Нет покоя падшим

      На следующий день я почувствовала себя крайне плохо.       Едва заметное улучшение состояния, призрачная ремиссия душевного спокойствия с трагизмом пошатнулась, дала крен, и уже к утру следующего «дня» я проснулась разбитой и настолько уставшей, что даже пульсирующая головная боль не стала настолько значимым поводом, чтобы приступить к законной работе незамедлительно.       Пребывая в состоянии шока, какой-то абсолютно несправедливой и гадкой неправды, что открылась накануне сновидения, я заснула беспокойно и растерянно: психика непробиваемой плотиной сдержала буйство мыслей, отсрочив, впрочем, неизбежное…       Пепел от сгоревшего послания из бутылки зыбким прахом покоился на прикроватном столе, и поднимаясь, словно старая бабка со своей лежанки, я замарала о него пальцы, и что-то в районе груди засаднило так, что захотелось задохнуться собственным дыханием. Одна версия накладывалась на другую, в голове всплывали единичные совпадения, когда Сплендор с долей шутки упрекал меня в тех или иных обстоятельствах, в которых я якобы участвовала, но которых никогда и не было, и вновь и вновь я с горечью признавалась сама себе — всё сходится.       И стихи, и неимоверную боль в глазах, и крайне дорогие сердцу воспоминания — всё это Сплендор хранит из-за Льйик.       Из-за кого-то более родного сердцу и памяти.       И я — всего лишь немой слушатель этой горестной истории, что по воле случая оказался рядом…       Оказался спасён ради отдушины…       Прямо при Альжбетке меня вдруг порвало настолько, что перепуганную гримасу её лица я запомнила также отчётливо, как картину поцелуя Густава Климта, что висела в очередном холле… Хлебая слёзы, растирая глаза, ногтями карябая нижние веки, моё лишённое контроля тело в конвульсиях билось сначала в коридоре — докуда удалось добрести, — а после и в собственной кровати…       Измерение Карнавала — пёстрые, смазанные краски. А голоса приставленных слуг — мерзкий мышиный скрип.

Я не хочу.

      Я больше не хочу быть удачной подменой… — Нужно позвать хозяина… — Hors de question! * Знаешь, что он сделает с нами, если всё узнает?..

*не может быть и речи!

