Лилия для дьявола

Любовь до боли, смерть моя живая, жду весточки – и дни подобны годам. Забыв себя, стою под небосводом, забыть тебя пугаясь и желая. ...Но за тебя шел бой когтей и лилий, звериных смут и неги голубиной, я выстрадал тебя, и вскрыты жилы. Ф. Г. Лорка

             Гэбриэль вернулся в Париж в начале одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года, в связи с первым и единственным за время службы ранением. Загорелый до черноты и заросший до глаз, в запыленной форме знаменитого Легиона и полностью разочарованный в жизни – то, что не смогла с ним сделать почти четырехсотлетняя жизнь рыцаря Ордена, сделали колониальные войны за пять лет. Денег, впрочем, пока хватало на дешёвую выпивку и скромное жилье в квартале Монпарнас, куда он никого не водил.       Однажды, взяв в руки драконье кольцо, которое последние пять лет носил на себе зашитым в одежду, Гэбриэль понял, что теперь оно лучше всего садится на безымянный палец левой руки. Экс-вигилант давно лишился уверенности, что ранее перстень принадлежал тому, кто стал для него неизбывной болезненной грезой. Он не знал, считать ли неизвестного убийцей, а вот на собственных руках теперь человеческой крови предостаточно. У Гэбриэля внезапно возникло предчувствие, что вскоре наконец что-то произойдет. Ощутив это предчувствие, он стал его подогревать и растить в своей душе, опасаясь, чтобы оно его не покинуло.       Так прошло шесть дней. Вечером седьмого, переступая порог «Клозери-де-Лила», Гэбриэль пообещал себе, что если за ночь ничего в его безрадостном существовании не изменится, утром он пойдет в местную прецепторию, и будь, что будет. Если, конечно, бывший охотник еще представляет для Ордена какой-то интерес.       Под «ничего не изменится» он не смел подразумевать ту, обещанную в далёком, знойном Байресе встречу, нет. Сыгравший роль Дракулы незнакомец его, конечно, давно забыл – что ему до бродяги и солдата? Интересно, он всё-таки монстр или нет? Как можно выжить, если тебе клыками порвали глотку? Или для демона подобное – обычное дело? Вопросов такого рода было немеряно, и казалось проще признать свое временное помешательство. Слететь с катушек было не так унизительно, как влететь на всем ходу в такого загадочного засранца, что сколько голову не ломай – не найдешь концов. Влететь и разбиться; понять это только тогда, когда он стал в изматывающих снах собирать тебя по осколкам. Гэбриэль до сих пор ощущал себя не целым, а склеенным. Конечно, проза жизни его изрядно потрепала, вытравив последние иллюзии (кто мог знать, что они оставались!), но дело не только в этом. Часто, почти каждую ночь, в армии, он вспоминал то, чего не было, и грезил о том, что могло бы быть. Ласкал себя иногда, незатейливо и быстро. После блеклой разрядки вместо облегчения приходила пустота. Он даже не знал, кого хочет так сильно, за чьим призраком так исступленно гонится. Временами, глядя на свою жизнь со стороны, Гэбриэль не верил, что она принадлежит ему, что он мог потерять ее вкус. Что он мог всерьез задумываться о вариантах развития событий в Трансильвании, отличных от того, который случился. Тем более, подобные размышления потеряли смысл после Инсбрука и превратились, прямо скажем, в мелодраму и чувственные фантазии. А думать стоило о том, что он стал жертвой некой интриги. Раньше сам этот факт встряхнул бы Гэбриэля, сподвигнул перевернуть вверх тормашками и Орден, и весь мир впридачу. А сейчас он ждал непонятно чего. То есть понятно, конечно, – перемен. Дьявола не существует, как и Бога, иначе первый не упустил бы шанса разжиться ещё одной душой, а последний проявил бы милосердие. Или, лучше, вспомнил бы, что должен Гэбриэлю. Впрочем, Ван Хельсинг за верную службу желал того рода награду, хотеть которую, по меньшей мере, неприлично. Все равно что попросить Джинетта оплатить ночь в публичном доме.       При мысли о ворчуне-кардинале бывший рыцарь слабо улыбнулся: как же давно это было – Джинетт, Орден, охота… Карл. Любопытно, как там монах? Наверное, изобрел уйму всякой всячины за это время. Жаль, что им не довелось попрощаться. Как и с Мишелем. И что Ману-Эммануэль, скорее всего, был сном. Бог-солнце, подумать только! С которым он был знаком в прошлом и который вывел его из владений Смерти-Абаддона. До такого попробуй ещё допиться. Кстати, насчет выпивки...       – Гарсон! Мне – перно!       ...