслось от кровати. Узнав говорившего по голосу, Карл, прежде чем повернуть голову, набрал в рот дыма и медленно выпустил его через ноздри. – Хм, и мускулы имеются… У монаха, кто бы мог подумать.       – Я в последний год много ковал, – отозвался Карл. – Здравствуй.       – Salve, carissime!* – Микаэль стоял возле кровати с винным мехом в руках и солнечно улыбался. Он тоже был одет по-домашнему, в рубашку и брюки. Карл подумал, что так, вероятно, архангел выглядит в роли нового напарника Ван Хельсинга – рыцаря Мишеля. – Вот, – Микаэль указал взглядом на мех и опустил его на пол, – угощу тебя вином. Кажется, ты мечтал со мной напиться, так нынче наши желания совпадают.       – Я рад, – сказал Карл и слез с подоконника. – Но сперва позволь угостить тебя кофе.       – Не завтраком?       – Прости, я всю последнюю неделю пропадал в лаборатории и еды в доме нет.       – Не беда, – снова растянул губы в улыбке гость, – я могу добыть нам завтрак. Сильно поздний, правда... Чего бы ты хотел?       – Слоек с яблочным пюре, – от неожиданности выпалил Карл первое, что пришло ему в голову.       – Чудесный выбор, – одобрил Микаэль, словно был не главой Небесного воинства, а владельцем волшебных пекарен, после чего направился к выходу из спальни, и вот уже старые ступеньки, ведущие вниз, заскрипели под его ногами. Отложив трубку, монах мысленно дал себе затрещину и быстро направился следом.       Расположившись в кресле-качалке, Микаэль держал в руке лимон. Словно уловил промелькнувшее у Карла сожаление об отсутствии сейчас на кухне этого местного фрукта. Хотя почему «словно»?       – Могу ли я попросить тебя не читать мои мысли? – Карл старался не выказывать раздражения, но проговорил это не самым любезным тоном.       – Прости, я забыл, что между людьми такое не принято. Точнее, почти невозможно.       – Да будь и возможно, – оставив уголь в жаровне прогорать, монах достал из шкафчика мельницу для кофе и мешочек с зёрнами, – это попросту некрасиво.       – Красиво, некрасиво… Вы, люди, живёте среди иллюзий. А правда в том, что даже твои красивые руки – лишь видимость. Относись ко всему проще, монах.       Из Карла, как уже не единожды говорилось, клирик был так себе, поэтому, услышав комплимент, он не сдержал усмешки (Микаэль все это время беззастенчиво разглядывал как убранство квартиры, так и ее хозяина, поэтому Карла удивили разве что прямота и хвалебность оценки), а на последние слова архангела отозвался так:       – Мне понимать это как отказ или согласие?       – Откуда ты такой взялся на мою голову, – проворчал Микаэль. – Не нужны мне твои мысли! Просто не слышать их – все равно что не слышать пение птиц. Ты, правда, думаешь тихо, так что я постараюсь. Теодор, тот умеет обходиться с вами, смертными, его даже принимают за человека, а я вечно выдаю себя какой-нибудь мелочью.       – Теодор – это…       – Дьявол. Сатана. Иблис с портрета. Теодор Воланд, так он сам себя называет. По словам Рамона, вы с ним встречались в Париже.       – Было дело, – не стал скрывать Карл, высыпая молотый кофе в видавшую виды джезву.       Отломив кусок от палочки корицы, он отправил его туда же, добавил пару крупиц соли, а затем, наполнив медный сосуд водой по узкое горлышко, принялся ложкой размешивать содержимое, стараясь ни о чем не думать – неизвестно, удастся ли архангелу не слышать его мысли.       Тем временем Микаэль выбрался из кресла-качалки и, не спросясь, закурил. Карл никогда не дымил трубкой на кухне, особенно во время приготовления кофе, но аромат чужого табака был слишком хорош, чтобы ворчать.       – Ну, и что скажешь? – после пары затяжек спросил Микаэль.       Тщательно взвешивая каждое слово, Карл ответил:       – Я так и не смог понять, каков он. Что он: зло, искушение или нечто иное.       