— Да замолчите вы! Пани Арина… — холодными кисточками крошечных ладоней Альжбетка дотрагивается до моего разгорячённого лица, и я впервые вижу её неподдельное, отрезвляющее беспокойство. — Пани Арина, что случилось? Что Вас так гнетёт?       Всё ещё захлёбываясь в рыданиях, с трудом унимая сбитое дыхание, я пытаюсь встать и прохрипеть хоть слово, но всё бумажной гармошкой смыкается в горле, заставляя то ли блеять, то ли кашлять…       И после стакана «желейной» воды заикающийся голос кажется не таким уж убитым: — Кто… Кто такая Льйик?..       Я не успеваю сообразить, что происходит, но паника на лицах кукол отпечатывается в памяти, и измерение вдруг содрогается подобно водной глади, пошедшей рябью от брошенного камня. Испытывая неосознанное возбуждение, выброс кипящего внутри адреналина, я немо наблюдаю и словно в замедленном режиме слышу, как единственная из компаньонов барышня приказывает остальным срочно запереть двери комнаты и погасить беспокойные свечи…       В те же секунды пластилиновые мельтешения сменяются мраком.       Пространство всё ещё рябит, буквально двигает воздух, повсюду слышится писк и шепотки неизвестных, но крайне малых существ, и я кажется даже чувствую, как крошится с потолка известковая крошка. Зуб во рту не попадает на зуб, а ладони — липкие и ледяные. Меня охватывает озноб.       И животный, необъяснимый ужас…       Чья-то огромная тень обухом грохота проносится мимо вовремя запертой изнутри обители — я вижу её сквозь тонкую половую щель, — и только после этого смею задержать участившееся дыхание, понимая, что почти до хруста лопаток вжимаюсь в изголовье кровати. — Не говорите ни слова, тише!.. — пищит мне на ухо Альжбетка, и даже её севший от страха голос кажется мне пронзительно громким. Во тьме алые губы и золотая феска — единственный маячок её местонахождения рядом. И всё её тельце так и пышет отчаянием.       Я не понимаю, что происходит…       Буквально немею, страшась того нечто из коридора…       Его поступь всё ещё рядом, но я отчётливо слышу навострённым слухом, что оно удаляется мимо и скалит чудовищные зубы…       Где хозяин, способный всё это прекратить?       Где Сплендор?.. — Всё… Всё!.. Оно ушло! — Альжбетка вскакивает с перины на пол, стучит каблучками в сторону тлеющего подсвечника, зажигая остатки огарка. Бледно-оранжевое пятно света падает на нас четверых: Игнас, растрёпанный, с нервной испариной на лбу и восковой лысине всё ещё держит ручку двери, а побледневший до крайности Иржи муслюет во рту обожжённые огнём пальцы. Кажется, затушил фитиля именно ими…       Ухватив его за гимнастёрку, я тяну мальчугана на себя и тут же засовываю повреждённые конечности в стакан с недопитой «целебной жижей», делая это на бредовом автоматизме.       Глаза жжёт от мелких ран и слёз, но это как нельзя лучше отрезвляет меня.       Мне нужна правда. Остальное — не волнует. — Вы ведь обо всём знали? О Ль… — Не произносите! — обрывает Альжбетка с такой яростью, как в первые наши с ней диалоги, но вдруг смягчается, утихая в осознании субординации: — Пани Арина, прошу, не произносите этого имени! Это высший запрет, и Вы сами только что прекрасно видели, чем он опасен… — Nous savions*, но нам запрещено бередить память о ней под страхом неизбежного… — с усталостью оседая в кресло, тут же подхватил в порыве искренности Игнас. Только сейчас я замечаю, насколько болезненно его старческое лицо… — Maîtresse Arina, наш дар имел предназначение явить вам скрытое, но мы никак не ожидали, что это случится настолько рано…

*мы знали,

      Завороженно я смотрела на мужчину, ожидая последующих объяснений, но привычный «режим партизана» окутал его целиком, и он замолчал, потупив взгляд глаз-бусинок в пол. Подмышкой тут же забрыкался Иржи.       Мне вспомнилось, как он взял мою руку, когда меня впервые вели на ужин к хозяину.       «Им был его названный брат…» — Стало быть, речь тогда шла не об Оффендере? — и мальчишка едва заметно кивает… Хотя, всё это мне кажется — просто дрожит его по-детски пухлый подбородок. — Я понимаю, что многое кажется очевидным… Как для женщины — даже унизительным… На первый, так скажем, взгляд… — в противовес своей вечной уверенности Альжбетка теряется в словах, буквально изминает подол своего винтажного платьица ладонями, пытаясь остаться верной наказанному обету. А я буквально желаю вытрясти из неё всю подноготную. — Но поверьте, госпожа! Для хозяина не существует кого-то, кто был бы сопоставим с Вами. Неужели нелепая случайность дала Вам в этом усомниться?..       Мгновение мы вчетвером молчим. Внутри одно предположение, как клетки в организме, сливается с другим, порождая выводы, гипотезы, догадки… И ненависть.       Зябкое ощущение сырого поля вновь охватывает воспоминания, и всё внимательнее я прокручиваю в голове чёрную фигуру в капюшоне. Белый фантом костлявого женского тела, что повиливает молчать… Но я не умею молчать и не буду.       Я снова слышу в себе то, что заснуло. Оно взывает к необходимой справедливости, к объяснениям.       Почему я жажду правды?..

Ради покоя, которого никогда не знала?