Из пола кафе росли цветы – роскошные багряные лилии. Засмотревшись на них, Ван Хельсинг не заметил, как на соседний табурет кто-то опустился, а потому вздрогнул, услышав знакомый голос. Однако головы не повернул, боясь убедиться, что голос этот бесплотен.       – Любопытно, что ты видишь не белые, а красные лилии… Впрочем, согласно легенде, красная лилия некогда была белой, а цвет поменяла в ночь перед крестным страданием Христа. Когда Он проходил по Гефсиманскому саду, то в знак сострадания и печали перед Ним склонили головы все цветы, кроме лилии, которая хотела, чтобы Он насладился ее красотой. Но когда взор Спасителя упал на нее, то румянец стыда за свою гордость в сравнении с Его смирением разлился по ее лепесткам и остался навсегда. Вот почему красные лилии никогда не стоят с поднятыми головками и к ночи всегда смыкают свои лепестки. Хотя, – в голосе знакомого незнакомца послышалась улыбка, – твои лилии все так же бесстыдно горды.       Наконец Габриэль решился оторвать взгляд от цветов. Всего лишь в шаге от него сидел блондин из Байреса, в Трансильвании выдававший себя за графа-вампира Дракулу. Шесть лет Ван Хельсинг не видел его (если тот действительно существовал, в чем Гэбриэль уже сомневался) ни во плоти, ни в виде призрака или сна, да и рыжая вампирша Гелла будто бы в преисподнюю провалилась. Нынче ночью старый враг и любовник был одет во фрачный наряд, словно сбежал на Монпарнас прямиком с бала.       Чудное видение вопросительно подняло брови:       – Могу предположить, что кажусь тебе плодом воображения, сродни этим прекрасным цветам? О нет, я совершенно реален. Реальнее самой реальности, если позволишь. И твоя третья стадия опьянения это подтверждает.       – Какая третья стадия опьянения? – глупо повторил Ван Хельсинг, сбитый с толку.       – Ах, mon cher, неужели ты не имел приятности быть знакомым с мсье Уайльдом? Его, к слову, вскоре освободят из тюрьмы, и он тотчас отплывет во Францию, так что судьба предоставляет вам второй шанс свести знакомство. Хотя, полагаю, вы ничему друг друга не способны научить: Уайльду лишь предстоит понять, что из-за своих прекраснодушия и наивности он погубил себя и свою семью, сыграв роль пешки в сваре знатных ничтожеств и уготовив себе непосильные испытания, а ты давно устал от правды жизни, но, надеюсь, не утратил ее вкус.       «Вкус моей жизни – в тебе», – промелькнуло в мыслях Гэбриэля. И весь ужас для экс-вигиланта заключался в том, что это было чистой правдой: в последнее время Ван Хельсинга тошнило от жизни, когда он бывал трезв, и лишь присутствие рядом этого… монстра вмиг вернуло бытию краски.       Его собеседник продолжал:       – Так вот, по мнению ирландского остроумца, опьянение от абсента имеет три стадии. После первого стакана вы видите вещи такими, какими вам хочется, чтобы они были. После второго вы видите их такими, какими они и не были. Наконец, после третьего вы видите их такими, какие они на самом деле, и это очень страшно.       – Ты надо мной издеваешься, – с каким-то странным удовлетворением заключил Гэбриэль. «И мне даже нравится», – подумал он.       – Я? – переспросил собеседник. – Над тобой? Как бы я посмел?       Ван Хельсинг беззвучно рассмеялся. Сверкнув глазами, собеседник потянулся к несуществующим лилиям и, сорвав одну, заткнул ее за ухо Гэбриэлю, который и не подумал этому воспрепятствовать.       – Ты порядочно постарел за последние шесть лет, Гэбриэль. И дело отнюдь не в пугающем количестве алкоголя. Жаль, что я не мог устроить нашу встречу раньше. Впрочем, неважно. Спрашивай.       – Ты и впрямь реален? Ты… жив?       – Живее всех живых, как я уже сказал. Могу предоставить доказательства, но позже. Ты теряешь хватку, Ван Хельсинг. Сперва стоило спросить, кто я. Или хотя бы о цвете волос. И думать об оружии, а не о том, о чем…       – Кто бы говорил...       – Вот, уже лучше. Итак, убил ли ты меня в Трансильвании? Нет.       – Да уж догадываюсь, – хмыкнул Ван Хельсинг. – Мне известно, что ты не Влад Дракула. Я видел его прижизненный портрет в замке Амбрас, что в Инсбруке. Даже с учётом парика и грима вы будете отличаться. Кто ты? Немец?       