Нет покоя падшим

Остаток дней до праздника мы со Сплендором провели вместе. Забавно, но чувство тревоги покинуло меня также быстро, как и поглотило целиком, оставив зудящее чувство опустошения, словно привычно засевшую в плоти занозу удалили, но воспаление осталось, и воспалением этим оказалась банальная пустота. Дискомфортная. Будто что-то нормальное в моей жизни — неминуемо скоротечно… И Вакх, нагнетающий волнение, стал в этой суматохе спасительным плотом. Мы только и делали, что репетировали спектакль. Нудно, но вместе. Просыпаясь, я приступала к своим обязанностям, но в качестве поблажки хозяин позволил не заморачиваться с этим, и к «обеденному» часу я уже изображала из себя оставленную на берегу моря мирянку, никак не заставив Сплендора хотя бы краем глаза подсмотреть его текст, да понять — какая роль отведена ему. В ответ я получала только шутки, откровенное увиливание, но смехотворные стычки не портили той драгоценной идиллии, того единства, что сопутствовали нам. Кроме того, после моего прихода в обитель безликого, я больше не возвращалась в свою комнату. Беспокойная Альжбетка, с опаской поглядывая на меня, появлялась только во время трапезы, подавая на ужин, и после этого никто не смел тревожить нас. И даже гул Купола не раздражал как раньше, а убаюкивал, когда я засыпала на плече хозяина в его спальне, слушая истории о тех, кому суждено было быть на предстоящем событии. -… ночью слуга приплыл ко дворцу правителя на рыбачьей лодке и пронес её внутрь. Теперь она не упускает случая попомнить, что всё романтичное — вздор, ведь кто-то варварски наступил на неё, а потом свалил с неба какой-то громадный, страшно тяжелый мешок. А потом лодка стала тонуть, и её унесло куда-то в воздух и оттуда вниз… — Он завернул её прямо в мешок? — полусонная, тяну я, посмеиваясь. — Ещё одна извечная тема её дискуссий — это действительно была не самая лучшая ткань, и потому лиричнее сказать, что это был отрезок ковра. Но история принесла свои плоды. — Они влюбились друг в друга? — Люди в те времена не умели любить, — усмехается грустно, лаская мои пальцы своими. — Но наверняка именно их пара будет заявлена на появление совместно. К слову, Филопатор никогда не страдала одиночеством… — Странное имя, — хмыкаю, пытаясь вспомнить, почему мне оно знакомо. Но волнует меня совершенно не Филопатор. Я хочу спросить о другой женщине… О той, чьё имя даже невербально подвергается во мне запрету. И чёртов наказ слуг, и чудовище из коридора — я снова умолкаю, вжимаясь хозяину в грудь, словно ища утешения. — Я могу после праздника попросить тебя рассказать мне кое-что? На ничтожную секунду Сплендор вздрагивает, напряжённо моргает чёрными, глубочайшими глазами, но я усердно не подаю вида, что о чём-либо догадалась, и продолжаю ждать. Собственно, как и он. — О чём же? — голос подводит его: слишком дрожит, будто страшится сболтнуть лишнего или понимает, что всё обернётся плохо. Коварные мурашки осыпают моё тело дрожью, и я тут же придумываю совершенно спонтанную версию: — Пустяки — об одной книге… «Так говорил Заратустра» или как-то так… Безликий тут же морщится, но с прежним воодушевлением отвечает: — Могу сразу предупредить — ничего подобного, что было описано Ницше, своими устами Заратустра никогда не говорил. Впрочем, никто не расскажет о смысле произведения лучше, чем сам его автор. Я, конечно же, слабо понимаю, откуда Сплендор знает Заратустру, как и книгу, которую до дыр замусолил Игнас, но личность его растёт в моих глазах непомерно, и я тут же ощущаю себя маленькой песчинкой в огромной песчаной дюне времени… Настолько незначительной, что плохие предчувствия снова берут надо мной верх. — Я боюсь, что не справлюсь завтра, — честно выдаю я в очередной раз, шепча слова в белое полотно его рубашки, не решаясь даже посмотреть. Но руки в белых перчатках нежно гладят голову, поддерживая без слов. — Я боюсь неизвестности точно также, как боюсь постоянства. Что одно, что другое — настолько неуместно в моей жизни… Осторожно он увлекает моё понурое лицо к себе, целует щёку, а затем макушку, обнимая тело трепетно и настолько властно, что кажется — защищает от всего. — Тебе не