Внимательно поглядев на монаха, Микаэль опустил глаза и какое-то время молчал, куря папиросу, словно раздумывал, продолжать ли этот разговор. Наконец, произнес:       – Он любит ту фразу из «Фауста» – про силу, что вечно хочет зла, но вечно совершает благо. Полагаю, это не более, чем поза. На самом деле Теодор – это тот выбор, который предстоит сделать, чтобы проявить свою подлинную сущность. Дьявол – это пробный камень, вот и все. И, – красивое лицо архангела на миг исказила болезненная гримаса, – он – то, что называют роком. Провидением. Иногда он… подобен курению опиума. – Издав смешок, архангел продолжал: – Разумеется, я имею в виду подлинное курение «слез мака», а не те смехотворные выдумки, которые плодят твои соотечественники, уж извини. Недавно я прочел нашумевший «Портрет Дориана Грея» – там упоминаются лондонские притоны, «где можно купить забвение». Допустим, молодость главного героя пришлась на шестидесятые, когда в Ист-Энде кое-где ещё существовали китайские курильни, но «забвение»?       – Книга Томаса де Квинси была весьма популярна в свое время, ее пытался читать даже Гэбриэль, – улыбнулся Карл, размешивая в джезве гущу, которая спустя минуту всплыла наверх, и жалея, что не сообразил добавить в кофе цедру, так он бы стал, пожалуй, вкусней, чем с лимонным соком… – Он рассказывал однажды, что попытался, но бросил, не его жанр литературы. «Портрет» он, наверное, не читал?       – Читал. А что написал этот де Квинси?       – «Исповедь английского опиомана», – рассеянно пробормотал Карл. Кофе вспенился, можно было оставить его вариться, и заняться второй составляющей рецепта. – Точнее, «опиоеда»... Лимон?       – Прошу.       Доставая посуду, Карл продолжил:       – Так вот, герой романа вкушает опиум, то есть употребляет неумеренное количество лауданума. В шестьдесят восьмом лауданум запретили, вскоре вроде разрешили под давлением врачей, а впрочем, не помню, но в Англии как советовали опийную настойку от всех хворей, так и советуют. Сейчас общество больше морфием озабочено. Полагаю, любители подмешивать лауданум в чай и заразили умы англичан идеей опиумного забытья и грез. А курение приготовленного из млечного опийного сока «чанду» вполне бодрит, но в Европе это хорошо известно разве что французам, да и то в портах.       – Марсель! – со смехом воскликнул Микаэль. – Прошу прощения, ты слишком громко подумал.       – Марсель по пути из Франции в Италию, почему нет, – пожал плечами Карл. – Словом, твое сравнение дьявола с опиумом я понял, пожалуй.       Судя по всему, архангел знал повседневную жизнь современных людей куда лучше, чем хотел показать. Зуд любопытства охватил Карла – Микаэль оказался достойным исследований объектом, причем обещающим все новые и новые открытия. И эти его характеристики сатаны… «Выбор», «рок», «опиум» – глава Небесного воинства ценил повелителя теней весьма высоко. И давно запутался в своих чувствах к нему, пожалуй. Или нет: Карл знал от прочих курильщиков «чанду» о том, что, когда куришь его чаще, предвкушение удовольствия превращается в нестерпимую тягу, а затем и в рабство, потому как зелье становится центром твоего мира и за попытки избавиться от пагубной привычки к нему платишь такими нестерпимыми муками, что умереть проще. В ту короткую встречу Карл, действительно, ощутил бесконечное умиротворение, исходящее от Воланда, и мог себе представить, что, помимо постели, тому есть, что предложить. Вероятно, «слезы мака» и связанные с их употреблением причудливая китайская утварь и трудоемкий занимательный ритуал – лишь слабое подобие сладостного пристрастия к дьяволу. И точно так же, как опиум, Воланд в действительности вряд ли коварно ловит души, просто эти самые души, играя с огнем, предсказуемо сгорают, а вина ложится на пламя.       – А что впоследствии станет с автором «Портрета»? – внезапно ощутил интерес к судьбе писателя Карл. Он вспомнил, что опиоман Томас де Квинси умер в солидном возрасте семидесяти с лишком лет, так что опаленным огнем мотыльком его никак не назовешь, хотя, казалось бы… – Тебе это известно, нет? – продолжил выпытывать монах, выкладывая на блюдце ломтики лимона и посыпая их сахаром. На дне чашек уже ждала своего часа подслащенная смесь лимонного сока с бренди.       