Помедлив, визави подтвердил:       – Да, немец… Родился я столетием позже Дракулы, в ландграфстве Гессен… Рудольф фон унд цу Франкенштейн, к твоим услугам, – криво усмехаясь, он склонил голову. И, не дождавшись от Ван Хельсинга никакой реакции на свои откровения, кроме напряжённого взгляда, продолжил: – Видишь ли, мой дорогой Гэбриэль, всей этой истории в Трансильвании не было вовсе. Тебе показали якобы портрет Дракулы с моей внешностью, а потом… загипнотизировали. Ваш жулик-магистр постарался… В надежде, что в состоянии транса ты выдашь ему свои тайны, Мондегу принудил тебя вспомина-ать, представля-ать… Вот только ты, к счастью, придумал историю в стиле своих любимых романов, не более того. Мне чрезвычайно понравилась цыганская принцесса Анна, – заметил Франкенштейн, лукаво блестя глазами. – Да будет тебе известно, господин любитель амазонок, что цыганка, дабы не оскверниться, никогда не наденет штаны и не поднимется на второй этаж, но это мелочи, как и серьги Дракулы, по сравнению с фантазией, что отец валашского господаря мог быть предком цыганского короля. А ещё образ принцессы Анны Валериус прекрасен тем, что под ним, вне сомнения, сокрыта древняя богиня Астарта, которую шумеры называли Инанной, а ее храм – Э-анной, «домом звезды». Неслучайно бальные серьги мнимой Анны ты вообразил в виде звёзд и одел богиню любви и войны в красное. К слову, – Франкенштейн хохотнул, – горе-экспериментаторы так и не поняли, кого и к кому ты ревновал. Какая прелесть!       Выслушав немца, Гэбриэль возразил:       – Не сходится.       – Что именно?       – Если Анна – богиня, то и мы с тобой должны быть божествами.       – Ты был богом, и довольно могущественным, – мечтательным тоном поведал Рудольф Франкенштейн (как читатель уже догадался, он был никем иным, как очередной маской Теодора Воланда), – прежде, чем стать чрезвычайным и полномочным посланником Яхве. Но сейчас не об этом, подробности потом вспомнишь, самостоятельно.       – А как же твое обещание освежить мои воспоминания? – криво улыбнулся Гэбриэль. И тут же поправился: – Ах да, и это я тоже выдумал… Скажи хотя бы, что за особенная история нас связала в прошлом? Была она вообще? Надеюсь, я тебя не убил или что-то в этом роде?       – О нет, как считается, князь-епископ Шпейера Рудольф фон унд цу Франкенштейн умер естественной смертью. Незадолго до этого, впрочем, сойдя с ума, но не по твоей вине. От тебя я потерял голову, – Ван Хельсинг при этих словах вспыхнул, – гораздо раньше. И, предупреждая очередной вопрос – расстались мы в силу обстоятельств. Можно сказать, – несколько туманно объяснил мнимый немец, – шекспировских.       – «Расстались?» Мы, что же…       – Да, были любовниками. Ты не был мне верен, забыв о нас, но я, разумеется, тебя не виню.       Спертый, пахнущий алкоголем и сигаретами воздух кафе вдруг напомнил Гэбриэлю о том вечере в Буэнос-Айресе. Казалось, что он был тысячу лет назад… Хотелось выйти на улицу, вдохнуть ночную свежесть. Хотелось, чтобы хоть Дракула, хоть Франкенштейн, хоть сам дьявол впрямь оказался реальным. Хотелось насладиться этой реальностью, а после – будь что будет. Адские муки Гэбриэля не пугали. Тем более, получалось, что он имеет привилегии в преисподней…       Тем временем Франкенштейн будто бы из воздуха извлёк толстую стопку исписанных мелким почерком листов. Присмотревшись, Гэбриэль увидел на верхнем надпись по-английски, могущую считаться названием романа – «Dracula».       – Это рукопись романа одного ирландца о небезызвестном тебе графе-вампире, – подтвердил, тонко улыбнувшись, немец. – Не удивлюсь, если со временем поползут слухи, что именно Уайльд вдохновил автора на образ графа Дракулы… Но, если хочешь знать мое мнение, идеи носились в воздухе. Для нас любопытней то, что прототипом профессора Абрахама Ван Хельсинга определенно является венгерский востоковед еврейского происхождения Армин Вамбери, однако мистер Стокер поддался соблазну использовать для профессора собственное имя, а фамилию он, очевидно, взял с плакатов «Разыскивается Ван Хельсинг». Забавно… У Ле Фаню предок охотника на чудовищ любил графиню-вампиршу Кармиллу, когда та ещё была жива; ты, истребитель чудовищ, придумал историю отношений с графом Дракулой; у Дракулы Стокера – аналогичная связь с главной героиней… Почитай, тебе понравится. Издадут роман недели через две-три, под совершенно ужасной жёлтой обложкой. Я бы с удовольствием одолжил тебе рукопись, но, боюсь, писатель ее хватится. И прости мою дерзость, но, полагаю, вся эта вампирская роковая романтика в литературе родилась благодаря именно тебе. Твоих нечеловеческих сил хватает, чтобы временами слишком громко думать.       