стоит относиться к себе столь неуважительно. Со всеми изъянами, ранами и прошлым — никто не заменит твою волю, которую ты подавляешь, но никогда не сможешь укротить, потому что так определено судьбой. Определено быть со мной, Арина. Внутри кости тощими верёвками отказываются держать пульсирующую плоть, и я захлёбываюсь собственной кровью, собственными гормонами и нервными клетками, когда он говорит всё это… Не веря. Отказываясь верить. — Возможно, не стоит пускать всё на импровизацию, Спленди? — то ли пытаясь скрыть смущение, то ли успокоить собственное беспокойство, я вновь начинаю тупиковую тему. Не в моём характере отказываться от своего, и это, пожалуй, единственная роскошь, доступная для исполнения по меркам Карнавала. Молчание говорит об очередном отказе, но я стараюсь, как могу: — Я хочу отыграть достойно. Хочу, чтобы ты гордился мной — всё равно, что подумают другие, ты прав. Всего одна совместная репетиция, разве это много? Ему невероятно к лицу эта шаткая задумчивость, хмурость бровных дуг и удрученность глубоких глаз. С мольбой я наблюдаю за ним, трепетно обнимаю за плечи, утыкаюсь носом в шею, выпрашивая положительный ответ и духовно, и тактильно, всё больше понимая, что хочу этого больше из-за его состояния, чем из своей нерешительности. На всё в измерении есть правила и законы, и я, как самая не наученная его часть, тихо смиряюсь, сдаюсь и целую хозяина, позволяя крепче нежного держать мою талию, пока не становится до мазохистского больно костям и плоти. С минуту он буровит меня сожалеющим взглядом, словно видит в последний раз и пытается запомнить всё, или раскаивается в чём-то неизвестном мне, а затем глаза закрываются также жестоко и отчаянно, как хозяин произносит свои заключительные слова: — Будет так, как ты просишь. В ту ночь мне снится беспокойный сон. Я стою перед зеркалом в просторном зале, полном свечей, облачённая в праздный наряд, и Альжбетка с Игнасом и Иржи расправляют на мне шёлк и кружева, венчают звёздной тиарой, мельтеша спешно и проворно. В отражении золото вышивки мерцает переливами, и глядя на себя, мне не верится, что я могу выглядеть настолько прекрасно и здорово, будто не было в моей жизни ни мрака, ни алых стен обители. Ощущение лёгкости переполняет, клокочет в груди невинной пташкой, и я вздрагиваю лишь тогда, когда на глаза ложится вуаль маски: мир перестаёт быть чётким, но мне по-прежнему ничего не мешает. Опираясь на трость, Игнас шепчет слова комплиментов, восхищаясь, а Иржи поправляет подол, восторгаясь белизной одежд с настолько искренней улыбкой, что я радуюсь тоже. — Вы готовы, госпожа!.. — добро, совсем по-матерински объявляет Альжбетка. Её крохотные шарнирные пальчики дотрагиваются до моей руки, повязывают на один из пальцев алую нить, кончика которой я не могу увидеть. С непониманием я смотрю на компаньонов, жду объяснений, но тело, как и разум, неволит и подчиняется сну. Давно заученная песенка одновременно срывается с их уст: — Оставленной быть — это явленной быть. Семи океанам… Не валом ли быть — Девятым, что с палубы сносит? …я продолжаю: — Уступленной быть — это купленной быть. Задорого: ночи и ночи и ночи. Умоисступленья! О, в трубы трубить — Уступленной быть! — Это длиться и слыть Как губы и трубы пророчеств… В беспамятстве я снимаю с безымянного петлю, начинаю закручивать её в узелок, а после и в крохотный шарик, всё больше и больше — кручу до тех пор, пока шероховатость пряжи не превращается в упитанный клубок, а мир вокруг — в обрыв у солёного моря. Влажный ветер играет с платьем и подвенечной вуалью, наполняет лёгкие воздухом диковинных трав и ночного бриза. В грязно-сером небосводе луна плутает в прозрачной вате облаков, озаряет буйную воду, обостряет незримый шум волн… И рядом с собой я вижу того, кого всегда боялась. Мужчина в ионийских одеждах глядит на меня бешеным взором чёрных глаз, сжимает в руке собранный клубок, а я не смею дышать, потому что пугаюсь и отказываюсь принять это… Запах мускуса, резвость мужской необузданной силы и кажущиеся глупостью воспоминания путаются с явью, внутри снова дрожит и сводит болью и страхом, и рефлекторно я пытаюсь сделать шаг назад, ибо скалистый