— Тогда к чему этот запрет?! Что она такого сделала, чтобы про неё все забыли и боялись даже чёртово имя вспоминать?! — слишком эмоционально выдаю я, и кукольный мальчуган тут же отлынивает ближе к некогда суровой компаньонке. Куклы ожидаемо не реагируют. Упорно делают вид, что их не касается этот вопрос, и что я забуду всё произошедшее, как забыла их первые предательства. Раздражение буквально раздирает нервы…       Понимая, что здесь ловить нечего, я поднимаюсь на ноги и бросаю уверенно всей троице: — Это Сплендор всё затеял? Отлично! Я узнаю про эту историю у него самого… — Вы подведёте нас всех на эшафот!!!       От взвизга Игнаса я замираю в шаге от двери. Его двуугольная шляпа приземляется на пол, и в ошеломлении до меня доходит, что он швырнул её мне вслед… Впервые я вижу его настолько агрессивным и запредельно отчаянным. Выпучив узкие глазки, он поднимается с излюбленного кресла и мечется из угла в угол спешным, сбитым шагом. Лысина у него стянулась на скальпе мелкими складками, клочки седых волос как ушки животного вздыбились у висков, и всё ещё находясь в недопонимании, я не смею вставить и слова.       Он делает это за меня: — Как Вы не понимаете?! Хозяин всё измерение разорвёт на лоскуты, если услышит про эту!.. Эту!.. — Альжбетка тут же поспевает за ним и жестом останавливает от напрашивающегося ругательства.       Запутавшись в носках длинной обуви, кукольный мужчина почти валится, но с поддержки дамы отчаянно продолжает: — Putain de fête! Comme tout n'est pas à l'heure*… Стали бы мы предрекать Вам зло! Считаете, хозяин просто так, от широты души своей готовится к Вакху, как никогда? Или от скуки притаскивает эти букеты от mademoiselle Alinе, пока Вы спите?..

