Лилия для дьявола

Вы столь забывчивы, сколь незабвенны. – Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! – Сказать еще? – Златого утра краше! Сказать еще? – Один во всей вселенной! Самой Любви младой военнопленный, Рукой Челлини ваянная чаша. Друг, разрешите мне на лад старинный Сказать любовь, нежнейшую на свете. Я Вас люблю. – В камине воет ветер. Марина Цветаева

             Лес поредел, и взорам путников открылся охотничий замок – со светло-серыми оштукатуренными стенами, красной черепичной крышей и невесомыми на вид островерхими башенками. Теодор, посрамив джиннов из восточных сказок, построил его здесь, в американской Пенсильвании, за считанные минуты. Благо, Лилит не так давно гостила у супруги одного австрийского князя, большого любителя охоты, а в обеих своих ипостасях любопытства дьяволу было не занимать, так что копия строения, вне сомнений, получилась наиточнейшей.       Выразив одобрение, Ван Хельсинг поинтересовался, так ли хорош замок внутри, как снаружи, и кому он принадлежит. Воланд с улыбкою ответил, что это их грядущее прибежище, причем можно рассчитывать на то, что уединение любовников не будет нарушено даже слугами, поскольку ныне замок пуст.       – Ну, – блеснул глазами Гэбриэль, – разжечь камин я и сам могу.       – Уверен, что да, – отозвался Теодор, радуясь его нетерпению.       Некоторое время спустя Ван Хельсинг уже возился с дровами, в то время как хозяин замка занимался вином, отринув магические ухищрения, способные испортить вкус напитка. И это себя окупило: сделав первый глоток из бокала, Теодор признал, что вино великолепно.       Как он и помнил, стены малой каминной залы были в изобилии увешаны охотничьими трофеями, что в сочетании с пылающим в камине огнем создавало атмосферу уюта.       – Ты не хочешь рассказать мне правду о Трансильвании, – взял быка за рога Ван Хельсинг, – пока не хочешь. И почему ты, князь мира, сыграл роль провинциального князя, почему позволил мне стать зверем и порвать тебе глотку. Или то была иллюзия… Хорошо, хорошо, – вскинул он руки ладонями вверх, – я не расспрашиваю. Но скажи: когда ты говорил, что мы могли бы быть соратниками – ты заговаривал мне зубы, чтобы потом беспрепятственно убить, или…       – Или, – перебив собеседника, уверенно ответил Воланд.       Говоря о трансильванской истории, оба, по сути, говорили о совсем ином. Недаром в уснувшую память Ван Хельсинга годами врывались кошмары об их с Воландом прошлом. Гэбриэль хотел, но не мог ему доверять, поскольку когда-то, благодаря наветам Микаэля, поверил в предательство бывшего союзника и единомышленника, отнеся его, подобно прочим, к духам зла. Вопреки всему став парой в далёком одна тысяча пятьсот седьмом, полного доверия в отношениях они достигнуть не успели. «...Но есть ещё что-то, должно быть ещё что-то, – размышлял Теодор, и смеялся над собой: – Я всесилен? Ха! Был бы таковым – давно бы знал, почему Гэбриэль не хочет возвращения воспоминаний, почему стал верить мне ещё меньше, чем раньше, почему любит меня каждый раз, как последний, почему бежит от меня, хотя лишь в моих объятьях находит счастье».       Гэбриэль не смотрел на любовника; отрешенно проведя указательным пальцем по нижней запекшейся губе, он уставился в камин. Размышлял. Теодор же беззастенчиво пялился на него и, отчаянно жалея, что пять лет тянул паузу, обзывал себя в мыслях чертовым стратегом. Гэбриэль, несмотря на брутальную наружность легионера, казался ему в эти минуты таким красивым и хрупким, что было больно дышать. «Подумать только, – изумлялся Воланд, – он так не хочет обратно, что даже смирился с отсутствием крыльев, хотя, я уверен, полеты бывшему ангелу снятся до сих пор. И много, много чего ещё».       – И каково это, – тихо уронил Гэбриэль, наконец повернувшись к Воланду, – быть соратником самого дьявола?       – Тяжело, – честно ответил тот. – Но мы, к примеру, создали христианство. А затем…       – Дай угадаю: эксперимент вышел из-под контроля?       – Да нет. То есть они всегда выходят из-под контроля, в этом и смысл.       – Что ж, – краешком губ улыбнулся Гэбриэль и слегка откинул голову назад – в его обещающих глазах с поволокой плескалась заманчивая полынная отрава, – я верю, что быть твоим соратником тяжело. Зато любовником сладко. Стоило предложить мне сперва любовь.       Настолько бесстыже он не смотрел на Воланда почти четыреста лет, и кровь мгновенно вскипела у того в жилах.       – Предлагаю сейчас, мсье Ван Хельсинг.       