обрыв кажется настолько спасительным, но объятия некогда близкого пленят крепко и беспощадно. Почему именно ты, Григорий?.. Во сне всё абсурдное приобретает очертания правильного, до строгости закономерного, и вот трезвый рассудок уже замолкает, меняя ненависть на эйфорию, боль — на сладость, а разум — на животные инстинкты. Подневольная, я не сопротивляюсь соитию, даже хочу этого, не воспринимая всё то, что было сделано со мной… И было ли?.. Сила его тела вминает меня в стог трав, берёт яро, а я глажу его небритое лицо, что лишь отдалённо напоминает того предателя, от которого я понесла, и миллиарды звёзд заменяют искры безумия, что трепещет, но не смеет взыграть во мне. Когда он заканчивает, алые перья рассветных туч лишь едва видно во тьме спутанного разума. Абстрактная живопись и утренний зной морского побережья въедается в кожу, жжёт её от солёной влаги. Едва держась на ногах, я вяло оглядываю дикую местность, с тревогой понимая, что меня покинули. Бросили погибать. Сжали клокочущее сердце словно сочный фрукт, превратив его в сочащуюся кровью мякоть… До безумия страшно и горестно. Слёзы неумолимо стекают по подбородку, лишая зрение фокуса. Меня трясёт в лихорадке накатившего отчаяния, бессознательно я кричу не своим голосом и не на своём языке в бесконечную водную даль, руками моля вернуться того, кого никогда не любила… Но почему?.. Зачем?.. Спутанным сознанием пробуждение кажется иллюзией, яркий свет сменяется тьмой — мягкой и ласковой, в пелене которой игра зрения кажется зеленоватой, пятнистой. Звуки исчезают, тают в пространстве отголосками, прощаются гулами, а я внимаю этому беззвучию едва слышным дыханием в саднящей грудной клетке. По крупице мои мысли воссоздают то, кем я являюсь. Как в первые секунды после долгого сна, тело вялое и едва держит. Мозг — кисель, а тканевая поверхность маски снова притупляет взор, делая всё размытым. Дотрагиваюсь до перистого контура, пытаясь снять её, но тут же отвлекаюсь на другое. Сумбурно пытаюсь вспомнить, как заснула, но упрямо не помню, как и то, когда надела предназначенный на Вакх наряд — его тончайшую порчу я узнаю наощупь. — Альжбетка!.. Иржи!.. Игнас! — но никто не отвечает. Покои Сплендора, где я уснула, или потеряла сознание, по-прежнему одиноки и темны, неестественно холодны… Или же это меня колотит от всего увиденного. Меня взял другой. Я не хотела этого. Я не хотела помнить всё, что связано с этим человеком. Накануне столь важного дня, почему именно он? Он, а не Сплендор?.. Что за чепуха… Повторяю попытку позвать компаньонов, но ничего не происходит. Идиотская маска, как приклеенная, не смеет сниматься, и едва не оторвав её с кусками собственной кожи, я смиряюсь с частичной слепотой, оглядываюсь в знакомых покоях, в надежде уличить хотя бы один луч света, но тщетно. Двигаться по памяти получается также хорошо, как находить оправдания всей творящейся чертовщине. То есть, никак. И буквально на цыпочках, стараясь ни за что не зацепиться и не удариться, я крадусь к предполагаемому балдахину на дверном проёме, через который можно попасть к камину и, в конце концов, его разжечь… Но руки нащупывают перед собой нечто другое. Нечто твёрдое, деревянное. С очередным приливом напряжения понимаю, что это. Шкаф… С минуту меня сковывает нерешимость, страшная растерянность. С накатывающим к горлу отчаянием я сжимаю открытые створки, вспоминая обнажённое женское тело, что махало мне из него в самый первый раз, как я оказалась здесь. В голове, как забытый наказ, вдруг сплывают слова предупреждения о молчании. — Ты здесь? — слишком смело для дрожащих коленей шепчу я. И мне тут же отвечают из пустоты: «Иди вперёд. Тебя ждут…» От страха хочется зажаться в комок и завопить, но от шока я лишь покрываюсь испариной. Слушаю удары беспокойного сердца в висках. Дышу сипло и нарывно, но делаю шаг в мебель — резво, испуганно и… Неосознанно. Вот тут мне становится действительно страшно, когда чьи-то ледяные ладони подталкивают в спину, направляя в самую глубину висящих в мебели вещей… Которым нет конца. Я вскрикиваю, но тут же зажимаю рот ладонью, прислушиваясь к странным звукам в неимоверно огромном