Лилия для дьявола

...Призывают люди смерть. Вожделенная награда Ускользает, словно сон. Смерти нет. Глядит из чада Ангел бездны Аваддон. Б. Акунин. Любовница смерти

             Итак, за мной, и только за мной, читатель! В очередной раз возвратившись домой под утро, Карл нашел на постели фотокарточку с изображением неулыбчивого Микаэля-Мишеля, чьи плечи были облиты солнцем. Сумрачное выражение лица и не предназначенная для визитов одежда архангела говорили о том, что Ван Хельсинг не только великий истребитель монстров, но и внезапно неплохой фотоохотник.       Улыбаясь, Карл перевернул карточку. На ее обороте летящим почерком значилось по-английски:       «Чарльзу на долгую память. Удачи с нестабильными реактивами! С любовью, Майкл».       Улыбка Карла увяла, хотя, казалось бы… Но, вглядываясь в знакомое красивое и жесткое лицо, он с пугающей ясностью понимал, что человек для главы Небесного воинства лишь песчинка, одна из множества. Иногда – кратковременная прихоть, забава. Приятелем и соратником Карла был Гэбриэль; даже в Теодоре Воланде было нечто почти человеческое, но святой Микаэль лишь при крайней надобности давал себе труд казаться простым смертным. С того рисунка Мондегу и с этой фотографии почти человеческими глазами смотрел повелитель ветров, бурь и Господь ведает, чего ещё... Во Франции недаром веками считали, что именно святой Мишель – податель благ и монаршей власти. И только как о силе вселенского масштаба Карлу стоило думать о нем.       В области солнечного сплетения противно заныло; обозвав себя дураком, Карл заложил фотокарточку между страницами «Гранатового домика» с корешком цвета абсента, и впервые ему захотелось покинуть любимый Рим и привычную жизнь, чтобы вернуться в Париж и бродить без цели среди платанов, шататься по кафе, вглядываться в лики ангелов, химер и горгулий... (О да, Карл начал читать Уайльда – но лишь потому, что в этом году скандальный писатель издал сборник «Счастливый принц» и другие сказки». Интерес Карла к волшебным историям был неизменен.) Или – наконец вспомнить, что он все-таки монах и посетить места, названные в честь архангела, якобы побывавшего там: Мон-Сен-Мишель, Монте-Сант-Анджело и прочие. (Ну, и хлестать кофе галлонами, предаваясь мирским мечтам, как мы верно догадываемся, мой терпеливый читатель.) Но все, что сделал Карл, это задержал дыхание, затем медленно выдохнул, вернул книгу на место и занялся делами. Бесцельные путешествия – удел праздных аристократов. Его ждали… нестабильные реактивы.       Но долго изобретатель не вытерпел. Не прошло и трёх дней, как он, очнувшись от задумчивости, обнаружил себя в орденском архиве. Впрочем, то, что ближайшая стопка книжек состояла из научных трудов о египтянах и их богах, Карла не удивило – не настолько монах витал в облаках, чтобы всерьез забыть, зачем сюда пришел. Однако прежде чем надолго пропасть в Древнем Египте, он взял в руки труд ассириолога Джорджа Смита, около двадцати лет назад прославившегося своим сенсационным переводом добиблейского мифа о Великом потопе. Карл думал лишь взглянуть на оглавление, но соблазна открыть и сто шестьдесят седьмую страницу, где начиналась одиннадцатая глава, озаглавленная «Легенды Издабара», побороть не смог. Заинтригованный, он приступил к чтению, но, пролистав несколько страниц, заскучал. Пока, наконец, не наткнулся взглядом на строки: «Я принесу тебе в храм хлеб и вино, елей и одежду, буду молиться тебе и приносить жертвы, но супругом твоим быть не желаю! Ты подобна гаснущему очагу и расшатанной двери, ты напоминаешь мне дырявый мех и узкую сандалию, врезающуюся в ногу. Много было у тебя мужей и возлюбленных, ты блудила с богами, людьми и зверями и всем им приносила горе и беды».       Мимолётно улыбнувшись, Карл с интересом стал читать про наглеца, оскорбившего воспылавшую к нему страстью богиню:       «Если я сойдусь с тобой и стану твоим супругом, то и меня ты обманешь, как прежних своих любимцев, и погубишь меня навеки!» Разъярилась прекрасная Иштар, услышав обличительные речи...»       