А ведь Гэбриэль не знал, и мало кто знал, чье имя носит легендарный охотник на чудовищ. При этой мысли Теодор улыбнулся – тонко, обольстительно и самую малость самодовольно, после чего взял любовника за руку и поднес ее к губам. Гэбриэль едва слышно изумлённо ахнул, но Теодор продолжал покрывать поцелуями пальцы, которые больше подошли бы музыканту, чем солдату. В голове его бродили мысли о портрете, который показали Ван Хельсингу и который считался портретом Иблиса. Воланд опять пожалел, что не видел воочию, как охотник воспринял этот портрет. Судя по воспоминаниям кардинала, некогда благороднейший Джибриль с приоткрытым ртом пялился на «презренного аш-Шайтана». Воланд был вынужден признать, что в низведении до смертного все же что–то есть. «Разумеется, – мысленно поправил он себя, – меня влечет не человеческая слабость Гэбриэля, но очарование, даруемое его уязвимостью». Архангел бы понял, что имеет над любовником безраздельную власть, и воспользовался бы ею по своему усмотрению. Однако тело некогда величайшего воина томительно млело от мощи, излучаемой дьяволом, его пальцы дрожали, а сердце отбивало чечётку. И это льстило, хотя, по сути, Теодор все равно оставался мотыльком, наколотым на булавку.       Воланд провел губами по чужому запястью – и подумал о том, как он ненавидит, когда личность позволяет обстоятельствам быть сильнее себя. Очеловечившись, Гэбриэль пристрастился к созданной смертными литературе, а ведь великие истории любви это истории о том, что любовь – самое беспощадное обстоятельство, которому подвластны люди и даже боги. Забыв себя, Ван Хельсинг забыл и то, что любви он не просто мог противостоять – прежде он ею пренебрегал, как способен лишь тот, кому эта сила полностью покорна. Верхом глупости со стороны Теодора было употребить свою власть над судьбами, дабы обречь себя на Гэбриэля. И посмотреть, полюбят ли они друг друга, станут ли парой. С любовью, причем именно в земном, человеческом смысле, дело выгорело, но пара… Какая пара может быть из дьявола в расцвете сил и – Воланд усмехнулся при этой мысли – падшего ангела? И ведь никто не догадался, что сюжет про низвержение Люцифера ироничен донельзя. Да, в былые времена ангела звали Люцифер. Да, он пал с небес. Пал и грохнулся на пьяцца Сан Пьетро. И, наконец, низверг его именно святой Микаэль. Разумеется, именно Теодор вдохновил клириков и поэтов на эту шутку. Невеселую шутку, отчаянную, ведь он сразу же попытался вернуть своего ангела, но не смог. Вот и стал Гэбриэль Ван Хельсингом, «адским», а Теодор – Люцифером, «светоносным». Воланд не удержался от обмена подобными именами, хотя это было сентиментально, почти пошло. Как, собственно, и драконье кольцо. «Первый же магистр этого смешного ордена, обладающий толикой воображения, сразу догадался, что к чему, – подумал Теодор. – Даже вдохновлять не пришлось. Более того, руки не единожды чесались пресечь его фантазии про нас. Думал, все же не сдержусь, но, наконец, Гэбриэлю скормили сказочку про шалуна Басараба, подсунули мой портрет и – вуаля! – он, против ожиданий, взволновался и выболтал хоть что–то. Всегда был непредсказуем».       С этой мыслью Теодор протянул руку и расстегнул пуговицу на рубашке любовника.       – А ведь я действительно хотел тебя убить в Трансильвании, – вдруг тихо признался тот. – Не потому, что ощущал в тебе зло – нет, не ощущал.       – Что же ты во мне ощущал тогда? – так же тихо спросил Теодор.       Машинально расстегнув ещё пару пуговиц, он начал поглаживать кончиками пальцев покрытую редкими волосками грудь Гэбриэля. Воланда неприятно удивило его откровение, если не сказать больше. Хотел убить, надо же… Получается, все куда серьёзней, чем представлялось. А Микаэль что-то наверняка не договаривает, паршивец…       – Я никак не мог понять – что, – задумчиво произнес Гэбриэль; его сердце под ладонью Воланда билось так сильно, как, вероятно, никогда в жизни. – А потом понял наконец – ненадежность. Ты ощущался льдом, сковавшим реку зимой. Причем меня почти непреодолимо тянуло в холодную черноту, я буквально слышал, как этот ненадежный лёд трещит, а гибельная глубина под ним зовёт меня.       От неожиданности Теодор фыркнул.       – Как лирично.       Положив свою руку поверх его руки, Гэбриэль переплел их пальцы и спокойно возразил:       – Отнюдь. Ты утверждаешь, что я не убивал тебя, и это похоже на правду. Но я хотел – и убил бы. Думал, что убил. И смог с этим жить, поскольку не знал, что мы пара. Однако теперь я знаю это. И у меня есть вопрос: почему я, забыв прошлое, забыв нас, продолжал ненавидеть тебя? И любить, – с явным трудом признал он, – но ненавидеть – сильнее.       – До сих пор? – севшим голосом осведомился Теодор, не зная, о чем он спрашивает, о любви или ненависти.       – Да, – любовник сглотнул. Похоже, решимость вдруг покинула его. – Я про… ты понимаешь, – он сжал пальцы Воланда, всё ещё не в силах выговорить простое слово – любовь.       Однако Теодора больше интересует ненависть – точнее, ее причины. Он бесчисленное множество раз прокручивал в голове один из диалогов между Ван Хельсингом и Дракулой, пытаясь постичь, что именно Гэбриэль подсознательно не желает вспоминать настолько, что ради этого готов похоронить все свое прошлое – и божественное могущество впридачу. «Не бойся, Гэбриэль. Я верну тебе твою жизнь, твою память». – «Некоторым вещам лучше оставаться забытыми».       Гэбриэль, вдруг коротко улыбнувшись, спросил:       – И все же, будь ты трансильванским графом: какая «та-акая история» могла бы быть между нами?       – О-ох! – со смешком выдохнул Теодор и умолк. Кажется, это именно тот случай, когда «я лучше промолчу, не то снова что-нибудь скажу», но от него ждут ответа. – Ты ведь понимаешь, мой дорогой, что вариантов множество? Допустим, Дракула лгал, и вся «история» заключалась в том, что тебя, архангела, послали казнить, кхм, обратившегося ко злу валашского господаря. Что ты и сделал, а грехопасть умудрился позже, – сообщил первую версию Теодор, по ходу удивляясь ее абсурдности.       Воланд, разумеется, не ожидал, что за прошедшие века Гэбриэлю надоест беготня с оружием, и он займётся самообразованием, но толком не изучить ни Писание, ни церковные предания, являясь светилом духовно-рыцарского ордена… А Ван Хельсинг читал евангелия наискосок, раз совершенно не проникся святым Габриэлем как Небесным вестником. Впрочем, ещё больше, чем ветхозаветные обязанности Божьего воина, Гэбриэлю нравилась жизнь героя приключенческого романа – и ведь именно с лёгкой руки Теодора его любимый фантазер пристрастился к тому, что нынче называют художественной литературой. Вот и сказалась эта страсть на образе мыслей. Хотя кардиналам так и надо, сказки – меньшее, что они заслужили. Занятно, что люди уже начинают писать романы про Дракулу-вампира; оставайся Гэбриэль архангелом, сочиняли бы бессчетно. Впрочем, бывших ангелов не существует: лишившись силы, Гэбриэль не лишился способности менять реальность, пусть и в ином масштабе.       Подумав так, Теодор рассудил, что долг перед человечеством просто требует от него повлиять на Гэбриэля. И, для верности, этому влиянию лучше никогда не прекращаться. Иначе в искусстве рано или поздно воплотятся и цыганка в штанах, и князь с серьгами, и ангел в ковбойской шляпе. Теодор, уже вдохновивший мсье Верна на «Замок в Карпатах», допустить этого не мог; он и так, предсказывая бездарные подражания роману Стокера, досадовал, что руки в силу занятости не доходят до управления подобными вещами. (Как ты уже догадался, любезный мой читатель, Воланд недооценил силу упомянутых мной заблуждений Ван Хельсинга, но пока оставим это.)       – Допустим, – в тон Теодору заметил Гэбриэль, – меня лишили памяти за грехи, не связанные с Дракулой. Но он ведь, кажется, меня успел узнать перед своей гибелью?       – Ну, разумеется, – ответил Теодор, улыбнувшись, и внезапно разоткровенничался: – Я тут присмотрел будущего автора одного романа про себя и свою свиту. Он опишет мой визит в город, где будет жить, а дальше я пока не загадывал. Так вот, ты научился у меня искусству маскироваться под смертного; думаю, и Дракулу смог бы одурачить не хуже, чем Элазара бен Яира.       – Начальника гарнизона повстанцев, державших оборону в крепости Масада? А ты изображал римского легата?       – Я был римским легатом, – поправил Теодор, а затем, сощурившись, спросил: – А тебе ведь не только военные действия снятся, не так ли?       – Не только, – отвел взгляд Гэбриэль, и его порозовевшие скулы подтвердили догадку сатаны о том, какие именно моменты наедине с ним, тогда легатом «Фретензиса», бывший архангел не забыл. «О Гэбриэль...» – мысленно протянул Воланд, в свою очередь ностальгируя.       Вслух же он сказал следующее:       – Так вот, Гэбриэль, ты мог, задавшись целью умертвить Дракулу, какое-то время провести рядом с ним в любой роли. Но также мог, находясь под личиной смертного не ради князя, забрать его душу спонтанно. Прости, но даже люди верят, что ты казнил и миловал по своим прихотям. А уж что ты вытворял на самом деле, давным-давно никому не повинуясь… – Теодор дернул углом рта.       – В твоей интерпретации я выгляжу чудовищем кровожадней Дракулы, – проворчал Гэбриэль. – А Бог умер, как в это верит Ницше.       Теодор молча пожал плечами. А про себя отметил, что Гэбриэль и впрямь изменился за эти века. И даже за годы службы в Легионе. Кто бы мог подумать! Неужели его любовник начал понимать людей и ценить их жизни? Вполне возможно, ведь быть простым солдатом не то же самое, что истребителем чудовищ, не говоря уже о Небесном военачальнике.       – Кстати, года через четыре скончается и сам Ницше, – заметил Воланд. – То есть перейдет в мир иной, что в данном случае к лучшему для него. К тому же мне давно требовался повод для прогулок, а беседы с Ницше вполне себе повод, месяц-другой скучать он мне точно не даст.       – Теперь мне неловко возвращаться к моей истории, то есть предыстории с Дракулой…       – Моим Дракулой, – бархатным голосом уточнил Теодор, – с серьгами и волнующей прической.       – То есть ты, – с готовностью подхватил фривольный тон Гэбриэль, – серёг и волнующих причёсок не носил?       – Носил. Чего не скажешь о валашском господаре.       – Да кого он интересует, этот валашский го… граф. Князь.       – Тебя, разве нет? Причем живо так интересует…       – Мой интерес увял после знакомства с его прижизненным портретом.       – Как же так, такой величавый красавец, – деланно удивился Теодор.       – Не мой тип, – ухмыльнулся Гэбриэль, блестя глазами.       «Сколько я ещё выдержу без него – такого?» – с внезапной горечью подумал Воланд и жадно посмотрел на Ван Хельсинга. Который, ощутив настроение любовника, посерьезнел и тревожно заглянул тому в глаза.       – Все хорошо, – Теодор принудил себя улыбнуться. – Разумеется, между тобой и моим Дракулой история могла бы быть только романтичной. Очаровался, разочаровался, прикончил. Вполне в твоём стиле.       – В моем стиле?       – Именно так. Впрочем, со мной ты всегда был ласковей, нежели с другими. Хочешь знать, с чего действительно началась наша с тобой история?       Гэбриэль замер в нерешительности на пару долгих мгновений, затем кивнул. Ну надо же.       – С твоей хитрости, – с удовольствием просветил его Теодор. – Мы выпили по пиву и переспали, после чего ты выпросил у меня в дар управляющие вселенной силы, воплощённые в предметном виде, и отправился восвояси, пока я не успел прийти в себя и пожалеть о содеянном.       – Врешь, – в каре-зеленых глазах застыло изумление.       – Не вру. Но ты тогда ещё не был архангелом, да и…       – Что?       – Ты был не в этом обличии.       – Все равно… – Гэбриэль был возмущен, удивлен и… весел? Да, точно так. – И как, отобрал ты свои вселенские силы?       – Нет. Но хотел, хоть это и выглядело жалко. Не смей...       Ван Хельсинг расхохотался – от души, до слез. Утерев слезинки с ресниц, спросил без тени смущения:       – И ты после такого ещё крепче полюбил меня?       – Представь себе, – так же легко признался Теодор, а сам вдруг вспомнил, что Гэбриэль – поклонник шерлокианы. «Любопытно, – подумал он, – прочел ли Гэбриэль «Скандал в Богемии»? И стоит ли намекнуть ему на аналогию, если прочел?»       – Почему? – не унимался Гэбриэль. Похоже, ему было важно услышать то ли правду, то ли комплименты. Что же, правда и звучала как комплименты.       – Вероятно, потому, что я по сути своей мастер, и ценю в других прежде всего острый ум и способность творить…       – ...безобразия?       – И безобразия тоже, – усмехнулся Теодор. – Ты стратег и вдохновитель. Ты – это все, что считается жизнью. Довольство, победа, красота.       – Вот как.       – Вот так.       Помолчали. Гэбриэль поднялся с кресла и, взяв кочергу, поворошил угли в камине.       – Как же мир обходился без меня четыреста лет? – спросил он глухо.       Теодор пожал плечами.       – Во-первых, ты – не единственный, кто олицетворяет соответствующую силу. И у тебя, и у меня есть коллеги, назовем их так. Во-вторых, насколько возможно, я слежу за тем, чтобы люди не потеряли веру в святых Габриэля и Джибриля. Такие, как мы, отнюдь не бессмертны. Чем меньше веры мы получаем, тем слабее становимся. Ты, конечно, «великий Ван Хельсинг», но не такая вера тебе нужна. Да и не вера это вовсе, а известность. Не знаю, что у тебя на уме, но меня не устраивает, чтобы ты в полной мере очеловечился. Поскольку ты стал бы смертным буквально.       – Это то, о чем говорила Гелла? Что она могла бы убить меня, отправив в небытие? Хм, как Русалочка Андерсена…       – Гелла лукавила, ты ещё не достиг стадии, при которой гибель тела фатальна. Смерть для нас это разрушение личности, индивидуального сознания, которое происходит при слиянии с породившей нас силой. Или – иногда – при слиянии с более могущественным сознанием. К примеру, сейчас я бы мог с лёгкостью поглотить твою личность.       – Я все ждал, когда мы вернёмся к насилию в наших отношениях, – пробормотал Гэбриэль, снова усаживаясь в кресло.       – Правда ждал? – насмешливо поинтересовался Теодор.       – Как дьявол ты обязан алкать душ, – ушел от ответа Ван Хельсинг.       – Так то человеческих душ. И ведь не поглощаю я их.       – Однако мою личность ты угрожал съесть, – возразил Гэбриэль и, наконец, скривил уголок рта в усмешке.       – Я не угрожал, я приводил пример.       – Ах, пример! – передразнил собеседника Гэбриэль и без перехода предложил: – Пошли в спальню, раз уж мое тело так важно, а моя личность так вкусна.       Странно, пожалуй, идти в спальню с любовником, ощущая вместо волнения озноб. Но, как и прежде не раз бывало, сознание Гэбриэля в присутствии Воланда неожиданно атаковали обрывки воспоминаний. В памяти всплыла ночь в какой-то пустыне, разметавшиеся по земле, грязные от песка длинные волосы, черные распахнутые глаза, пятна румянца на скулах. Это был Теодор, однако выглядящий моложе и красивей – то же лицо, но будто слепленное божественным скульптором. Вспомнился и лоскут диалога между ними, достаточно безумного, чтобы Гэбриэль не принимал его на веру: «Так вот как ничтожного Иблиса карает Обладатель Величия и Радушия!» – «Не называй меня так». – «Отчего же? Ты сам себе придумал эти, гм, титулы. Или скажешь, что Джибриль не Аллах, а Габриэль не Астар? Или все дело в том, что упомянутые слишком святы, чтобы сношать сатану, дьявола и шайтана, поэтому надлежит сделать вид, что мы с тобой не являемся ими? Знаешь, о незнакомец, я об одном сейчас жалею: что мое бессмертное тело не ранил твой напор, и ты, подобно моему проклятому братцу Эллилю, будешь гордиться своей победой».       – Теодор, – неуверенно начал Гэбриэль, – а кто такой Эллиль?       Шедший впереди Воланд резко остановился перед дверью в спальню, и Гэбриэль налетел на него со спины. В итоге они оказались прижаты к деревянной створке: Теодор упирался в нее ладонью, а Гэбриэль сжимал руками его плечи.       – Откуда и что ты знаешь об Эллиле? – прохрипел Воланд.       – Я не уверен, что вспомнил… но… это похоже на призрак воспоминания: ночь, отблески костра, мы с тобой и… ты называл меня Джибрилем и говорил, что твой проклятый братец Эллиль что-то сделал…       – И ты подумал, что он взял меня силой? – Теодор коротко, невесело рассмеялся. – Он изнасиловал свою будущую жену, знаешь ли. Даже, помнится, слухи до людей дошли. А меня он принудить не смог бы, мне просто стало любопытно познать мужчину, и я не слишком сопротивлялся.       – И… как? – после паузы невнятно поинтересовался Гэбриэль.       – Да никак. А вот когда он отдался мне – ему стало очень даже.       – А я…       – Что ты? Ты был тогда богом, обитал в районе эль-Асира, и я завел дурную привычку подглядывать за твоими морскими купаниями.       – Только подглядывать? – склонясь к чужому уху, шепнул Гэбриэль.       – Увы.       – Что изменилось?       – Тебя превратили в юного архангела, меня в сатану, и это нас сблизило, пожалуй. Общая служба, общее начальство, общий Эдем...       –То есть я в тебя влюбился, – проницательно заметил Гэбриэль, к своему изумлению, не стыдясь подобного признания. И скользнул губами по изгибу дьявольской шеи, не сознавая, что невольно уподобляется Дракуле на балу из собственных грез.       – Притормози, сержант, мы ещё не дошли до «поля боя», – гортанно засмеялся Теодор.       Но шею выгнул, подставляя под жгучие поцелуи. Его любовник прихватывал, иногда прикусывал кожу, втягивал ее в рот, оставляя красноватые следы, и эти отметины страсти тут же с явным наслаждением зализывал.       Стоит отметить, что Теодор, резонируя с Гэбриэлем, принял тот свой древний – самый истинный из подобных человеку – облик, который ты, читатель, помнишь по встрече Воланда с Карлом. Божественный облик, молодой, темноглазый, с косой поразительной длины. Которая сейчас была расплетена – и смоляная грива струилась почти до пола. Гэбриэль машинально перебросил эту полуночно-черную роскошь возлюбленному на грудь, крепко и горячо целуя его в шею.       – Как ты хочешь? – зашептал Теодор.       В его голове мутилось, словно не Гэбриэль заигрался в человека, а он сам. Впрочем, сатана и прежде глох, слеп и безумел от настойчивых, жадных ласк своего порочного архангела. А до того – долго заглядывался на неискушенного в такого рода наслаждениях бога, смуглого и бородатого, как сержант Габриэль д’Анфер.       – Не знаю, – последовал беспомощный, хриплый ответ. И, спустя мгновение: – Но ты устал, наверное… там. Хочешь меня?       – Хочу, – с готовностью принял щедрое предложение Теодор. Щедрое, поскольку Ван Хельсинг никогда раньше не предлагал первым – лишь соглашался, нехотя уступая и любовнику, и себе. – Ты даже не представляешь, как.       – Покажешь?       Молча улыбнувшись, Теодор высвободился из объятий любовника и наконец сделал последний шаг. Стоило двери в спальню оказаться позади, как их одежда исчезла. Пока Гэбриэль, замешкавшись у входа, осматривал хозяйскую опочивальню – довольно скромную, в отличие от прочих дворцовых покоев, Воланд подошел к постели, стоящей на небольшом возвышении. Ее изножье, равно как и изголовье, было украшено панелями светлого дерева и сливалось со стенами; с ними гармонировали и лишенные узоров льняные простыни. Очевидно, что спальня предназначалась для отдыха и, возможно, любви. Той любви, что требует уединения, а не впечатляющего интерьера. Теодор бросил мимолётный взгляд на ближайшую прикроватную тумбочку и плотоядно усмехнулся, ожидаемо увидев возле ночника флакон с дорогим восточным маслом. В отличие от большинства, Воланд не польстился на разрекламированный продукт компании Vaseline, мудро полагая, что испытание временем «нефтяное желе» не выдержит.       – Надо же, смеркается, – удивился Ван Хельсинг, выглядывая в распахнутое окно. – Где мы? Впрочем, неважно.       – Именно, – мурлыкнул ему в спину Теодор и провел игриво губами по мускулистому плечу, а затем потянул за руку в сторону постели. – Ты хотел, чтобы я показал тебе кое-что…       – Покажи…       Прошлое ненадолго взяло власть над Воландом, когда нагой любовник – совершенно такой же, как и тысячелетия назад – лег на белёный лен. Однако в древности эти дивной прелести глаза глядели на Теодора иначе, а их обладатель был недоступней зари, чьим олицетворением являлся. Теперь же взор Гэбриэля туманило чувство, сравнимое с чудом – любовь. Да, века назад известный как «Левая рука Бога» архангел был влюблен в сатану, но, при всем своем могуществе, он так и не вернул прежнюю несгибаемость характера. Однако тот, кто сейчас распростерт перед Воландом, уже вполне обладал сущностью бога, пусть эта сущность – твёрже и драгоценней алмаза – и заключена в смертную плоть. И, действительно, чудо – став, наконец, по сути своей звездой, для дьявола остаться нежным будто лепесток лилии. Их текущий роман начался неудачно, в пространстве сновидений, у того грешного столба в Чиллингеме, приснившегося охотнику дважды, и во второй раз гордость уступила интересу к бывшему врагу – но Воланд намеревался как можно бережней обойтись с хрупкостью доверившегося ему сердца. Однако тело Гэбриэля по-прежнему жаждало пряных удовольствий, которые он, когда не лукавил, принимал не менее умело, нежели сам дарил блаженство.       