Лацкан фрака собеседника украшала небольшая брошь в виде резной костяной розы с полупрозрачными, будто живыми, лепестками. Глядя на нее, как заворожённый, Гэбриэль смутно припоминал, что лучшие резчики по слоновой кости обретаются в немецком городе Эрбах. А розы, эти посвященные страстной любви цветы, в средневековой христианской Европе стали символом Богородицы, потеснив библейские лилии, в свою очередь, превратившиеся в знак монаршей власти. Потому Ван Хельсинг допустил, что Франкенштейн в действительности являлся тем, кем назвал себя – бывшим князем-епископом Священной Римской империи немецкой нации, и пытливый ум немца сделал его чернокнижником сродни Герберту Аврилакскому и доктору Фаусту.       Помолчав, Гэбриэль спросил:       – Ты веришь в Бога? Или... в дьявола?       – Я верю в себя. И в тебя, хотя это и бывает нелегко, – мягко уверил предполагаемый чернокнижник, а после предложил: – Предлагаю отправиться туда, где мы сможем остаться наедине.       – Согласен.       Возница показался Ван Хельсингу знакомым, но Гэбриэль не стал присматриваться. Садясь то ли в фиакр, то ли в частный экипаж, он ощущал, как некая непреодолимая сила влечет его за собой. И это было прекрасно, именно этого он ждал всю последнюю неделю. Экипаж тронулся, а Франкенштейн привлек его к себе и целовал так пряно, что с губ Ван Хельсинга слетела невнятная просьба, стоило немцу оторваться от экс-вигиланта.       – Спусти штаны и сядь мне… на колени, Гэбриэль, – взял быка за рога тот.       Поскольку у Ван Хельсинга не осталось сил, чтобы язвить, дрожащими пальцами он справился с пуговицами на ширинке, после чего застыл.       – Смелее, cheri, – охрипшим голосом подбодрил Рудольф и уверил: – Больно не будет.       Облизав губы, Ван Хельсинг приподнялся – так, чтобы влажная от естественной смазки головка члена любовника ткнулась ему в задний проход. Экипаж тряхнуло, Гэбриэль ахнул, когда все свершилось, но ожидаемых болезненных ощущений, действительно, не последовало. Точнее, в малой мере они присутствовали, но Ван Хельсингу скорее доставили удовольствие. Колдовство, не иначе.       Упёршись возлюбленному в колени, Гэбриэль перевел дух. Ему смутно припоминался какой-то лес, и замок, и спальня, и ненасытная похотливая тьма, и соленый привкус крови во рту.       Экипаж тряхнуло вновь. Ван Хельсинг охнул, чувствуя, как мужское достоинство Франкенштейна движется внутри, а руки Рудольфа крепко обнимают его.       – Может… ты никакой… не колдун, а… а сам дьявол? – выдохнул риторический вопрос Гэбриэль и уже самостоятельно приподнялся, чтобы затем опуститься вниз. А после – вновь, раз за разом, окончательно теряя возможность соображать. Медленно, но верно погружаясь в некий туман, где безраздельно царит вожделение. Где укусы в шею кажутся сладостными, а сказанные на ухо шепотом скабрезности на латыни – волнующими…       Кончил Гэбриэль молча, закусив губу, но любовник, бурно в него изливаясь, не молчал, что послало волну дрожи по телу Ван Хельсинга.       – Мы почти приехали, но времени хватит, чтобы привести себя в порядок, – сказал совратитель Гэбриэля.       Стоило, натянув штаны, занять сидение напротив любовника, как между ягодиц начало саднить. Гэбриэль невольно поморщился, и Рудольф, приглаживая растрепавшиеся волосы, со значением ухмыльнулся.       – Когда разделим ложе, гостеприимство проявлю я, и неоднократно, – пообещал он и уже тише прибавил: – Знаю, ты хранил мне верность все эти годы, и это… поразительно.       Гэбриэль смущенно опустил взгляд, хотя лишь неверный лунный свет и отблески редких фонарей нарушали интимность их укрытия. У него ещё жгло истерзанную шею, и ему хотелось всего, что таинственный возлюбленный соблаговолит позволить и что он сам дерзнет попросить. Гэбриэль не спросил, грел ли кто-то постель князя эти шесть лет. Не хотел знать.       Полуулыбка немца послышалась в тоне его голоса, когда он заявил:       – Тебя все вожделеют, ты же хочешь меня столь сильно, что сложно поверить в это…       – Возможно, таков мой коварный план – залюбить тебя до смерти? – поддел спутника Ван Хельсинг.       Тот лишь коротко рассмеялся в ответ.       Окрестности Венсенского замка, о котором Гэбриэль, разумеется, слышал, но видел впервые, как и знаменитый парк, ему не запомнились, но заметив капеллу, Ван Хельсинг будто бы очнулся – и осознал, с кем собирается провести ночь. Обмирая, бывший охотник на чудовищ взял своего монстра за руку и молча потянул ко входу в храм. Это была однонефная капелла необычных пропорций в стиле французской пламенеющей готики. Высокое, узкое здание украшали стройные башенки, пинакли и скульптуры. Над входной стрельчатой аркой было прорезано большое окно-роза – губы Гэбриэля дрогнули в невольной улыбке, стоило ему увидеть эту розу.       