*Чёртов праздник! Как всё не вовремя…

      Как только значение французских слов доходит до превратившегося в кисель мозга, я спешно вцепляюсь взглядом в тумбу, на которой каждый раз оказывался букет полевых цветов, наверняка собранных нигде иначе, как у полянки у забора, и от вида так любимых мамой астр и петуний сердце защемляет в тиски, подтверждая услышанное.       Крохотная, незаметная у горлышка вазы ленточка, которой скреплены тонкие стебли, вдруг становится настолько выразительной, что я спешу дотронуться до неё и подтвердить предположение…       Да, это резиночка Алины.       Горькое, но всё же тепло окутывает плечи, спину и живот, словно накрывая одеялом, и мне удаётся почувствовать запах природы, запах жизни… Коснуться того, что недосягаемо. Что держала в руках моя познавшая свободу девочка…       Глаза жжёт от соли, но я сдерживаюсь и вдыхаю пыльцу едва завядших от привычной тьмы растений, успокаиваясь. Мир вокруг на сотую секунды перестаёт иметь чернь и гниль, превращается в разноцветные огоньки, и вера наполняет мои горящие лёгкие.       Он делает это для меня…       Значит и я должна сделать что-то для него. — Мне нужно выполнить работу.       Опуская букет обратно в воду, я достаю из резного шкафа рабочий, но всегда чистый передник, и прохожу мимо компаньонов, усердно делая вид, что не замечаю растерянности на их лицах. — Простите меня…       Еле отмахиваюсь рукой от Игнаса и выхожу в коридор, тут же хватаясь за тряпку в желании забыться, и на время у меня это получается очень хорошо.       Никогда ещё бочки не опустошались так быстро, и никогда настолько ослепительно больная чистота не трогала стены и полы сего измерения, ведь мысли сочились сквозь дёрганные, агрессивные, но упорные движения. Так я прошла три вестибюля и шесть поворотов, а вечером даже не притронулась к ужину.       В бредовой дрёме, вновь сжираемая накатившими догадками, опьяняющей злостью и болью, я оставила ничего не подозревающего Иржи сторожить смятую под покрывалом сменную постель, а сама, убедившись, что кукольный мальчуган изволит мирно посапывать, вернулась в по-прежнему алый и по-прежнему пыльный коридор, сжимая в руке ключ, вынутый тогда из осколков.       Его ветвистая голова и трёхступенчатый хвостик напомнили мне резьбу, что украшала старинные часы в подвале, и сопоставив необходимые дни, я направилась именно туда, заведомо зная, что старшая чета кукол не последует за мной — им и так досталось, а Иржи — такой себе в плане наблюдательности и скрупулёзности выполнения своих обязанностей.       Но ни часов, ни Роджера в скалистом закоулке темноты к удивлению не оказалось, и покинув подвал в полном ощущении разочарования и напряжения, я не нашла ничего более бездумного, как попробовать отворить найденной вещицей все попадающиеся по пути обратно двери, сама не замечая того, что погружаюсь в эту затею с целеустремленностью маньяка. После попытки так тридцатой необходимый организму сон стал сковывать движения, а ключ так и оставался бесполезной безделушкой, по габаритам не способный даже войти в скважину, не то чтобы даже не подойти ей.       Под знакомые смычки музыки и таинственные возгласы Купола я отбросила все мысли, прижалась липким лбом к покрытию стены и вздохнула, снова и снова терзая себя недомолвками и осознанием — Сплендор не появится и не поможет. Так и будет тёплым воспоминанием до самого Вакха, если не дольше, и от этого хотелось выть голодным волком… Желающим растерзать, как тёплую плоть дикого барашка, абсолютно всё, что связывает… Нет, связывало — его и эту Льйик…       А толку?..       Шершавая алая замша коридора всегда казалась мне особо удручающей — особенно сейчас, когда настроение (если у меня оно когда-то и было) зависло на нуле, подтрунивая над телом накопившимся изнурением, а пол так и студил ступни, вынуждая идти вперёд, как зачарованную. Замыленным зрением я не сразу поняла, что золотистые нити вышивки — не блики свечей, подстрекающие поскорее придаться сну, а сливающийся в абстрактные картины узоры, открывающие дорогу к месту, куда всегда тянуло.       В кабинет к хозяину Карнавала…       Едва уловимо звучала клавишная музыка. Плутая глухим эхом по ставшему склепом пространству, она манила к себе, сливалась ритмом со стуком сердца, и падая, как чудная Алиса в нору, я плыла, даже не чувствуя движения тела, туда — по цветастому и древнему ворсу ковра, на этот зов.       Зная, что хочу этого слишком сильно…       Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, приятная зелень массивных дверей — и я оказываюсь там. Коллекция картин глядит на меня из позолоченных рамок, удивляет различными размерами, будто в первый раз. Тихо-тихо стрекочут в огромной солнечной оправе часы. Как полная противоположность — с потолка на меня смотрит глазастый полумесяц, озаряя комнату наряду с полянкой вездесущих свечей. Гирлянды в виде звёзд, сочность пёстрых ковров завораживают, но я ощущаю себя настолько горько, что ничего не радует глаз.       