Теодор положил ладонь на бедро любовника – заманчивое, идеально вылепленное – и медленно повел руку вниз, до колена, а затем в обратном направлении, но уже лаская внутреннюю сторону, где кожа не потеряла своей шелковистости от палящего зноя французских колоний. Издав едва слышный вздох, Гэбриэль затенил густыми ресницами взор, шире раздвинул ноги и запрокинул голову, невольно подставляя Воланду незащищённый кадык. Словно вампир, с которым Ван Хельсинг до последнего путал его, Теодор с трудом удержался от того, чтобы не впиться в чужую шею зубами, оставляя на ней не следы кровопийцы, но роскошные засосы – как свидетельство покорности Гэбриэля. Его Гэбриэля.       Резко выдохнув сквозь сжатые зубы, Теодор невероятным усилием воли сдержал порыв немедля взять то, что ему столь откровенно предложено, и продолжил медленно оглаживать стройное тело любовника, наслаждаясь ощущением рельефных мышц под своими руками. Царапнув ногтями соски, он бездумно прижал к груди Гэбриэля ладонь – чтобы почувствовать силу сердцебиения того, кто прежде славился самообладанием. Впрочем, и пальцы Теодора дрожали от возбуждения, просто это удавалось скрывать. Отняв руку, он накрыл светло-коричневую ареолу ртом и поддразнил языком чувствительную шишечку. Гэбриэль ахнул, выругался и тут же засмеялся, но Воланд не дал ему себя отвлечь. Вдоволь натешившись левым соском, принялся лизать и прикусывать правый, к тому времени уже напрягшийся.       Покрывшаяся испариной грудь Гэбриэля вздымалась глубоким и частым дыханием; внезапно Теодор осознал, что адюльтер с Карлом был, по человеческим меркам, вечность назад, а после него у Гэбриэля не было никого. И пусть бывший охотник насладился своей вожделенной добычей уже дважды – во сне и наяву, и единожды позволил ублажить себя ртом, немудрено, что он снова сгорает изнутри. Как и сам Теодор, между бедер которого полыхал пожар столь нешуточный, что будь он мужчиной, а не существом иного порядка – не избежать бы известного конфуза.       Тем не менее, Воланд чувствовал, что отдаться ему Гэбриэль желает так, как не смел прежде – что требовало долгой прелюдии и толики колдовства. Поймав в воздухе флакон с маслом, Теодор наконец прикоснулся к изнывающему без амурного сражения клинку любовника. Всосал тонкую кожицу вокруг головки, слегка прихватил ее зубами, а после вылизал мужское естество Гэбриэля по всей длине, от возбужденно приоткрытого устья, из которого вскорости брызнет семя, до паха в завитках волос. Ниже плоть была также горяча и чуть влажна; ещё ниже язык толкнулся в сжатое кольцо мышц. Нажав сильнее, Теодор добился нежданной награды – низкого стона, и продолжил упоенно вылизывать «второй рот» любовника. По иронии судьбы в Средневековье верили, что дьявол требует от своих слуг дарить ему срамной поцелуй – хотя в действительности Воланд подобное позволял только Гэбриэлю. А Гэбриэль и вовсе отдавался лишь ему… раньше.       Отогнав призрак ревности, Теодор смочил пальцы ароматным маслом и протолкнул указательный на длину фаланги внутрь, где, повинуясь его желанию, было чисто, но не более того: вход в чужое тело, отвыкшее от порочных утех, оставался узким. Однако Теодор продолжил массировать мышцы, пока они не поддались, пропуская палец глубже, а за ним и второй. Теперь он умело потирал то волшебное место, о котором приличные люди не ведают, и от поглаживаний которого Гэбриэль принялся непотребно извиваться, елозить спиной по простыне и, вскоре, требовать прекратить, дав ему больше. Немного чар, чтобы точно защитить от грядущей боли, и Теодор повиновался, ведь и ему давно стало невмоготу.       Не теряя времени даром, Ван Хельсинг поменялся с Воландом местами, после чего, помогая себе рукой, с присущей ему грацией принялся дюйм за дюймом насаживаться на член любовника, который завороженно наблюдал за этим действом, закусывая губы от усиливающегося блаженства.       – У тебя... такое лицо, – прерывисто произнес Гэбриэль, когда дело было сделано, – словно… это я в тебя вошёл. Совершенно беспомощное.       – Будь я человеком, – заметил Теодор, подавив желание вскинуть бедра вверх, – ты бы с легкостью мог в такой позиции меня убить.       – А есть артефакты, способные тебя убить? – с профессиональным любопытством истребителя чудовищ поинтересовался Ван Хельсинг.       