Франкенштейн упираться не стал и поднялся по ведущим к тяжелой входной двери ступеням, однако на пороге капеллы полюбопытствовал:       – Радость моя, ты наконец решил повести меня к алтарю?       – Что-то вроде того, – отозвался Гэбриэль, распахивая перед спутником дверь. – Прошу.       Любовник совершенно спокойно прошёлся по капелле, освещенной множеством свечей, оглядывая ее внутреннее убранство, хотя, вероятно, не впервые был в Венсене, в отличие от Гэбриэля. Посмотреть было действительно на что: эта капелла не зря считалась младшей сестрой одноименной часовни Сен-Шапель в Париже, до революции славившейся своими витражами. Жаль, требовался солнечный свет, чтобы оценить здешние.       Когда Ван Хельсинг оказался рядом с любовником, удивленный и обрадованный тем, что ничего катастрофического не происходит, тот вопросительно поднял бровь.       – Чернокнижник не смог бы вступить на освященную землю, – помявшись, наконец объяснился Гэбриэль.       – И ты решил это проверить? Или отправить меня в ад, уже наяву? – не без иронии осведомился Рудольф. – Знаешь, ангел мой, ты всегда был так очаровательно жесток. Я даже рад, что в этом ты не изменился – есть надежда, что не изменился и в другом.       Обхватив лицо смутившегося Ван Хельсинга ладонями, Франкенштейн неторопливо начал покрывать его поцелуями, от которых кругом шла голова. Гэбриэль осознал, что не хочет и не может этому противиться, и, стоило их губам встретится, скользнул языком в заманчивый рот, хотя целоваться в церкви, да ещё столь сладко, бывшему рыцарю Святого Ордена казалось кощунством.       Из часовни они вышли с колотящимися сердцами, но если Гэбриэль с трудом вспоминал, в какой стороне вход в замок, то его любовник нашел в себе силы довести их обоих до донжона. Когда-то очень давно в этой внушительной башне располагались королевские покои, однако с тех пор многое изменилось. Впрочем, Ван Хельсинг не заподозрил подвоха, очутившись в средневековой спальне – он не бывал здесь раньше и не слышал, что монаршая опочивальня Венсена не сохранилась до наших дней.       Опершись рукой об украшенную гобеленом стену, чародей встретился с Гэбриэлем взглядом и вдруг будто бы нехотя произнес:       – Прости меня. За то, что я сделал и ещё сделаю.       – За кошмары? – догадался Гэбриэль.       – И за них тоже. Я… я приговорил себя к тебе, обрёк себя на вечные чувства к тебе. Когда-то давно.       Ван Хельсингу не верилось, что подобное возможно, однако он не стал говорить этого. Спросил другое:       – У тебя был выбор?       – Да. Был. Переплетение наших судеб предопределено, но я решал, каким именно это переплетение станет. Для меня. А каким оно станет для тебя – для нас, – слова, казалось, давались ему с трудом, – должен решить ты. Впрочем, ты всегда бежал от любви… к кому-то одному. И надолго.       – Я уже ничего не понимаю, – признался Гэбриэль. – И, говоря по правде, прямо сейчас не хочу понимать. Я хочу тебя.       Немец прикрыл веки. Гэбриэль обратил внимание, что у него были хоть и светлые, но очень густые ресницы.       – Я… я знаю, ты правда этого хочешь. Как и я. Но ты ждёшь боли после любви. Забавно… когда-то страстью называли страдание. Так вот. Боли не будет. Повторюсь: я твой и всегда, действительно всегда, буду твоим. – Он взглянул на Гэбриэля в упор, и Ван Хельсинг вздрогнул от стали этого взгляда, и, в то же время, от его уязвимости, и нежности, и преданности, и вселенской мощи, брошенной к его ногам. – Мне неведомо, что ты решишь, останешься ли ты со мной, но, помимо романтики, нас связало союзничество. Мы, мой ангел, – единомышленники, ягоды одного поля.       Наш герой издал неопределенный звук, после чего потянулся к магу, князю, немцу или черт его знает кому на самом деле – словом, Рудольфу Франкенштейну.       Целуя его, Гэбриэль дрожал всем телом. Он откуда-то знал, что ему сказали правду. И все же сердце болело, глаза жгло от непролитых слез, а изнутри поднималась злость воина, неспособного выиграть в этой битве. Хотя нет, не злость: он был попросту растерян. А ещё – дико возбужден. Он чувствовал себя малолеткой из какого-то Итона, по уши влюбленным в преподавателя: порочно, горячо и гибельно. Гибельно, ибо бесперспективно: ваша связь расцветёт и увянет, у него каждый год – новые острые скулы, и нежные губы, и восхищенный взгляд влажных глаз. И в то же время Гэбриэль ощущал, что ему дана власть. Его вожделели и любили. Так отчего же так больно, отчего же тянет оттолкнуть, сбежать, напиться и ввергнуть все сущее в геенну огненную?       