Микаэль по-птичьи склонил голову набок и сказал:       – Иисусу, полагаю, известно. И Тео, конечно же. Но! – он сделал кокетливо-драматическую паузу. – Мне стало любопытно, и я взглянул на этого Уайльда, так что могу легко ответить на твой вопрос. Он вот-вот встретит своего Дориана во плоти – да, почувствовав это загодя! – и вскоре тот поставит сочинителя перед выбором, кого в нем больше: лорда Генри или Бэзила Холлуорда. Думаю, больше последнего, и судьба Уайльда предрешена: гибель от руки своего никчемного идеала и посмертная слава великого мастера. Поглядим, впрочем.       Карл, в это время разливавший кофе по чашкам, вздрогнул при мысли, сколь беспомощен даже самый талантливый человек пред лицом, кхм, рока, и сколь равнодушны силы, управляющие вселенной (впрочем, мы ведь тоже не задумываемся о наличии свободы воли у муравья, например). Не встречаясь с архангелом взглядом, он произнес:       – Ты ведь сказал мне не все.       – Соображаешь, – усмехнулся Микаэль. – Ты, Чарльз, соображаешь просто великолепно… И кофе твой великолепен… Как и мои слоёные булочки, надеюсь. Давай, попробуй первым, они ещё теплые. Ты верно догадался: воистину гениальные произведения опасны для их создателей, ибо в них отражается отнюдь не мир смертных…       – И кем же в действительности является прототип лорда Генри?       – Думаю, ты знаешь ответ на свой вопрос.       – Хм-м... Но что тогда общего у вас с мистером Греем, кроме вечных красоты и молодости?       Микаэль помолчал, не глядя на Карла. Затем поднял голову и произнес коротко:       – Смотри.       Перед монахом стоял юноша редкостной красоты. В первый момент подумалось, что именно так и должен выглядеть ангел: это высшее ясноглазое (и внезапно темноволосое) существо вызывало душевный трепет. Но спустя пару мгновений Карл осознал, что в облике Микаэля что-то не так. Одетая прямо на тело тога облегала стройный стан, открывая правое плечо и правую часть груди, но… тога была пурпурной! Да, цвет триумфатора либо императора, цвет, посвященный богам, цвет пролитой крови, однако древнее одеяние Воланда также было багряным и казалось подходящим ему, что ли. Цвет маковых полей, ха. А Микаэлю пурпур хоть и был к лицу, но стоило вглядеться получше, и ангел превращался в упомянутого Дориана Грея. Но гораздо, гораздо чудовищней, ведь герою мистера Уайльда пришлось убить свою совесть, а у Микаэля, казалось, ее отродясь не было. Микаэль был божеством, силой, стихией, пришло монаху в голову; лишившись чистоты, он лишился… «...тормозов», вдруг отчётливо прозвучало в голове, и Карл едва удержался от нервного смешка. Ему вспомнились слова из романа: «Из него можно вылепить что угодно, сделать его титаном – или игрушкой». Из юного ангела, по всей вероятности, дьявол не лепил то, чем тот является нынче – а просто открыл ларец Пандоры, просто позволил буре стать бурей. Или даже смерчем.       Лорд Генри поначалу рассуждал о том, как это увлекательно – перелить свою душу в другого, дать ей побыть в нем; слышать отзвуки собственных мыслей, усиленные музыкой юности; передавать другому свой темперамент. И, наконец, – изучать страсти этого другого, его жизнь, производя по мере сил над ним опыты, подталкивая его в нужном направлении и наблюдая результат. Карл не знал, каково было намерение дьявола, но и лорд Генри, и Теодор Воланд в итоге сотворили со своими милыми мальчиками одно и то же – то, что и объединило Дориана Грея с архангелом Микаэлем. Карл полагал, что не ошибся в своем предположении – хотя хотел бы этого. Всей душой бы хотел.       