Мы, пожалуй, оставим Карла наедине с тенями богинь и богов древности – чтобы перенестись в начало зимы, но не в Риме, а в австрийском городе Инсбруке, столице земли Тироль. Однако прежде стоит заметить, что Карл, насколько мне, скромному повествователю, известно, был неправ, считая себя забавой для Микаэля. Архангел, действительно, чаще был самым худшим, что могло войти в жизнь человека (как говорится, «испанская инквизиция входит без стука»*), однако в отношениях с Карлом он на удивление старался исправить положение дел и стать радостным воспоминанием для своего рыжего «исповедника», а потому попросил Ван Хельсинга себя сфотографировать так, чтобы казаться застигнутым врасплох, после чего долго думал, как подписать фотопортрет. Гэбриэль, к тому же, ворчал, что за полвека разучился создавать дагеротипы, это «зеркало с памятью» сороковых годов, и, мол, что за причуда – откопать старую камеру и снимать ею на целиком серебряные дагеротипные пластины. Правду о том, что для современных стеклянных фотопластинок его не существует, Микаэль, конечно же, сказать не мог. Да и сам не знал, отчего так. Вероятно, какие-то ошибки с воплощением, о чем не худо бы спросить Теодора. И архангел бы не отказался от новых дружеских встреч с Карлом в Риме, но, пусть это и прозвучит невероятно, Микаэль остерегался их странных взаимоотношений. Для него Карл был в точности таким же прекрасным, непонятным и опасным существом, как и он сам для монаха. И тем опасней, что от смертного обыкновенно ничего подобного ждать не приходится.       Но вернёмся в заснеженный Инсбрук, расположенный, как известно, у подножия Альп, что любому охотнику на чудовищ говорило: здесь полно работы. Привлекательность для путешественников делала город лакомым кусочком для нечисти из окрестных лесов. Нечисть эта, надевая личины смертных, охотилась на доверчивых людей в переулках или, напротив, заманивала гостей Инсбрука в горы.       Очередной противник Ван Хельсинга был из числа обитателей дикой природы; однако, преследуя татцельвурма, эту полумифическую разновидность дракона, охотнику пришлось явить немалую смекалку. Одолеть почти двухярдовую рептилию было задачей посильной, но опасной, так что сразу же после победы над альпийским змеем Гэбриэль велел Мишелю достать аптечку и зашить ему рану на подбородке, из которой вовсю сочилась кровь. Напарник усомнился в необходимости этого, ведь, как ему было известно, Ван Хельсинг быстро, не в пример прочим людям, восстанавливался. Вигилант возразил, что края глубоких ран сшивать все равно приходится. Лишь тогда Мишель признался, что ему не приходилось ранее заниматься подобным. «Как так, – удивился Гэбриэль, – ты ведь рыцарь».       – Я такой же рыцарь, – внезапно для себя выплюнул Микаэль, – как и ты.       Переполнявшая его глухая ненависть сражалась с чувством долга; они двое ведь действительно формально оставались соратниками, а прежде нынешнего содружества одно время имел место союз, расторгнутый обстоятельствами, от них не зависящими. И, даже ненавидя Гэбриэля, Микаэль не мог не помочь ему в такой малости, это было сильнее его. Потому, не думая, мнимый напарник накрыл ладонью порез, и под нею почти мгновенно оказалась уже здоровая плоть. Архангел не знал, как прочие обходятся с реальностью – он же представлял ее себе чем-то сродни рисунку карандашом, и при надобности быстро правил этот рисунок.       Глаза Гэбриэля расширились, едва он понял, что именно произошло. Совладав с собой, охотник медленно произнес:       – И ты тоже… служишь Ордену четыреста лет?       – Нет, меньше ста, – не моргнув и глазом, соврал Микаэль. – И меня прежде не привлекали к охоте на чудовищ, именно поэтому ты обо мне не знаешь. Я собирался тебе рассказать…       Ван Хельсинг недоверчиво хмыкнул.       – Правда собирался! Пойми, меня просили скрывать, кто я таков…       – И кто ты таков? Кто, вернее, мы такие?       – Да я не знаю толком. Но есть идеи. Вернёмся в город?       – Вернемся. Там и поговорим.       Они вернулись и поговорили. Стирать Ван Хельсингу воспоминания о произошедшем в лесу Микаэль опасался, поэтому пришлось много лгать. Получилось вроде бы убедительно. Долгожители, почти бессмертные, неизвестного происхождения; воины со сверхспособностями, которых, вероятно, лишили памяти за непокорность или чтобы они забыли чужую тайну. Само собой, Орден не мог упустить возможности взять их на службу. Да и разве служба такой организации – не лучшая судьба из возможных?       – ...То есть тебе нравится быть зверем на поводке? – уточнил Гэбриэль, опрокидывая в себя очередную стопку какого-то местного крепкого пойла.       Пил охотник редко и, преимущественно, чтобы согреться, но сейчас, будь он человеком, давно бы надрался вусмерть. А так лишь стал привлекательней. Вероятно, горячительное что-то пробуждало в нем. Внутри Микаэля снова подняло голову раздражение. Нет ничего хуже соперника, который против воли тебе симпатичен.       