Заперев в себе сомнения и горечь, Гэбриэль отчаянно сцеловывал вкус табака с чужих губ, обводил языком их резкий и хмельной контур. И слышал в ответ шепот: «Звезда моя…» И сходил с ума, и было уже решительно все равно, кто его любовник на самом деле и чем вся эта история закончится. Ван Хельсинг плохо запомнил, как они добрались до кровати, но прикосновение прохладной шелковой простыни к обнаженной спине так живо воскресило в памяти то ли грезу, то ли явь в отеле «La Tour d'Argent», что Гэбриэль только резко вдохнул – и без лишних слов обхватил любовника ногами. Ответ на его безмолвную просьбу последовал незамедлительно.       Гэбриэль приоткрывал рот, и все же глухие стоны то и дело срывались с его искусанных губ. Бесчисленное количество раз он отдавался тому, кто назвался Рудольфом, но этой ночью происходящее выглядело реальнее самой реальности. Не сон. Определенно не сон. Хотя Ван Хельсинг и предавался содомскому греху с инфернальным существом, схожим с инкубом... Телесные запахи, исходящие от партнера, были приятны, будто бы сглажены; сквозь них пробивалась престранная, но на редкость заманчивая смесь из ароматов табака, кофе, кожаной сбруи, железа (так пахнет оружие и кровь, которую оно проливает), морской соли, пепла, земли, серы, а ещё – масла дамасских роз и восточного благовония, название которого изгладилось из памяти.       Когда настала передышка в их любовном сражении и мнимый Рудольф Франкенштейн лежал, укрывая Гэбриэля Ван Хельсинга своим телом, он сказал:       – Как же давно я мечтал об этом…       – О чем именно? – не понял Гэбриэль.       – Будешь смеяться. Вечность назад я смотрел, как ты, весь такой мужественный и непорочный, плещешься среди волн… Ты плавал, а я прятался неподалеку и смотрел на твои морские купания. Ты тогда носил бороду. Позже сбрил.       – К сожалению? – приподнял бровь Ван Хельсинг, и подумал, что это запредельный разврат: лежа под любовником, насмешливо вздергивать бровь, выслушивая его эротические воспоминания о себе самом.       – Именно. В позднейшие времена ты иногда носил бороду, однако чаще в виде иллюзии, и это уже было не то. Правда я…       – ...все равно засматривался на иллюзию, – перебил Гэбриэль, возбуждаясь.       – Да, – не стал отрицать чародей и скатился с Ван Хельсинга. Его голос дал оттяжку в хрип, когда он велел: – Ляг лицом вниз.       Исполняя пожелание, Гэбриэль усмехнулся.       – Ты, что же, сегодня надышался аромата цветущих каштанов? Говорят, он, м-м, способствует*.       Хмыкнув, Франкенштейн склонился над Ван Хельсингом, а затем впился болезненным поцелуем в его спину чуть ниже левой лопатки. Когда вся спина Гэбриэля покрылась засосами, он, вывернувшись из-под любовника, опрокинул его навзничь и вжал в постель своим телом.       На лице Рудольфа, наделенном того рода красотой, которую обеспечивает родовитое происхождение, а не благообразность, причудливо играли тени. Он искушающе улыбался. «Если ты чернокнижник – нет, демон! – то почему освященная земля не жжет тебе подошвы ног, как горел в руках твоего Дракулы крест?» – подумал Гэбриэль. И, шепнув: «Ты сводишь меня с ума», принялся целовать возлюбленного так, что вскоре тот застонал, полностью сдаваясь на милость победителя.       …Свечи в опочивальне догорали. Опершись на локоть, Ван Хельсинг перевел взгляд со старинного камина на Франкенштейна. И увидел, что тот изменился: черты лица стали резче, тело сильнее, брови и волосы вновь потемнели, а последние ещё и отросли, и теперь разметались по подушке. Губы Гэбриэля будто сами собой разомкнулись, и он прошептал имя, все ещё ничего для него не значащее:       – Теодор…       Возлюбленный открыл глаза – один отливал зеленью сонного лесного пруда, во втором, пустом и черном, будто застыли тени – и, страдальчески поморщившись, велел: «Ищи разгадку на картине «Мадонна ди Фолиньо»**, после чего исчез, оставив на постели вместо себя странную карту и мешочек, наполненный зелеными кофейными зернами. Какое-то время Гэбриэль в оцепенении смотрел на то место, где ещё оставалась вмятина от тела любовника. Затем бездумно протянул руку к карте, а поднеся ее к глазам, заметил, что та схожа с игральной, но не совсем. Помимо изображения забавного зелёного персонажа с рогами, крыльями, хвостом и когтистыми лапами вместо ног, больше похожего на комедианта в костюме демона, чем на исчадие ада, ее украшали номер четырнадцать, а также надписи Le Diable, Force Majeure и Force Mineure***.       