пространстве. Ковыляю вперёд, прекрасно понимая, что перепугалась до ужаса, и что всё происходящее — очередная небылица Карнавала, от которой мурашки гуляют по позвоночнику до самых пяток. Через хорошую дюжину шагов и кошмарных нервных припадков висящие ткани перестают бить по плечам. В темноте вдруг появляется крупица, а затем и пятнышко освещения, и сам просвет. Когда я выхожу в неизвестность, серебристое светило зажигается высоко-высоко, и свет его стелется вокруг меня ореолом, освещая пятачок деревянного пола. Только сейчас я понимаю, что плачу. Без слёз, без истерики. Просто каша из мыслей и собственных страхов угнетает настолько, что организм не выдерживает, заставляя ожидать очередного испуга так бесчеловечно спокойно, что уже всё равно. И на приближающиеся из темноты шаги, и на признание того, что колючие травы вживую оставили след на коже и жгут в районе спины также сильно, как жжёт отчаяние от немыслимости происходящего. Какое дурное, грязное веяние… Сплендор становится напротив. Его парадный костюм зияет от переливов света настолько ослепительно красиво, что режет глаз, или же это оставшиеся в запасе слёзы точат опухшие веки, пока я грызу сама себя, путаясь в вопросах, на которые никто мне не даст ответа. С каждой секундой кажется, что меня использовали. Не Григорий, конечно. Звёздный час у него закончился уже давно… Обида, к слову, совсем лениво кряхтит на фоне визга злобы и нездорового празднества. Если в этом спектакле мне выпала участь исполнить самую грязную роль — я отлично справлюсь. Уважаемые зрители — идите в ж… — Теперь ты знаешь. Знаю, что мне придётся опозориться перед всеми? Или знаю, что ты стал фантомным свидетелем того, чего не должен был знать обо мне? О моей былой жизни? Да, Спленди. Я прекрасно поняла, как только вступила на этот пол, что всё это было взаправду, не приснилось. Качественная иллюзия, коими обычно заканчиваются мои героические спасения… Но что же вынудило сделать это сейчас? Твоя безликая сущность эгоистично мстит мне, что ты не стал первым? Что так и не воспользовался моим телом, как этот грязный, отвратительный предатель?.. Хорошая репетиция. Жаль, что хочется сдохнуть перед самой премьерой. — Почему ты не предупредил меня? — слишком покорно, слишком унижено бросаю я себе под нос, упрямо отказываясь смотреть на хозяина обители. Его слова жалобно зудят в сознании, пронизанные искренностью, но мне слишком дурно от пережитого. — Решил, как трус, объясниться очередной иллюзией, потому что боялся, если я узнаю об этом постыдном, прилюдном извращении, то сразу откажусь? — Я знал, что ты откажешься. Любой бы отказался, и это справедливо. Я не хотел, чтобы кто-то другой видел это, вопреки вековым правилам. Ради тебя я переписал всё, что было уготовано, но был вынужден показать тебе это. Хоть и совершенно не хотел сделать больно. С трудом я пытаюсь хотя бы вникнуть в размеренный голос Сплендора, но обида путает слова, а стыд пульсирует в ушах и играющих желваках на лице. Мне всё ещё не по себе, и эта дурацкая карнавальная маска уже не кажется раздражающим фактором. Я не хочу, чтобы он меня видел. Видел страх и неуверенность в моих иссохших глазах, что по-прежнему буровят дощатый пол… Дёргано осматриваюсь. Круг света, на котором мы стоим, а всё вокруг — липкая, непроницаемая чернота. И тихая, едва слышимая из ниоткуда музыка. У меня снова начинают дрожать ноги. Хозяин прижимает меня к себе, и измерение вновь переполняет неконтролируемая сила его воли. Разрываясь на части от непонимания, как забитая овечка, я жмусь к нему, к его статному, такому прекрасному в праздном убранстве телу, что сгибается, стараясь быть ближе ко мне. Заботливые руки гладят напряженную спину, осторожно касаются собранных кудрей, и даже колкость его костюма и обруч венчающей меня диадемы не кажутся неудобством. Я не могу надышаться им, не могу сохранить в душе едва пришедшее спокойствие. Осознание таинственности кажется сумасшествием, но причинно-следственные мотивы заставляют смириться. Принять уготованную участь как неминуемый рок, скрашенный его жертвами. Ради меня?.. Трость, что всегда рядом с ним, обвита золотыми лозами и гроздями