Вместо ответа Микаэль пожал плечами, после чего решительно поднялся и под предлогом потребности справить малую нужду вышел вон. Вернувшись, сделал вид, что пьян, и демонстративно завалился спать. Наверное, и на него австрийская выпивка подействовала странно, ведь с чего бы ему, едва ли не впервые, сожалеть, что все вышло так, как вышло?       А наутро вместо неосмотрительно исцеленного соратника обнаружилась записка. Мол, Гэбриэль давно интересовался прижизненным портретом некоего Влада Дракулы, а в местном замке-музее Амбрас находится его копия, вот он и отправляется туда «полюбопытствовать». Сперва Микаэль не собирался следовать за напарником, но рассудил, что когда так тянет из дому, это неспроста.       И точно, в окрестностях замка архангел почувствовал приближение владыки теней, чтоб ему пусто было. Микаэль давно ждал их с Ван Хельсингом очередной встречи, и вот, наконец...       ...Воланд шел неторопливо, поигрывая хлыстом для верховой езды. «Позёр», – подумал Микаэль, но невольно залюбовался: дьявол был хорош как… дьявол.       – Ну, здравствуй, Крампус**, – поприветствовал Теодора Воланда Микаэль, когда тот приблизился. – Где же твои розги для мальчика, который плохо вел себя в уходящем году?       – Ты что ли себя имеешь в виду? – поднял бровь тот. – Я желаю насладиться искусством, не мешай мне.       – Какое совпадение, – саркастично изрёк Микаэль, – что Гэбриэль как раз наслаждается им же, причем именно в Амбрасе. Вам не следует встречаться, в противном случае может произойти кое-что.       – И что же? – спросил Воланд, в тоне которого ясно читалось, что архангелу не должно быть никакого дела до их с Ван Хельсингом встреч.       – Я расскажу ему о грозе над площадью Сен-Мишель в Париже, – глядя Теодору прямо в глаза, сказал Микаэль.       Лицо Воланда при этих словах даже не дрогнуло.       – И что не так с этой грозой?       На лице Микаэля, в свою очередь, отразилась смесь застарелых обиды и гнева, плохо замаскированных под гротескное изумление.       – Века идут, а ты все такой же. «То, что мы постоянно оказывались в одной постели, ни о чем не говорит» – я верно помню?       – Почти, – губы Воланда дрогнули в сдерживаемой улыбке. – Вот только площадь – не постель, а гроза – не близость. То бишь именно близость, но иного порядка.       – Софистика, – презрительно хмыкнул архангел. – Так это или нет, будет судить твой обожаемый Гэбриэль.       – Мик, это низко, – бросил Воланд.       Наконец его проняло! Микаэль опустил взгляд, скрыв мелькнувшее в нем злорадное торжество, и ничего не ответил, лишь с силой сжал губы.       – Кстати, – помолчав, уже спокойно произнес Теодор, – известно ли тебе, что наш общий знакомый Чарльз – потомок малыша Вёлунда?       – Вот как, – протянул архангел.       – Вот так. – В глазах дьявола зажёгся и тут же погас огонек, делавший его лицо похожим на лисье. Это был старый, опытный и непредсказуемый лис, лис-оборотень. – До встречи, Микаэль.       Микаэль ждал, что Воланд скажет ещё что-нибудь, но тот просто развернулся и зашагал прочь. Архангел стоял и смотрел на удаляющийся светлый затылок, пока его не скрыли от взора деревья. Микаэль терпеть не мог образ дьявола-блондина с короткими ненапомаженными волосами и без шляпы, поскольку именно так Теодор выглядел в роли тогда ещё ангела Самаэля – сатаны, покровителя Древнего Рима и… его личного «лорда Генри». И у подобного субъекта ещё хватает наглости утверждать, что с его, Микаэля, стороны будет низостью открыть Гэбриэлю глаза на происходящее! Оставалось надеяться, что «Крампус» не придет этой ночью к Ван Хельсингу – иначе освежать воспоминания придется и морально нестойкому охотнику, и повелителю чудовищ.       Рассерженно фыркнув, Микаэль решительно направился ко входу в музей. Желание немедля увидеть Ван Хельсинга было настолько сильно, что не столкнуться они не могли. И они столкнулись на ступенях лестницы, ведущей к массивной наружной двери.       – О, привет! – лучезарно улыбнулся любитель живописи, не подозревая, что, сложись обстоятельства иначе, он бы сейчас улыбался «Крампусу». Или не улыбался бы, а… Микаэль не хотел думать об этом; архангела бил озноб, словно очеловечился не Гэбриэль, а он сам.       Ван Хельсинг придержал дверь и спросил:       – Ты тоже в Амбрас или искал меня? Все в порядке?       – Да, вполне, – соврал Микаэль, – просто я гулял неподалеку и решил зайти за тобой на обратном пути. Праздничный Инсбрук диво как хорош, не правда ли? Кстати, нашел тот портрет?       – Дракулы? Да. И смотритель был так любезен, что поведал мне о жизни князя. Как оказалось, я имел о ней неверное представление. Мишель, послушай… – Ван Хельсинг замялся.       – Я весь внимание.       – Я не могу тебя просить отправиться со мной в Париж, понимая, сколь это опасно, и все же…        – В Париж? – в неподдельном изумлении распахнул глаза Микаэль и, возвысив голос, с нажимом спросил: – Гэбриэль, что случилось?        – Неважно, но мне нужно во Францию.       – И, я так понимаю, срочно? А не проще ли сдаться в одной из местных прецепторий? Или только город влюбленных достоин такого громкого события? Увидеть Париж и умереть? – голос Микаэля сочился ядом; он начал подозревать, что это Теодор заманивает Гэбриэля в Париж, причем назло ему, чтобы кольнуть побольнее. Иногда, в минуты слабости, архангел и впрямь верил, что Воланд – зло и скверна.       – Зачем ты так…       Словно очнувшись, Микаэль провел ладонью по лбу и сбавил тон:       – Гэбриэль, давай выпьем глинтвейна, ты мне все расскажешь и вместе решим, что делать?       Ван Хельсинг неохотно кивнул. И, конечно, все вышло так, как Микаэль и опасался: охотник товарищу не доверился, лицемерно согласился с аргументами в пользу того, что в Париже его сразу же арестуют жандармы либо рыцари, а ночью сбежал. Микаэль, конечно, мог его нагнать, но счёл это ниже своего достоинства. Да и жизнь псевдочеловека архангелу успела изрядно надоесть за месяцы, проведенные бок о бок с Гэбриэлем. Поэтому он сжёг мосты – а точнее, поджег дом, где они с Ван Хельсингом квартировали, и, развоплотившись, поднялся в небо. Погода в Инсбруке резко испортилась.       Небо над Парижем было светло-серым днём и грязно-коричневым ночью, а праздничная суета казалась тем, чем и была – возможностью заработать для одних и возможностью поправить настроение для других. Мысленно иронизируя над побрякушками на прилавках и вообще над Рождеством, Ван Хельсинг все же был скорее благодушно настроен, поскольку его незатейливый расчет на то, что никто не станет искать знаменитого вигиланта в «Восточном экспрессе», оправдался, и добраться до столицы Франции удалось с комфортом и без приключений. Если не считать таковыми очередную возможность завести скоротечный роман. Но вместо оного Гэбриэль всласть отоспался в роскошном купе и насладился отменными блюдами в вагоне-ресторане. Цены, к сожалению, кусались, а не то охотник бы изменил своей романтичной старомодности, и стал предпочитать железную дорогу верховой езде. Впрочем, Гэбриэль с самого Инсбрука находился в каком-то странном расположении духа и, прибыв в Париж, снял на редкость пристойные апартаменты. Чутье подсказывало ему, что экономить не стоит, ведь привычная жизнь закончится именно здесь и именно на Рождество. Да и разве он жил, как прежде? Неизменным оставалось лишь то, что охотник превратился в дичь. Впрочем, за последние месяцы Ван Хельсинг привык к такому положению дел. Действительно, находиться во Франции было намного опаснее, нежели в Австрии, но здесь, в Париже, Гэбриэль не охотился на монстров, да и во всем прочем соблюдал похвальную осторожность.       Однако последующие недели, к сожалению, подтвердили правоту бывшего напарника. Ван Хельсингу перестало везти. Он никогда прежде не бывал настолько неудачлив, а поэтому не имел запасного плана действий на случай так называемой черной полосы. Складывалось впечатление, что город Гэбриэлю больше не рад: апартаменты Ван Хельсинга обокрали, служащие стали нерасторопными, гарсоны хамоватыми, извозчики задирались, зрелые дамы – неодобрительно косились на вполне приличный костюм, и даже кошки с собаками утратили свое обычное дружелюбие.       В канун Рождества Гэбриэль всерьез задумался, не снести ли в ломбард свой нательный крест и дадут ли за эту антикварную вещицу денег, достаточных, чтобы скромно отобедать, а затем убраться из Парижа любым способом, кроме пешего. Стоило признать, что лже-Дракула покинул его вместе с удачей – а, точнее, обманул. Обещанная встреча не состоялась. Но жизнь впроголодь и глухая враждебность города любви не оставляли сил ни для любопытства, ни для сожаления о непостоянстве любовника из сновидений. Да, Гэбриэль имел знакомства в богемной среде, и да, знал о тех, кто вкушал абсент вместо хлеба, носил тряпье и при этом умудрялся создавать шедевры. Но, в отличие от них, Гэбриэль прогорел внутри и погас, как угли в забытой жаровне. Пламя духа погасло, ибо ничто извне не питало его более. Это было отвратительно. Это было черт знает что такое! Гэбриэль злился бы, но он задыхался, словно под невидимым колпаком. Хотелось бороться, но выходило лишь бестолково метаться.       