На рабочем столе лежат пожелтевшие талмуды книг, свёртки запечатанных писем…       Но его здесь нет…       С горечью я обнимаю себя за плечи, пытаюсь успокоить, но грусть врезается в каждую клетку, подвывает в районе груди, не давая заметить самого главного изменения. А два манекена в праздных костюмах — высокий, статный и другой — намного меньше, терпеливо ждут своего часа, пока я не обращаю свой заплывший слезами взгляд на них, поражаясь.       На бездушной фигуре угольно-чёрные мужские одежды струились по высокому силуэту, состояли из строгого винтажного костюма, двуцветной накидки из характерных оттенков Карнавала, сочетая в себе символику цирка, карт, звёзд и очертания костей — спектр извечного изящества и готики. Безмерно роскошным казался атлас, вышитая загадочным умельцем виноградная лоза, венчающая высокий, стройный цилиндр и неизменный грудной платок. На пустом изваянии лица — тончайшая маска из чёрных ромбовых капель…       Конечно, я сразу поняла, для кого этот великолепный наряд… Как и тот, что располагался рядом.       В том — другом, не было такой величественной помпезности и олицетворения алого мира. Белая вуаль в россыпи золотых звёзд и листьев покрывала тончайший материал будуарного платья, и только нежное кружево узкого подола отличало его хоть чем-то от простецкой ночной рубашки… Но не портила элегантный шарм, потому что более ничего созданной красоте не было нужно.       Дрожащими руками я потянулась к венцу на голове, дотронулась до мерцающих звёзд, скованных прочной нитью… Ощутив нечто сродни дежавю, словно эта вещь уже была тронута моими сухими пальцами когда-то…       Мне вспомнился залитый солнцем пляж, журчание ледяных потоков, шёпот ветра и стрекотание насекомых — в тот день, когда пришлось бежать от Аркадия и спасаться. Сонный транс казался так сладок, и глубоко в своей измотанной душе мне чудилось, что покров иссохшей тины — это дикие травы, а речной воздух — солёный бриз…       И мне стало настолько хорошо, что больно…       Что такого важного я могла забыть?..       Жухлый осенний лист приземлился на пол, затем упал ещё один, и ещё, ещё… Прохлада живого мира вывела из мыслей, окатила запахом жжёного сена, умирающего леса, наполненного смертью аромата. — Ты умеешь делать больно даже тогда, когда делаешь приятно. Знал об этом?       И безликий за моей спиной виновато улыбается, протягивая длинной рукой свору еловых ветвей, бархатцев и октябринок — единственных маминых детищ, которых не добил осенний мороз. Я принимаю их с жадностью, но беру несмело, потому что хочу, но противоречу сама себе и не смею дотрагиваться до его холодных пальцев.       В голове отчётливо повторяется могильное «Молчи. Ещё не время»…       А там похоже наступила осень… Я совсем потеряла счёт времени.       Оборачиваюсь несмело, с укором гляжу на его милое лицо с чёрными геометрическими глазами, наполненными печалью, и снова чувствую себя абсолютно спокойно, хоть и неуютно. В силу роста я едва достаю до его торса, и мой взгляд всегда устремлён вверх, как к небу, на тонкую линию его рта, на объёмную в рукавах белую рубашку с привычным галстуком и брошью, пока он розовеет от смущения, будто бы видит женщину в первый раз… Да ещё и такую никчёмную, как я. — Я хотел представить тебе их в первый день Вакха, — тихо молвит он, имея ввиду охраняющие нашу идиллию манекены. — Но я очень рад, что ты увидела их сейчас. Дни пролетают совершенно незаметно. Я пытаюсь успеть сделать всё, но забываю о главном…       Перехватывает дыхание, когда он обнимает меня, берёт на руки, словно собственного ребёнка, и я растекаюсь от этого тепла, от этого блаженства осязания кого-то важного рядом, обнимаю шею в ответ. Мы смотрим друг на друга долго, заботливо до наития я глажу гладкую кожу странного лица, любуясь каждым контуром, каждым изгибом. Внутри злость раскалывается на собственничество, инфантильность и слабость. — Когда я прихожу к тебе, ты сладко спишь, и я не смею тревожить. Но я очень скучаю, Арина. Я всё время скучаю по тебе. — Компаньоны всё рассказали. О букетах, — вставляю неуместно, тут же подчёркивая — что именно стало явным. — К тому же что-то, что было важно ещё до меня, имеет место занимать пальму первенства. Особенно сейчас. Главное, чтобы находилось время всё прояснить…       Желание скривиться одерживает верх, но багровея настолько, что ощущается жар, я тоже признаюсь ему в постыдной правде: — Я тоже скучаю, Спленди. Очень скучаю…       И он улыбается в ответ настолько искренне, что я смущаюсь ещё больше.       