винограда… На губах мне чудится его живой вкус, и кажется — всё так, как должно быть. Всё так, как предопределено. Но я ничего не могу с собой сделать… — Мне мерзко поступать так с тобой, мерзко, что даже мои слова оказываются сильнее и весомее моих поступков. Дрожу, но требую подтвердить додуманное: — Что значит «переписал», Сплендор? — Никто из присутствующих здесь душ не увидел ничего, что было. Твоя честь — это моя честь, и оставить тебя в неведении на потеху публике, только потому что велит традиция… Я не позволю. — Каких ещё присутствующих?! — с мольбой я решаюсь посмотреть… Нет, скорее впиться в его глаза, что также скрыты черной маской, чтобы развеять сомнения, но всё и так говорит за само себя. — Пожалуйста, не говори мне, что… Да. Это сцена. Мы на сцене, и музыка становится громче, замирает в живом звучании, как и трепещет в груди моё сердце. Я попала. Конкретно попала. Где шкаф? Как вернуться?.. — Всех, кто ждут начала начал, Арина. Он властно обнимает меня за плечо, оборачивая лицом к, как оказалось, вполне не пустой тьме. Она кишит едва различимыми лицами… — Чем больше длится ожидание, тем меньше у тебя останется сил. Думаю, иначе поступить было бы несправедливо. — улыбается. В подобии я кривлюсь тоже, хотя скорее бьюсь в истерике, но эфемерное облегчение играет с организмом злую штуку. Теперь я понимаю всё, о чем он говорил. Понимаю свою роль и все причины, следствия. Понимаю, что всё заведомо невыносимое кончено. Я справилась… Или грандиозно опозорилась. — Теперь, ты со мной. Теперь, я с тобой, а остальное — лишь прошлое, которое не посмеет повториться. Темнота вокруг превращается в безмерность, расширяется вокруг пространство, музыка смычками альт и барабанной дробью вопит о кульминации грядущего, почти настоящего… Остаётся только сделать то, что предзнаменует само торжество… На тлеющих болью фибрах тёплой волной предвкушения растекаются целебные обещания, в которые хочется верить, и я верю. Прижимаюсь к Сплендору, с усладой ощущая то хрупкое, но ценное единство и понимание, которое не могу разделить более ни с кем и не хочу, хоть между нами огромная пропасть сущности: такая непонятная, беспощадная обрывами миров и времени, глубокая разговорами, и ничтожная бессмысленной судьбой. Сквозь весь абсурд, гротеск и неминуемость — мне хочется простоять так с ним вечность. Посмеиваться над потрепанными, как и я, бантиками, что он носит на себе, как хомут ответственности за мою жизнь. Любоваться необычным, но таким приятным видом его костюма. Ощущать тепло абстрактного тела… Но время играет против меня. Всё играет против меня, и даже я сама. — Готова? Выбора нет. И желания отступать тоже. — Я отомщу, но тебе понравится. — заверяю со всей играющей на адреналине страстью. Румянец на его бледном лице радует меня, но отвлекает от ответственности. Покорно я позволяю Сплендору снять с моей головы венец, явить его неизвестному зрителю, как артефакт, как символ начала, с восхищением слушая долгожданные слова, что звучат статно и благородно, нисколько не суще ему громко… — Пусть ваши души наполнятся празднеством, как кубки золотых чаш наполнятся сегодня крепким вином! Войдите, чтобы испить от источника света, вы, которые пришли из темноты! Войдите и радуйтесь, вы, которые страдали; войдите и отдохните, вы — которые боролись. Солнце, которое я призову на ваши головы и которое засияет в ваших сердцах, не есть солнце смертных; оно — чистый свет, великая звезда посвящённых. Ибо, после долгого круговорота тёмных существований, вы освободитесь из скорбного круга рождений и соединитесь все, как единое тело и как одна душа. Здесь даётся помощь ослабевшим, утешение страждущим, надежда всем! Именем меня и вашей хозяйки… — корона броском взлетает вверх, разрывая небосвод, а я едва двигаюсь, пораженная сказанным. Тот же час чернота потолка озаряется вспышкой яркого света. Чудовищный грохот охватывает всё, а трещины покрывают пространство над головой. Звучат аплодисменты и праздный туш. Разноцветными бликами на нас сыпется град конфетти и шаров, что падают с синего, усыпанного звёздами неба. В унисон со Сплендором я повторяю, но сама того не слышу: — Вакх начался!