На время предоставим беднягу Ван Хельсинга самому себе и заглянем в Неаполь. С верхушек башен средневекового замка Кастель-Нуово открывался потрясающий вид на залив и Везувий, поэтому могло показаться, что Фагот, опершись на зубец парапета одной из них, любуется закатом. На самом деле уже знакомый нам рыцарь был так глубоко погружен в свои мысли, что даже не сразу заметил появление одетого в чёрное молодого человека.       Тот поздоровался первым, привлекая к себе внимание:       – Здравствуй, Фагот. – Достав портсигар, он, прежде чем открыть его, спросил: – Не помешаю?       – Здравствуй, Абадонна. Ты уже помешал, так что угости меня папиросой.       Они закурили; глаза того, кого Фагот назвал Абадонной, весело поблескивали, а вот рыцарь оставался все так же задумчив.       – Из вас вполне может получиться неразлучная парочка в том самом смысле, – наконец проговорил Абадонна, который, вероятно, знал причину чужой меланхолии.       – А Лилит? – негромко возразил Фагот. – То есть, мессир, конечно. Они знали друг друга много тысяч лет…       – Я тебя умоляю, для Теодора он всегда был любимой зверушкой и не более того. А Лилит… Тео в этой ипостаси хорош, не спорю. Сам любуюсь, – при этих словах твердо очерченные губы Абадонны наконец изогнулись в улыбке. – Но мало ли кто кем любуется. А вот вы отличнейше спелись! Демонические паж и рыцарь, ну не красота ли? И… Фагот…       Тот вопросительно поднял бровь, ожидая продолжения.       – Уверен, в ближайшем будущем Теодор скажет, что ты сполна оплатил свой давний счёт. Так что если желаешь остаться в нашей уютной компании, Бегемот может замолвить за тебя словечко. Если захочет. И если захочешь ты.       – Ты… – выдохнул рыцарь, усмехнулся, не договорив, и покачал головой. На его лице читалось изумление практицизмом собеседника.       – Не стоит благодарности, мы же свои, – Абадонна блеснул жемчужными зубами. – К слову, продолжая тему отношений: что слышно о Гэбриэле?       – Как раз вчера Бегемот спросил мессира, не собирается ли тот в Париж. Мессир ответил, что Микаэль перегибает палку, но, мол, подождем.       – Вот как, – со странным выражением лица протянул Абадонна. – Ну, наше дело сторона, верно?       Докурив, они покинули башню вместе. Над Везувием полыхал закат, во дворе превращенного в арсенал замка копошился сторож, не подозревая, что в бывшей королевской резиденции давно обосновался дьявол со свитой.       Читатель, надеюсь, не будет против вновь стать свидетелем того, что происходило с Ван Хельсингом – чьи дела, как мы теперь знаем, даже удостоились внимания свиты Воланда. По дороге в ломбард Гэбриэль ощутил лёгкое недомогание – как ему тогда показалось, от голода. Остановившись рядом с площадью Отель-де-Виль, чтобы отдышаться, он рассеянно мазнул взглядом по набережной, домам на острове Сите и торопящимся по своим делам горожанам. При виде соборного шпиля бывший рыцарь нахмурился: разбитую мистером Хайдом витражную розу Нотр-Дама было действительно жаль. Мог бы, восстановил. Но Гэбриэль не был чудотворцем. Он был преступником и отступником, ему ли жалеть о витражах, пусть и безвозвратно погибших не без его невольного участия.       – Мсье, – раздался приятный мужской голос, – не будете ли вы так любезны помочь мне?       Вернувшись к реальности, Ван Хельсинг осознал, что обладатель приятного голоса, молодой мужчина не менее приятной наружности, стоит напротив него и, ожидая ответа на свою просьбу, очаровательно улыбается. Если вспомнить о двухнедельной неприязни парижан, слишком очаровательно.       – Вы не парижанин? – брякнул Гэбриэль и тут же попросил прощения за бестактность.       – Нет, я даже не француз, – рассмеялся незнакомец и прибавил: – Вам незачем извиняться. Так вы мне поможете? Это, право, пустяк, но я не справлюсь сам. – Ван Хельсинг вопросительно поднял бровь. Он был заинтригован. – Видите ли, мы с моим другом условились о встрече в одиннадцать, но уже почти полдень, а его до сих пор нет. Вероятно, негодник Жюстен бурно провел минувшую ночь и проспит до вечера, однако я не желаю отказываться от лодочной прогулки по Сене. Не смею просить вас составить мне компанию, но здесь нет причала как такового, поэтому не будете ли вы так любезны помочь мне благополучно забраться в лодку?       – Разумеется, – слегка улыбнулся Габриэль. – И если вы все же решитесь пригласить меня на прогулку, то я не откажусь.       – В таком случае знайте, что сегодня вы мой гость и я намерен накормить вас обедом, – просиял молодой человек.       – Это весьма кстати. Я, признаюсь, сегодня не завтракал.       Спускаясь за интригующим незнакомцем к воде перед Аркольским мостом, Гэбриэль думал не о том, что, со всей вероятностью, последует за трапезой, а почему-то о своей долгой жизни. Казалось, ещё вчера здесь были песок и лодки, а не камень и пароходики, а на бывшей Гревской площади изысканно (как тогда называли четвертование, колесование, сожжение на костре и прочее подобное) казнили людей. И многие зеваки, разойдясь по домам, с особым блаженством зачинали в тот же день детей, ибо ничто так не обостряет вкус жизни, как близость смерти.       Когда они забрались в лодку, то прежде, чем взяться за весла, новый знакомый Ван Хельсинга представился Аполлионом и с улыбкою протянул руку для пожатия. Гэбриэль знавал многих интересных людей, и все же эта озорная, чарующая улыбка была несравненной. Благодаря ей Аполлион казался одновременно сильным и уязвимым, а сияние его глаз манило непреодолимо. Поразительно, что они были каре-зелеными, как и у самого вигиланта, однако цвета так смешивались, что радужка казалась то почти желтой, то подобной абсенту, а то светло-коричневой, как воды зимней Сены под низким сумрачным небом. Гэбриэль ни на мгновенье не поверил в худо скроенную ложь про друга, который не пришел. Однако искать чувственных удовольствий с незнакомцем в канун Рождества подобным образом могла лишь весьма эксцентричная особа. И эта безбашенность, эта жажда неведомого подкупали, в особенности на фоне разочарования лже-Дракулой, горечью разлившегося где-то над сердцем. Гэбриэль ничего не знал о нем настоящем, однако заставил себя взглянуть правде в глаза: кем бы тот ни был, он развлекся на славу, а также потешил свое самолюбие, причем в буэнос-айресском борделе – ещё и публично. Возможно, фальшивый немец собирает подобие коллекции из любовных побед над такими, как Гэбриэль. Цену себе бывший рыцарь Ордена прекрасно знал, и она была высока. Любой коллекционер гордился бы столь ценным приобретением, а охотник – добычей.       Мысль об охотнике больно кольнула. Отрицать, что поймали именно его, Ван Хельсинг не мог, перед собой он старался быть честным. И живо, как вчера, помнил чёртово танго. Помнил, что почти поверил тогда: их чувство незабвенно, их связь нерасторжима, она существует, пока существуют они. Какая глупость! Пора уже признать: в редком мужчине живёт Ромео, зато в каждом – охотник. И не стоит романтизировать лже-Дракулу – тот донельзя тривиален, а его неугасимый интерес объясняется лишь строптивостью Гэбриэля, отказывающегося пасть к чужим ногам в прямом и переносном смысле.       Ван Хельсинг, пожалуй, и с женщинами перестал делить ложе потому, что искал забвения в постели, а подобное, как известно, лечат подобным. А уж теперь, лишившись привычного образа жизни вторично, он искал почву под ногами. Кто знает, вдруг Аполлион станет не развлечением на одну ночь, а путем в будущее? Раз уж этим путем не стал Мишель. Гэбриэль ценил отношения с другими мужчинами за возможность товарищества; отношения же с лже-Дракулой были чем-то совершенно иным: ненадежным, пугающим и, вероятно, иллюзорным. В моменты слабости Гэбриэль хотел, чтобы тот стал для него всем миром, но ведь это не более, чем нежизнеспособная идея, почерпнутая из книжек.       Интересно, существовала ли Анна? И если да, если она не подобная Дракуле фантасмагория, то был бы ли он способен ради нее оставить службу в Ордене? За последние четыреста лет Гэбриэль, глядя на жизнь обыкновенных людей, не раз и не два думал, каково это – завести семью. Мысли эти не становились мечтами, поскольку домашний очаг Ван Хельсинга всерьез не привлекал, но ведь могли у него в забытом прошлом быть сыновья или дочери? Те, о которых он знал. Отцовство как возможность продолжения себя не в биологическом смысле, но в смысле наследования опыта, знаний и прочего казалось Гэбриэлю привлекательным. Хотя, скорее всего, он бы был отвратительным отцом.       ...Только когда Аполлион его со смехом окликнул, Гэбриэль понял, что не слышал ни слова из того, что тот говорил. Впору было смутиться, но он лишь рассмеялся в ответ. Тоска по несбывшемуся внезапно утихла, будто из сердца выдернули иголку.       Не прекращая улыбаться, Ван Хельсинг сказал:       – Теперь я уверен, что мы с вами отличнейше проведем время.       Чужие глаза сверкнули, лицо порозовело. Ухмыльнувшись, Аполлион ответил:       – Вы представить себе не можете, насколько я рад.       Гэбриэль отвёл взгляд. Любого другого из его случайных любовников столь откровенные заигрывания сделали бы скучным, но Аполлиона хотелось пить, словно доброе вино. И топить в нем горести. Ван Хельсинг знал о своем таланте хоть осознанно, хоть ненамеренно очаровывать окружающих, и подобных себе не встречал. До сих пор. А ещё в Гэбриэле поднимала голову некая тьма, что-то хищное, безжалостное. Он устал быть жертвой. Аполлион предлагал ему опасную игру по неведомым правилам, но, рискуя всем, Ван Хельсинг был уверен и в том, что новый знакомый рискует не меньше. Это возбуждало.       Аполлион, как уже было замечено, обладал весьма привлекательной наружностью, но любуясь спутником во время лодочной прогулки, Габриэль предположил, что тот выглядит на десяток лет моложе своего возраста. Большинство юношей и девиц, которых Ван Хельсинг знал, по достижению совершеннолетия начинали неуклонно терять очарование, свежесть, грацию, точеность черт лица и фигуры, из обещания чуда превращаясь в заурядных мужчин и женщин. Иных спасало благородное происхождение, однако не всех; и сейчас, вглядываясь в цветущее, породистое лицо напротив, Габриэль ощутил любопытство, расцветёт его новый знакомый с годами или, напротив, увянет. Или, возмужав, поскучнеет, что не лучше. А, быть может, никто этого никогда не узнает: охотник смутно ощущал в Аполлионе некое сродство убийц, а убийцы умирают молодыми. За исключением его, Мишеля и подобных им загадочных долгожителей.       Поминутно вертя головой, Ван Хельсинг с удовольствием слушал рассказ Аполлиона о Париже и, в особенности, о предместьях, охотнику знакомых мало. Не будучи французом, Аполлион, тем не менее, знал о столице Франции поболее иных парижан. Когда нос лодки ткнулся в песчаный берег, Гэбриэль даже пожалел, что прогулка по реке оказалась столь непродолжительной. Впрочем, белевший вдалеке загородный особняк выглядел весьма привлекательно.       Продолжая беседовать, они направились к дому. Гэбриэль только сейчас заметил, что светит солнце, а потому бесснежная столичная зима кажется скорее осенью.       Словно в ответ на его мысли, Аполлион произнес:       – Здесь впервые за долгое время так солнечно… Как будто, – мягкая улыбка озарила его лицо, отразившись в глазах, – моя обитель рада такому гостю. Мечтаю показать вам, Гэбриэль, свой зимний сад. Он огромен, но вы не найдете в нем мраморных статуй и фонтанов, а помимо экзотических растений я пестую обыкновенные деревья с необыкновенной судьбой.       Примерно полчаса спустя Ван Хельсинг был представлен одному из таких деревьев. О да, именно представлен: яблоня в глубине сада определенно являлась дамой в возрасте и, верно, хранила страшные секреты.       –...Ещё говорят, – понизив голос, почти шептал охотнику на ухо хозяин, – что однажды под этой яблоней похоронили возлюбленных, убитых из ревности. И якобы с тех пор к ней в каждое новолуние слетаются ветра и рассказывают подобные истории. Болтают, что плоды этой яблони краснеют от кровавых и постыдных тайн…       Все существо Гэбриэля при последних словах объяла боль; задохнувшись, он пошатнулся и ухватился за ветку. Терзаемый будто бы сотней скорпионьих жал, Ван Хельсинг не сознавал изменений, с ним произошедших. Его затопили пробудившиеся воспоминания, погружая разум в иную реальность. Аполлион, стоявший позади, в изумлении смотрел на две пары полупрозрачных крыльев за спиной своего гостя…       Авалон давным-давно уже не тот, что прежде. Чудесные яблоневые сады его бесплодны, да и цветут лишь раз в год, в апреле. И когда весна сменяется летом, древние ветви, увы, не тяжелеют от волшебных плодов. Больше нет на Авалоне звездных ночей, наполненных запахом дымной вечности и спелых яблок. Потому-то обитатели острова так тревожны и слабы, что даже смерть брезгует ими.        