Спустя примерно четверть часа, пошатываясь, как пьяный (и будучи на редкость трезвым), Гэбриэль брел по доскам подвесного моста. Он внезапно вспомнил, что пахло от возлюбленного маслом дерева, которое называют райским, хотя получаемое из его древесины благовоние – итог болезни, в Эдеме, очевидно, невозможной. Больные деревья начинают выделять защитную смолу, которая накапливается в пораженных областях. Спустя годы древесина становится очень твердой и приобретает почти черный цвет. Какая ирония – обрести новое совершенно бесполезное знание! Хотя оно было приобретено Гэбриэлем не в прошлой жизни, а уже во время службы Ордену. Выполняя миссию в Индии, Ван Хельсинг поинтересовался, из чего состоит ритуальный фимиам, дымно-бальзамический теплый аромат которого пришелся ему по душе. Как оказалось, библейское алойное дерево из своей боли создаёт прекрасное точно так же, как устрицы создают жемчуг. А вот он, раненый, судя по трансильванской истории, был способен лишь причинять боль другим. И какое облегчение, что эти другие существовали лишь в его воображении. За исключением Дракулы, то бишь Франкенштейна. Или Теодора? Может, он попросту Рудольф Теодор? Это бы все объяснило. И при чем здесь карта под названием «Дьявол»? Немец всё-таки чернокнижник? А не все ли маги – чернокнижники? С точки зрения Церкви – все. Но, заключив договор с дьяволом, колдун вряд ли вошёл бы в храм...       За крепостной стеной напротив часовни храпел вороной жеребец, нетерпеливо вздрагивал, взрывал фонтаном землю. Гэбриэлю показалось, что он, подобно зернам и карте, нарочно оставлен загадочным Рудольфом-Теодором, хотя этого, конечно, не могло быть. Приближаясь, Ван Хельсинг видел, что конь успокаивается, а потому без опаски взобрался в седло.       Вскоре Гэбриэлю пришлось убедиться в своенравности жеребца. Или же – феноменальной разумности. Доставив охотника к любимому им кафе «Клозери-де-Лила», тот остановился как вкопанный. Спешившись, Ван Хельсинг даже не удивился, когда конь, коротко заржав, поскакал прочь. Покачав головой, Гэбриэль оглянулся – и приметил свободный столик на улице. Заняв который, он уж было по привычке хотел крикнуть: «Гарсон! Мне – перно!» – но передумал и велел принести кофе. Черный, крепкий, без сахара и сливок. Гэбриэль никогда не пил такой прежде, но его предпочитал хозяин коня, и это была достаточно веская причина, чтобы изменить своим вкусам.       Делая первый, самый горький и лучший глоток, Ван Хельсинг подумал, что в Писании ничего не сказано о яблоке. Яблоко – удобная инсинуация. Древо познания было кофейным****.       «Мадонна ди Фолиньо», насколько он знал, теперь находится в покоях папы, куда получить доступ не так-то просто. Впрочем, Гэбриэль прекрасно помнил эту картину: в центре Мадонна с младенцем Иисусом на руках, парящая в воздухе в окружении ангелочков и облаков, внизу – святые, ангел и люди, внимающие ее явлению, а позади, у самого горизонта – Фолиньо, итальянский городок, над которым по небу тянется огненный след аэролита. Именно в честь спасения от этого небесного бедствия и была заказана картина. Заказал ее папский камерленго, чье имя Гэбриэль запамятовал.       Благодаря выпитому кофе мысли экс-вигиланта прояснились, и он сообразил, что следует сделать. Подозвав мальчика, Ван Хельсинг вручил ему мешочек подаренных любовником зёрен и за особую плату попросил приготовить из них напиток. Но вскоре, явственно ощутив, как свежеет воздух, Гэбриэль понял, что сейчас будет ливень и, вернувшись внутрь кофейни, занял место у окна.       В то же время в Венсенском лесу Теодор Воланд вскочил в седло, свистнул, и знакомый читателю демонический конь взвился ввысь, ломая ветви сосен, и вонзился в низкую черную тучу. Над одноименным замком раскатисто прогремел гром; оземь упали первые капли. Однако дьявол уже летел над Парижем на запад. Город заливала темнота, над летящим всадником вспыхивали молнии. Потом крыши сменились зеленью Булонского леса и тогда только хлынул дождь, превращая Воланда в огромный пузырь в воде.       