Карл смотрел на несравненного красавца в императорском пурпуре, смотрел на его тонкую улыбку, на взгляд, ядом проникающий под кожу любому, кого обладатель взгляда задался целью обворожить, – и понимал, что некогда ему, искушая, предложили запретный плод. И что он поддался искушению. И какое-то время спустя понял подлинный смысл соблазнения: выбор. Выбор самого себя. Ведь перед тем, как бороться со злом в себе, необходимо его в себе обнаружить. Однако Дориан Грей, как известно, обнаружив в себе скверну, довольно скоро оставил попытки от нее очиститься и, более того, погрузился в пучину греха с желанием попробовать все, что только доступно. Автор романа назвал это, помнится, удовлетворением любопытства к жизни. Карл был склонен с ним согласиться, хотя и знал, как никто другой, что обыкновенно это называют падением. Но Карл был из тех, кто видит любую интересную личность лестницей с возможностью как подняться по ступеням, так и спуститься по ним. Потому и надеялся, что Микаэль вследствие тлетворной близости с дьяволом расширил границы своей потусторонней личности. Судя по всему, Воланд мог предложить – и предлагал – помощь и в пути наверх, чем выгодно отличался от лорда Генри. Вряд ли, впрочем, предлагал настойчиво. Все богатство, все разнообразие жизни и ее мудрая безжалостность ощущались в Воланде; жалеть он бы вряд ли стал даже того единственного, кого любил. Интересно, Микаэль знает? Если знает, то как, должно быть, невыносимо ему находиться рядом со счастливым соперником – пусть даже соперник этот и не ценит своего счастья…       – Что скажешь? – наконец нарушил молчание архангел. – Готов предо мной преклоняться?       – Пожалуй, нет. Но смотреть на тебя хочется вечно. И писать с тебя портреты.       – Тогу лучше сменить на доспех, – уже по-мальчишески непосредственно улыбнулся Микаэль, – а также отрастить кудри и крылья.       – Все равно слабо верится, что твоя душа могла бы выглядеть так, – задумчиво отозвался Карл. – И что есть душа ангела? Вот в личность, в сознание – верю. Бесплотное, скорее всего.       – Ладно, – вздохнул архангел. – Будь по-твоему.       И исчез. Вероятно, лишь для человеческих глаз: Карл ощущал разлитое в воздухе словно бы нарастающее напряжение, некое волнение. Запахло грозой, одновременно грядущей и прошедшей. А затем прямо перед ним возникла шаровая молния в ореоле голубого сияния. «Голубой идёт тебе больше красного», – хотел пошутить Карл, но не смог разлепить губы. Не потому, что испугался – скорее, от изумления и какой-то дикой, беспричинной радости, а ещё нестерпимого желания сделать шаг навстречу редкому природному явлению, обладающему разумом, присутствие которого он ощущал всем собой, хотя это и было невероятным. Их будто бы тянуло друг к другу; Карл понимал, что ещё секунда – и его ждёт самая бестолковая и романтическая смерть в мировой истории.       ...Прерывисто дыша, Микаэль всем телом прижался к монаху, едва не сбив того с ног. Он выглядел так же, как и раньше, до всех своих метаморфоз. И прежде, чем архангел-громовержец отодвинулся, Карл успел вдохнуть запах озона, смешанный с запахами тела, ориентального табака и лавандовой душистой воды.       Чтобы не обсуждать произошедшее, Карл брякнул:       – Лавандовая вода, неужели?       – Да, лаванда с амброй. Мне приготовили эту воду летом в Париже. Знаю, после бритья обыкновенно пользуются лавровишневой или кёльнской водой, но я не особый их любитель. У тебя кельнская хотя бы по старому рецепту доминиканцев, – Микаэль ухмыльнулся и подмигнул, – с лавандой.       – Так я ведь монах, а не наполеонист, – смутился Карл, напрасно опасаясь, что архангелу стало известно и то, что воду делал он сам. – Но откуда…       – Так флакон в спальне стоит, а мне не нужно брать склянку в руки, чтобы узнать ее содержимое.       Усевшись за стол, Микаэль принялся дожевывать свою булочку и болтать про Наполеона Бонапарта, чья привычка капать обожаемую воду на кусочек сахара и пить с ним чай в итоге стоила императору французов благосклонности архангела. Вероятно, Микаэль шутил, хотя кто его знает. Раньше монах сомневался, что до Наполеона в точности дошел легендарный аромат «весеннего утра в Италии после дождя» (а уж разновидность, полюбившаяся Ван Хельсингу, и вовсе благоухала кедром и сандалом, а не цитрусами и травами), однако по всему выходило, что рецептура оригинальной кельнской воды пережила почти два века.       