Однажды, на излёте марта, в пору, когда молодое солнце беспощадно и право, как сама жизнь, в одном из садов Авалона встретились двое. Первый был высок и ладен станом, лик его был прекрасен и светел, а одежды белы. То был древний бог, известный под разными именами, одно из которых – христианский архангел Габриэль. Обыкновенно его называли Гэбриэлем. Так повелось благодаря другому гостю острова, одетому в черное, с глазами разного цвета, темными волосами и дурной репутацией. Он также был древним богом, но в те дни почти все его имена обозначали одно: источник зла. Гэбриэль, впрочем, звал его Теодором, и зло находил разве что в змеином языке последнего.       Итак, Гэбриэль стоял под одной из старых, бесплодных яблонь и, не моргая, смотрел, как Теодор надевает ему свой перстень на палец. Хотя вещица с изображением амфиптера, символа Теодора, и казалась простой на вид, именно она некогда одарила царя Соломона мудростью и могуществом.        Затем взгляды дьявола и архангела встретились – и сцепились намертво.        – Положи меня, как печать, на сердце твоё, – негромко начал Гэбриэль, все пуще и пуще благоухая лилиями и невольно проявляя за спиной прежде незримые крылья, – как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь.        – Так и есть, – отозвался сатана. – Истинная любовь даже сильней смерти, тебе ли не знать.        – Нет, – тихо молвил архангел, – я ничего не знаю о любви. Лишь о вожделении. Когда вожделеют душу или тело другого. Расскажи мне… о любви.        – Любовь, – улыбнулся уголками губ дьявол и промедлил, прежде чем продолжить, – милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.        – Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто, – подхватил Гэбриэль, улыбаясь задумчиво и светло, но, внезапно посуровев, спросил: – Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится?        – Никогда не перестает, – подтвердил Теодор, – пока стоит этот мир.        – И твоя?        – И моя. Если бы я мог сделать так, чтобы она жила, пока существую я сам, я бы сделал. Но увы, я слишком стар. Без твоей помощи мне не справиться.        Архангел рассмеялся. И поцеловал своего дьявола.        Когда их губы встретились впервые, яблоневые сады Авалона зацвели. Когда их тела, изнеможенные любовью, оторвались друг от друга, на ближайшем дереве созрел первый плод.       В голове Гэбриэля сильно зашумело. Не успев вполне осознать, кто он и где он, Ван Хельсинг лишился чувств и был в последнее мгновение подхвачен не на шутку встревоженным Аполлионом. Обнимая охотника, тот осел под его весом на траву и замер, ожидая, пока Ван Хельсинг придет в себя.       Когда это наконец случилось, Гэбриэль не мог понять, что заставило его впервые в жизни позорно упасть в обморок. Впервые в той жизни, которую помнил. Но помимо ясности ума к вигиланту вернулся волчий голод, а потому он с энтузиазмом воспринял приглашение отобедать. И, к стыду своему, блюдам уделил больше внимания, нежели беседе.       Наконец трапеза подошла к концу, а бутылка «Вина Мариани»*** опустела. Аполлион искоса посмотрел на Гэбриэля: опустив взгляд долу, охотник мял в пальцах салфетку, не решаясь встать и сделать то, ради чего прибыл сюда, как ему казалось. Аполлион не сдержал печальной улыбки. Он всегда испытывал к Гэбриэлю нежные чувства и нынче не мог позволить ему страдать лишь потому, что Воланду попала вожжа под хвост. Любопытно, что сказал бы тот, услышав нечто вроде: «Воля ваша, мессир, но слова без поступков превращаются в профанацию: нельзя, обручившись, стоять в стороне, когда твоя пара страдает, ведь вы – одно, если все взаправду». В давние времена, впрочем, Воланд без колебаний вытаскивал свою пассию из любых передряг, хотя у него даже надежды на взаимность тогда не было. Что же случилось? Разлюбил? Похоже на то. Что ж, свято место пусто не бывает, как говорят люди.       Поцелуй не был внезапным, но он оказался совершенно головокружительным. Утолив голод, гость Аполлиона взалкал любви. Но, хотя хозяин дома именно с целью подарить ее Гэбриэлю устроил их якобы случайную встречу, был он непорочен. Знаю, читателю сложно поверить в подобное, однако это правда. Аполлиона пугала и в то же время сводила с ума чужая страсть. Собственное тело, прежде лишённое потребностей такого рода, сейчас будто горело в огне. И он не стал противиться ни силе своих желаний, ни их безграничности.       С первым стоном, слетевшим с припухших губ хозяина дома, черные ирисы в вазе на столе вспыхнули и осыпались пеплом.