И Воланд, отринув заботу о несносном любовнике, подбросил его на себе. Короткий вскрик, смешок – а потом они молча посмотрели друг другу в глаза, и Гэбриэль плавно приподнялся, чтобы вновь опуститься до упора. Облизал пересохшие губы; прядь волос упала ему на взмокший лоб. Теодор жадно скользил взглядом по великолепным плечам, груди и животу – подобное сочетание изящества и силы он встречал разве что у чистокровных арабских скакунов, – затем его внимание надолго привлек покачивающийся налитой член, на чьем навершии блестела крупная капля прозрачной влаги. Сглотнув, Теодор опять посмотрел в лицо Гэбриэлю – и беззвучно застонал от острейшего вожделения, наблюдая, как возлюбленный ловит ртом воздух, ощущая, как чужое тесное и жаркое нутро упруго сжимает его собственную напряжённую плоть, скользит по ней уже безо всякой опаски. Занимаясь любовью, Гэбриэль будто исполнял древнейший ритуальный танец – а, может, так оно и было. И в этом занятии он был безупречен всегда и со всеми, однако Воланду хотелось думать, что лишь с ним – счастлив.       Ван Хельсинг качнул бедрами и вдруг громко ахнул, ещё раз и ещё, потянулся к члену и, лаская себя в темпе участившихся толчков, протяжно застонал, явно не в силах сдерживаться. Теодор вздохнул в унисон, чутко отзываясь на желанный любовнику ритм, но не навязывая свой.       ...В голове у Воланда мутилось, и он не сразу понял неожиданную и, чего греха таить, опасную просьбу принять свой настоящий облик. Он рисковал уничтожить Гэбриэля, если его самообладание даст слабину – однако истинная опасность заключалась в том, что превращение уже начиналось, помимо его воли. Дьявол обращался пьяной от страсти тьмой; она утробно рычала, заполняя внутренность Гэбриэля, льнула к нему живой осязаемой чернотой; она гремела грозой, срывая черепичную плитку и ломая деревья.       Гэбриэль закричал, однако это был звук не боли, страдания либо страха, но – их противоположности, и, немного придя в себя, Теодор стал почти похож на человека – фигурой из мрака и пламени скромных размеров. Ещё один отчаянный вскрик удовольствия тут же перешел в мучительный стон и содрогания тела, а на смуглый живот упали горячие вязкие капли. Сатана желал бы поравняться с любимым, но в этом инфернальном обличье ему было ещё далеко до финала. Он поцеловал Гэбриэля в закрытые веки, провел губами по бровям, по заросшим щекам, лизнул в губы, скользнул огненным, но не жгучим языком внутрь рта; Ван Хельсинг слабо застонал в ответ. Гэбриэль возбуждался куда быстрее обычного человека, и все же для готовности к второму раунду ему требовалось время. Теодор собирался это время ему дать. А ещё – подарить ласки, на которые способна сила, по праву считающаяся сосредоточием сластолюбия.       Вконец заезженный Гэбриэль Ван Хельсинг, он же Габриэль д’Анфер, забылся уже обыкновенным сном на ложе любви в охотничьем замке, и сквозь дрёму до него донеслось бормотание ненасытного любовника: «Прости, Эль, но эту встречу ты на время забудешь. Так будет лучше».       Вернув Гэбриэля обратно на место службы, Теодор вышел на крыльцо, вальяжно раскурил сигару и… с прискорбием предрек, что насладиться ею не удастся, ведь на ступеньках стоял никто иной как архангел, побери его Апсу, Микаэль.       – Изволь не лезть в чужую частную жизнь, – без предисловий желчно бросил Воланд.       Микаэль с усмешкой возразил:       – Я бы не сказал, что она для меня чужая.       – Пошел вон, – отозвался Теодор, но без гнева. – По твоей милости Гэбриэль скучает в этом вшивом Легионе.       – Он не вшивый, а элитный, однако Гэбриэля служба отчего-то тяготит, – Микаэль лицемерно вздохнул. – Ну так что, устроим бурю или, – огонек азарта в его глазах мгновенно разгорелся в пожар, – в этот раз пропустим стаканчик-другой?       – Ты не отвяжешься, так ведь?       – Не беспокойся, я просто предлагаю мирно обсудить общие дела. Наше противостояние – увлекательная игра, но иногда нужно садиться за стол переговоров.       Теодор скептически хмыкнул. Микаэль прав, однако не нужно заглядывать в Таблицу судеб, чтобы понять, чем закончится их беседа и почему.       Поведя плечами, Теодор пристально посмотрел в светлые глаза напротив. Микаэль взгляда не отвел, лишь нервно закусил нижнюю губу, после чего так же неосознанно провел кончиком языка по следу от зубов. Сейчас он казался тем мальчишкой времён кинеретской истории – и, в то же время, собой добиблейским и собой нынешним.       – «Слепая ставка», – беззвучно произнес Воланд.       Но его, конечно же, услышали. И даже поняли, пусть и на свой лад.       