Думалось хозяину дома и о том, что уж кто-кто, а исповедник из него получится что надо, раз даже архангела потянуло на откровения. Не про Бонапарта, конечно, а про Воланда. «Вероятно, – как можно «тише» размышлял Карл, вертя в руках пустую кофейную чашечку, – Микаэль счел меня кем-то вроде попутчика, а, как известно, человеку, которого не рассчитываешь больше встретить, легко поверить сердечную тайну. Это все равно, что рассказать секрет реке: и станет легче, и ничем не рискуешь».       Он, в общем-то, понимал, почему Микаэль влюбился в дьявола. Да и не было это такой уж тайной, если задуматься: кто-то ведь должен вдохновлять мастеров на все эти шедевры, изображающие архангела и змия; кто-то обязан веками не знать покоя – змий либо архангел. Если бы все зависело от самих людей, они бы выдумали что-то поновей, был уверен Карл.       В голову лезла полная чушь о том, что предложенное «великим драконом, древним змием, называемым диаволом и сатаною, обольщающим всю вселенную» яблочко съела отнюдь не Ева. И в мыслях тут же рисовался этакий невинный Микаэль среди яблоневых ветвей. При всем равнодушии к юным прелестникам Карл бы мимо не прошел; ну вот и сатана не смог. Благо, архангел понимает разницу между историей мании и историей любви. Хотя, конечно, не Карлу судить о чувствах таких существ, как Микаэль, Теодор или Гэбриэль. Если они и способны любить, то вряд ли так, как люди. И уж точно друг друга, но не смертных, а потому подозрение, что «воин», с которым Воланд связал его, Карла, «сердце и судьбу», это Микаэль, – не более, чем самообман безумца. Нет, Карл действительно не был готов делить постель с мужчиной всю оставшуюся жизнь, но он бы многое отдал, чтобы время от времени варить кофе шаровой молнии в облике человека. Но куда уж ему.       – ...ещё кофе? – произнес Микаэль, и Карл очнулся.       Архангел вопросительно поднял брови.       – Сварить? Прости, я задумался.       – Я заметил. Свари, если тебя не затруднит. Удивительно, что англичанин готовит кофе не хуже арабов и турок, а ведь я, как ты понимаешь, родом с Востока и знаю в этом толк.       Польщённо улыбнувшись, Карл взялся за приготовление ещё одной порции кофе, но в этот раз, как и хотел, положил лимонную цедру вместо сока. Если в компании дьявола было спокойно, а Ван Хельсинг притягивал бедствия с последствиями, то присутствие архангела заставляло переживать каждое мгновение острее, что ли. Пожалуй, Микаэль не случайно источал запах озона – ядовитого газа, в малых дозах сладкого и бодрящего.       Заметив на мочке левого уха Карла след прокола, Микаэль бесцеремонно поинтересовался, когда именно тот носил серьгу – и беседа свернула на тему причудливого жизненного пути хозяина дома. Архангела развеселило, что в Ордене Карла прозвали «вечным послушником» ещё во времена учебы в Колледже святого Антония в Голуэе, так как срок его новициата в местном монастыре францисканцев продлевали год за годом за мнимую нерадивость. На самом же деле Карл был лучшим студентом орденского университета, а лабораторные опыты его занимали намного больше духовной работы над собой. Тем более, он уже знал, что отправится в Рим и будет жить с братьями Святого Ордена, а принесение монашеских обетов – лишь формальность. Ещё Микаэля удивило, что Карл, с его-то образованием, не рукоположен в священники и движение вверх по церковной иерархии его не интересует. Хотя когда-то в юности, до знакомства с Джинеттом, именно духовный сан казался заманчивым. План был таков: пробыв новицием всего год, стать монахом, блестяще закончить Колледж святого Антония, а после сменить рясу францисканца на сутану служителя церкви. И продолжить очаровывать прихожанок, само собой. Но уже тогда Карл интересовался кузнечным ремеслом и науками, так что вскоре весь пыл пока ещё рыжего послушника ушел в ковку кладдахских колец** и не только.       – А покажи мне «и не только», – попросил глава Небесного воинства и лукаво прибавил: – Ты ведь до сих пор куешь холодное оружие, я прав?       – Прав, – улыбнулся Карл. – Арсенал прямо под тобой, в подвале. Но у тебя ведь не может не быть моего револьвера.       – Есть какой-то, с серебряными пулями. Мондегу ведь обеспечил меня всем, что было нужно для роли скромного оруженосца, – недобрая усмешка, – великого Ван Хельсинга.       «Откуда ты взялся на мою голову, дьявол тебя побери», – мысленно застонал Карл, невольно повторяя слова архангела, сказанные им ранее в адрес монаха.       – Видишь ли, святой Микаэль… – начал было Карл, но архангел его перебил:       – Просто Майкл.       – Видишь ли, Майкл, серебро не помогает против потусторонних существ, это такой же рождённый писателями миф, как и опиумные притоны Лондона.       – Ты это говоришь бессмертному воину, монах, – насмешливо и в то же время ласково отозвался архангел, и в голове Карла снова зазвучали слова Воланда: «Монах и воин – красивое сочетание, не находите?»       – Разумеется, пули должны быть железными, – продолжал Микаэль. – В идеале – из сидеролита.       Карл только фыркнул на это. Нет, для Ордена он ковал и оружие из «небесного камня», но стащить сидеролит для собственных нужд возможным не представлялось хотя бы потому, что «звёздное железо» весило весьма прилично.       – Будь добр, отодвинь стол от люка.       Зажегши лампу, Карл спустился в подвал и, поставив ее на полку возле входа, пригласил Микаэля. Пока гость спускался, хозяин успел пожалеть, что некогда счёл электрическое освещение излишеством: арсенал был маленьким и, размещая свои изделия в оружейном шкафу, Карл ставил целью запихнуть их туда в как можно большем количестве, поэтому сейчас все выглядело хуже, чем могло бы.       Но Карл зря беспокоился – архангел хоть и плохо разбирался в современном оружии смертных, но как воин знал, куда смотреть и о чем спрашивать. Через минуту изобретатель подарил ему револьвер с пресловутыми железными, то бишь стальными, пулями; через пять – вложил в руки двуручный меч. Он был единственным здесь и – о, чудо! – Микаэль его почувствовал, не видя. Карл ковал этот меч с эфесом ирландского типа очень давно. Выражаясь словами средневековых мастеров, это был его шедевр; выражаясь современным языком – дипломная работа. Тогда Карл, с лёгкостью менявший предписанную Джинеттом грубую сутану на мирскую одежду, ещё оставался скуластым, огненно-рыжим и донельзя самоуверенным Чарли. Чарли, который пусть и оставил мечты стать епископом, но обрёл новые, амбициозней прежних. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что в будущем он проведет годы и годы в орденской лаборатории под личиной нелепого брата Карла, причем эта личина прирастет к лицу, ведь в каком-то смысле он в действительности превратился в чудака-ученого… И, между прочим, именно в Голуэе, перед отъездом в Рим, Карл, скажем так, ответил на чувства одного смазливого и по уши в него влюбленного монашка. Слишком уж хмельное пиво варили братья в том аббатстве!       Монах, которого поглотили воспоминания, не сразу заметил, что в арсенале стало светлее, поскольку от нашедшего новую игрушку Микаэля исходит слабое сияние. Не солнечное, а то же, что изливала шаровая молния – мертвенно-голубое, электрическое. И меч в руках архангела будто бы дрожал, казался… живым. Микаэль на пару мгновений опять стал темноволосым и оделся в некое подобие полотнища сумрачных оттенков, схожее с тучей; в Писании – «жена, облеченная в солнце», а здесь – муж, облеченный в тучу. Если сатану считать роком, то Микаэль, определенно, – погибель. И куда более подобен дьяволу, как мы его себе представляем, нежели Воланд, ведь погибель эта – та самая, которая ждет путника при встрече с Волшебным народом, если он не захватил с собой ни железа, ни рябины, ни огня. Или – того, кто вышел навстречу Дикой Охоте. Об этой погибели предупреждали сказания. «И однажды придёт такой: с сердцем из ветра и стали», – говорилось в них. Ещё в них говорилось: «Он будет подобен цветку из небесного огня: его красота никогда не увянет, ибо питает ее вечность. Ты с лёгкостью узнаешь его: в остром уголке губ вечно прячется улыбка, в жёстком надломе бровей – ожидание. Бойся не оправдать это ожидание: он не умеет щадить. Бойся и оправдать его: ты лишишься покоя навеки».       