За окнами «Клозери-де-Лила» уже вовсю бушевала гроза, когда перед Гэбриэлем поставили маленькую чашечку с дымящимся кофе. Вкус напитка был неземным и потому не поддающимся описанию словами. Но вскоре Гэбриэль уже не чувствовал его: рыцаря, а точнее сказать, архангела, затопили воспоминания. Яркие и больные, словно лишь вчера Микаэль увидел его, щедро расцвеченного отметинами страсти, в смятой постели, с драконьим перстнем на пальце. Дело было в осажденном французами Фолиньо, где они с Тео застряли под видом трусоватого дворянина и миролюбивого аббата (а все старый дурак Сиджизмондо деи Конти – насмерть перепуганный, он так надоел молитвами Микаэлю, что архангел-мечник явился и, само собой, сразу же ощутил, кто именно пользуется гостеприимством папского камерленго). Вспомнилось, как они с Микаэлем сцепились; как сыпался на Фолиньо, Крему и окрестности аэролитный дождь; как Микаэль, сокрушив противника, зашвырнул его в Рим. И в вечном городе Гэбриэль, воплощенный, израненный, доковылял до строящейся тогда базилики святого Петра, а спустя неделю придя в себя, назвался Ван Хельсингом, в честь каменщика Рутгера Ван Хельсинга, буквально споткнувшегося о бесчувственное тело. Вскоре после этого Браманте умер, и собор поручили Рафаэлю, с которым новоиспеченный рыцарь Святого Ордена крепко сдружился. Кто бы мог подумать, что разгадка прошлого Гэбриэля была так близка! Но почему Теодор не явился раньше? Почему покинул его, зная, что так будет? Или дело именно в этом знании – и в знании вероятностей грядущего?       Гэбриэль бросил взгляд на левую руку и вздрогнул. Перстень-печатка с амфиптером в незапамятные времена принадлежал Теодору и вместе со вселенскими силами был им спьяну подарена божеству, которым Гэбриэль тогда являлся. Позже это божество благоволило царю Соломону, в знак чего тот получил легендарный перстень – и сделал его ещё более легендарным. После смерти царя артефакт достался тогда ещё не верховному богу Яхве и неизвестно, когда и как Теодор вернул свое имущество. Но в марте одна тысяча пятьсот седьмого года, в дни, соответствующие древнему празднику Акиту, крылатый змей поселился на безымянном пальце левой руки Гэбриэля. Теперь Гэбриэль понимал, что перстень хранил его, как хранил бы сам Теодор. А Гэбриэль, находясь под властью ватиканского морока, боялся лишиться этого свидетельства их союза, даже не помня о нем. И этот страх говорил устами мнимого (хотя почему мнимого? – книжного) графа-вампира: верни мне мое кольцо.       «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою, – вполголоса произнес Гэбриэль слова, которые сам же и сочинил когда-то, вдохновившись более старыми и откровенными свадебными текстами, – ибо крепка, как смерть… Крепка, как смерть». Слово «любовь» не шло ему на язык, поскольку любовь эта была к тому, о ком он всегда тосковал, как тоскует пустой кувшин по хмельному вину – и отчаянно стыдился этой неизбывной тоски. Казался себе глупым, жалким и слабым, испытывая чувства к древнейшему богу, создателю мира, властителю судеб. Многократно низвергнутому с трона, не единожды опороченному и при этом, надо отдать ему должное, всегда уверенно шагающему в будущее. Однако вернуть перстень Гэбриэлю не пришло в голову даже при том, что он забыл, символом чего тот является.       Вспомнив близость с Карлом и Абаддоном, Гэбриэль вздохнул. Если их с Тео расставание после прошлогодней встречи было наказанием, то он его заслужил, равно как и испытание. Но что же нужно сделать, чтобы они встретились вновь и поскорее? Трансильванская история и впрямь была шита белыми нитками, сколько времени потеряно попусту…       Многие говорили, что он непостоянен в любви. А правда была в том, что никого, кроме Теодора, он не любил. Вне сомнений, они были предвечной парой, однако Теодор – тогда бог-вседержитель – в начале времён заставил Гэбриэля забыть об этом, чтобы дать ему свободу, как некогда дал ее людям. Но свобода обернулась горьким одиночеством, бессмысленными связями и не лучшей репутацией среди богов и людей.       «Положи меня, как печать, на сердце твое, ибо крепка, как смерть, любовь, – наконец твердо произнес Гэбриэль, а после прибавил: – Гэбриэль Ван Хельсинг, для тебя есть работа: убить чудовище в самом себе, имя которому – страх». Теперь он был уверен, что следует начать именно с этого. А ещё – Теодор и впрямь ради него сбежал с бала – бала в Вальпургиеву ночь, отчего-то свитой сатаны считавшуюся ночью его рождения. И Гэбриэль задолжал своему дьяволу подарок.