Стол, за которым они встретились тем же вечером, был обит зелёным сукном. Закурив, Микаэль поинтересовался, сколько им ещё осталось. Таким тоном больной чахоткой задал бы вопрос врачу – и поэтому Теодор не юлил и не говорил, что никакого «мы» не существует. Конечно же, оно существовало, вот только то, что их связывало, и впрямь более всего походило на болезнь. К примеру, на простуду, хотя Микаэль продолжал пребывать в заблуждении, что все намного серьёзней. Быть может, и серьёзней, ведь тогда, на площади Сен-Мишель, Теодор именно с Микаэлем впервые постиг, что такое близость в истинном обличье, когда сочетаются потусторонние силы. Узнав, что Гэбриэль впервые в своей псевдочеловеческой жизни отдался другому мужчине, Воланд никак не мог прекратить терзаться и в итоге, увлекшись пикировкой с главой Небесного воинства, перечеркнул свою безусловную многовековую верность избраннику, познав тот вид божественной близости, до которой они когда-то не успели дойти в отношениях; близости, которая нынче для них недоступна. Микаэль в последние века стал уступать Иисусу и Теодору в могуществе, однако во Франции он оставался, как и прежде, сиятельным. Буря, учиненная над Парижем, была воистину прекрасна. Слияние стихий… И даже теперь, находясь во плоти рядом с архангелом, Теодор остро и ярко чувствовал то, для ощущения чего человеческое тело пригодно мало.       Теодор вдруг вспомнил эпизод из Средневековья, когда красавец архангел, кажущийся исчадьем ада в вызывающе алом кардинальском облачении и роскошной бархатной накидке тоном темнее, сорвал лилию, а затем превратив сутану в доспех, а живой цветок в стальной флер-де-лис, швырнул его в лицо князю тьмы вместо тысячи слов и одной перчатки. А ведь и правда, Микаэль отобрал у Гэбриэля все: сперва меч и власть, а затем даже такой общеизвестный атрибут, как лилия. Но в любви все трое были равны, оставшись дураками до сих пор. Воланд, пожалуй, мог поступать мудро, однако не имел на это желания. Вот и сейчас он расхотел, чтобы они с Микаэлем «излечились» ранее положенного срока. Некогда Теодор сделал выбор в пользу Гэбриэля и жил веками с этим выбором, ожидая ответа на свои чувства. А нынче ожидал ответа снова, ведь Гэбриэля нужно знать: на ложе он пылает к тебе любовью, а встав с него поутру, зол, что не один в опочивальне.       Поколебавшись, Воланд наконец решил, что ему будет не в чем себя упрекнуть, если он честно скажет смирившемуся Микаэлю: время ещё есть. А про себя подумал: «Я хочу запомнить это время, когда мы вместе. И сделаю так, что связь между нами, которую я когда-то так неосмотрительно создал, в свое время осыплется пеплом, оставив нам обоим лишь память». Он знал, что менее, нежели через год, д’Анфер вернётся из французских колоний в столицу и, если продолжит хотеть обещанной дьяволом встречи с прежней силой – встреча состоится. После чего Теодор не станет больше отвлекаться на глупости – при условии, что Гэбриэль наконец пожелает все вспомнить и вернуться. Теодору и сегодня не стоило бы глупить, но, услышав сказанное жарким шепотом: «Я хранил себя для тебя», он нестерпимо захотел ударить златовласого архангела в лицо – за дурацкое клише, за оскорбительный для Гэбриэля намек, – а затем порвать его благолепный зад до крови. И сделал это. Ибо дьявол, как известно – самая пылкая натура во вселенной.       – К слову, – небрежно поинтересовался у Микаэля Воланд после второй «бури», – у тебя нет идей, почему Гэбриэль не хочет возвращения воспоминаний?       – Ни малейших, – отозвался архангел, в голосе которого звучала неподдельная искренность, цена которой – ломаный грош.       Он потянулся за папиросами, поймал на себе внимательный взгляд Теодора и порочно усмехнулся, рисуясь тем, что выглядит – и в определенной степени является – жертвой насилия. Однако на дне светло-зеленых глаз пряталась тревога.       Воланд был уверен: Микаэль за полшага до того, чтобы сообразить, что этот их спонтанный роман – прощальный. Разумеется, архангелу и в голову не пришло бы подозревать, что дьявол способен – и дерзнул – связать его судьбу с судьбой человека; скорее всего, Микаэль умудрился тогда, в Фолиньо, сказать Гэбриэлю гадость, которую собрат ему не простит, когда вспомнит, а он, Теодор, в свою очередь, не простит нанесенного Гэбриэлю оскорбления, приведшего к многовековому нежеланию возвращаться. Если это так, то неудивительно, что Микаэль не хочет, чтобы к Гэбриэлю вернулись воспоминания. Однако пока этого не случилось и пока Ван Хельсинг лишён харизмы небожителя, Микаэль, по мнению Теодора, не теряет надежды его завоевать.       Замечу, что все громовержцы – отчаянный и упрямый народ. Вот и глава Небесного воинства, будучи не в силах противостоять роковому влечению к Карлу, тем не менее, продолжал цепляться за свою старую поблекшую любовь. И, увы, некому было вразумить Воланда, потворствующего архангелу в этом деле и не сознающему, что тот не столь предсказуем, как может показаться. Если ранее Микаэль всего лишь интриговал, чтобы из ревности досадить Теодору, то теперь, думается мне, скромному повествователю, он поставил своей целью любой ценой вернуть то, с потерей чего так и не смог смириться. Не зря припомнил он Воланду в Париже выражение «на войне – как на войне»: известно ведь, что «в любви, как на войне – все средства хороши». Тем более, Микаэлю прежде нравилось быть наимогущественнейшим, и нынче он желал вернуть себе всю полноту власти. И сердце Теодора заодно.