Сознавая это, Карл трепетал, как его меч, но также не от страха; он будто захмелел от того, что видел и что ощущал. И ему уже было все равно, если они с Микаэлем связаны дьяволом. «Пусть, – думал он лихорадочно, и короткие ногти впивались в ладони, с такой силой он сжимал кулаки, – пусть! Лишь бы это не кончалось. Я не смогу жить так, как прежде».       – Если нравится, то он твой, – услышал Карл свой голос будто бы со стороны.       – Да, и я буду носить его, – медленно, точно во сне, промолвил архангел в ответ, – это будет мой... Эскалибур, – он тихо, мелодично рассмеялся и сказал ещё кое-что любопытное: – Не знаю, известно ли тебе, что кузнец Велунд был, а короля Артура не было? Легендарный изобретатель и впрямь был альвом – по матери. Сын Теодора и одной из его многочисленных любовниц… Тео гордился, что тот прославил какое-то из его местных имён и, собственно, с тех пор он и стал представляться Воландом. Ну, что, пошли пить и обсуждать новости?       Микаэль вложил меч в ножны, и тот исчез вместе с револьвером. Подарки вот так просто взяли и растаяли в воздухе! Мысль о том, что его оружие отправилось прямиком в некий райский арсенал, совершенно выбила Карла из колеи. Как они с гостем возвращались в спальню, монах помнил смутно. Очнулся лишь от первого глотка божественного вина.       – Смертные болтают, – нараспев произнес Микаэль, – про Древо познания добра и зла. Однако ваша человеческая память коротка. Вы забыли, что Древ трое: Древо жизни – сикомор, Древо познания истины – кофе, – архангел ухмыльнулся и облизал влажные от вина губы – посередине нижней имелась милая вмятина, – и Древо познания женщины мужчиной – точнее, это не совсем древо, это виноградник в Дильмуне, который вы позже назвали Эдемом.       Карл при этих словах поперхнулся вином. Архангел рассмеялся:       – Не бойся, ты ведь не женщина, более того, ты монах, да и я не мужчина, а ангел. И не настолько нетрадиционный, как Гэбриэль, – многозначительно ухмыльнулся собутыльник Карла и подлил им напитка «познания».       Карл твердо решил употреблять поменьше, ведь даже от аромата вина кружилась голова. Впрочем, Микаэль был занят собой. Архангел пил, говорил и снова пил.       – ...И тогда пришла официальная бумага от Рамона. Я посоветовал Гэбриэлю порвать ее, не читая, но он все-таки прочел.       Помолчали. Микаэль выпил ещё вина. Сейчас архангел испускал слабое сияние, будто свеча, накрытая сосудом из морозного стекла. Наконец Карл не выдержал:       – И что было потом?       – Да ничего особенного, – дёрнул углом рта Микаэль. – Мондегу после такой наглости был обязан исключить Гэбриэля из Ордена и объявить на него охоту – как, полагаю, он и поступил. Не делай такие глаза, Чарли, – архангел засмеялся. – Ты ведь понимаешь, что без этого никак, но пока Гэбриэль думает, что они с верным напарником Мишелем – этакие рыцари–бунтовщики! – охотятся на нечисть в частном порядке, я со своей стороны, люди Рамона со своей следим за нашим другом как за наживкой для дьявола.       – Будь у тебя иные крылья, после сказанного я бы заподозрил, что дьявол – это ты, – медленно проговорил Карл. Наверное, он тоже захмелел, раз сказал это.       – Прости, – на губах Микаэля заиграла самая пакостная из его улыбочек, – птеродактиль – совсем не мое. Могу так, в стиле модного нынче декаданса, – предложил он и внезапно одежда исчезла, зато появились вполне материальные на вид крылья – черные, но с неизменно сине-зеленым отливом.       – Вороньи бутафорские перья? – хмыкнул Карл.       – Почему бутафорские? Самые настоящие. Ворон – одно из моих древних обличий, даже жаль, что эту птицу теперь соотносят с Теодором, – то ли притворно, то ли искренне вздохнул Микаэль и снова принял приличный вид. Точнее, условно приличный, так как теперь его рубашка была расстегнута.       Не без труда оторвав взгляд от волос на скульптурно вылепленной груди, Карл проклял и Небеса, и тамошнее вино, и декадентских ангелов. Если уж сравнивать, то сатана был как-то безопасней. Хотя Карл прекрасно помнил, что в ту их единственную встречу в Париже он полагал иначе. Но сейчас Микаэль красовался перед ним, вряд ли вполне сознавая это и ничем не рискуя, и Карлу наедине с дьяволом было бы всяко проще. Воланд не лукавил, не вел себя по-приятельски, но и не соблазнял невозможным. Или это действие «напитка познания»? Или, все же…       – Тебе ведь приходилось делить ложе с мужчиной? – вдруг спросил Микаэль с неподдельным любопытством. – И каким это показалось? Отличается от близости с женщиной?       Карл поперхнулся – хорошо хоть воздухом, а не проклятым вином.       – Да я не особо… – начал он и осекся. Врать архангелу было ещё бессмысленней, нежели себе самому. – Сложно судить после двух раз, – нехотя продолжил он. – Отличается, по мне. Брать женщину это как нырять в омут, а парня… Хотя, – вырвалось помимо воли, – ты бы тоже стал омутом. Или нет – скорее черной водой, под которой движутся луны и поднимаются города...       – Ого, – присвистнул Микаэль. – Может, и так. Да только тебе никто не предлагает… нырять.       Слышать это было предсказуемо, но неприятно, и Карл в ответ отрубил:       – Да я и не хочу. Так, предположил.       Микаэль ничего не сказал, лишь понимающе – слишком понимающе – улыбнулся. И, неожиданно широко зевнув, заявил:       – Я тут у тебя посплю немного.       После чего немедля провалился в сон, как младенец. Карл только головой покачал. Из ангелов получаются довольно странные люди, даже по его меркам не самого заурядного человека. Но такой задушевный ангел сильно выигрывал против окружённого невыносимым сиянием небожителя со строгим ликом и в доспехе или древнем одеянии, с шестистами парами крыльев за спиной. Впрочем, приглушённое сияние Микаэль все равно испускал довольно часто. А уж пленял сердца окружающих своей неземной харизмой так и вовсе постоянно. Вот и сейчас спящий архангел заставлял трепетать душу при одном взгляде на него.       Озарённый внезапной идеей, Карл отправился за фотографическим аппаратом. Пока возвращался с ним в спальню, стараясь шуметь поменьше, размышлял об охоте Верховного магистра на могучего духа и пришел к выводу, что магистру проще было бы пленить Микаэля, а не Воланда, но архангел, как будто, должен и сам покровительствовать Ордену имени себя. И зачем тогда, спрашивается, Мондегу дьявол? Непонятно.       Фотографирование настолько увлекло Карла, что он очнулся лишь тогда, когда его натурщик, не просыпаясь, начал медленно таять в воздухе, будто мороженое на солнцепёке. Мех с вином, впрочем, остался на месте, и Карл решил его позже притащить в лабораторию. А пока потащил туда себя вкупе с фотопластинками.       Однако после обработки пластинок проявителем его ждало горькое разочарование: кровать в спальне была снята на редкость удачно, но она была пуста. Уцелели только бокалы на полу, что, как и мех, удостоверяло визит архангела, но утешало мало.       Позже к Карлу заходила соседка, синьора Лаура, чей верный радикулит решил покинуть хозяйку на старости лет, но монах скорее испугался, что к его дому повалят жаждущие чудесного исцеления больные, чем обрадовался свидетельству контакта со сверхъестественным. Ещё спустя неделю Карла ждал всем сюрпризам сюрприз, но, надеюсь, читатель меня простит, если я расскажу о нем в следующей главе.