Глупая ты, Арина… — Надеюсь, куклы не обижаются на меня за произошедшее, — скромно, но с искренним переживанием выдаёт он, и на секунду меня возвращает воспоминаниями в тот страшный день… — Скажи, тебе правда нравится твой образ? Альжбетка предоставила портным мерки. Просила, чтобы всё было выдержано в тематике бала.       Мысленно мне хочется придушить кукольную барышню, потому что не помню момента снятия параметров и замечательно понимаю, что дело шло, пока я спала, но услышав про Вакх, тут же соскакиваю с первого вопроса: — Спленди, а что это за праздник? Чего мне следует ожидать? — Ожидать стоит множество гостей из самых различных уголков и временных петлей, с совершенно разным статусом и иерархией власти. Обычно их больше тысячи, но раз на раз не приходится. Первый день символизирует зачаток празднества — его открывают актёры, ставится спектакль о Великом начале начал, а после совершаются танцы, знакомства и трапезы. Слуги развлекают прибывших два дня — всё это сочетается с первым днём, а после… — снова он пытается утаить все подробности, но теперь с нотой юмора: — После хочется свалиться с ног и больше никогда их не видеть! — Не увиливай от ответа! — бурчу я, не желая оставлять интерес в фазе неудовлетворённости.       Мимика безликого напоминает скромное раздражение, но он всё же потакает, усаживая меня на свой рабочий стол за неимение другой годной мебели… Как ни странно. Волнение во мне нарастает снежным комом — в голове не укладывается масштаб ожидаемого события, а требовать разжевать каждую мелочь кажется постыдным.       Будь, что будет… — Потом… Мой отец поздравляет меня с Созданием. Это как День рождения, только очень сложный и… Невыносимый. Существам вроде меня четыре дня кажутся часами, но для тебя это будет настоящим испытанием. Но не беспокойся, ты всегда сможешь удалиться и отдохнуть столько, сколько нужно. — Типичная сельская свадьба… — спешу прыснуть я, но тут же осекаюсь. — Так это день… День, когда ты был создан…       Зная, сколько бесчисленных лет истекло с тех пор, я не смею вопросить, сколько же хозяину Карнавала на самом деле, и пытаюсь сохранить спокойствие в своей нелепой позе — сижу на столе, прямо на наверняка важных бумагах, пока сам властелин приклонился и всё ещё держит вздыбленную дыханием талию. Я тут же вспоминаю других «родных» Сплендора — его собратьев. От мысли, что я возможно увижу его отца — мне становится до дрожи страшно…       Нужно как-то ретироваться… — И я смогу познакомится с этими гостями? Они не воспримут меня, как домашнее животное? — интересуюсь скорее для галочки, чем из желания познать. — Ну что ты! Совсем нет, — тут же вертит он головой. — Обязательным является только это, позволь…       Спешно он вынимает из кармана брюк прямоугольную коробочку, просит меня закрыть глаза, и несмело, но я подчиняюсь, а затем открываю их и вижу то, что завершит костюм полностью — перьевую венецианскую маску с прозрачной тканевой ставкой заместо глаз. Всё становится ещё не яснее, чем было…       Я принимаю её, но примерять не спешу — верчу в руках, разглядывая каждую мелочь. Едва ли я смогу что-нибудь чётко рассмотреть сквозь неё. — Маску снимать нельзя. Это самый строгий наказ из всех. В остальном я не ограничиваю тебя. Но… — строгий тон сменяется привычным мягким: — Мне будет крайне приятно, если большую часть времени ты будешь рядом. — Конечно! — меня мучает миллион вопросов, но я лишь говорю то, что выдаёт мой язык и глотка.       Или не я, а тот внутри… Податливый подобной черноте.       С едва скрываемым разочарованием я возвращаю подарок в футляр, откладывая его на стопку бывалых книг. Письмена на хаотично распластанных рядом листах кажутся то кляксами, то иероглифами — настолько непонятен чужеродный язык, но тут мой рассеянный взгляд встречает внятные строки, и беря бумагу в руки, бегло изучив, я спрашиваю: — А что это за текст? Я понимаю его. — Сюжет спектакля! — настолько возбуждённо-радостно восклицает Сплендор, будто ждал этого момента очень долго. — А актёры — ты и я!       Тут же паническая дрожь охватывает меня целиком, передёргивает плечи и вмиг ставшие влажными пальцы. Одна новость замечательнее другой, и я вовсе не согласна со сложившейся перспективой светиться на Вакхе какой-то горе-актрисой…       Я вообще по договору обслуживающий персонал! — Шутишь?! — от волнения я еле удерживаюсь на месте, верчу головой и больше всего на свете желаю убедиться, что он действительно только смеётся: — У меня нет таланта, Спленди! Нет внешних данных! Нет уверенности, в конце концов! Почему я?!       А огоньки свечей красиво пляшут в темноте его странных, но добрых и искренних глаз, что смотрят на меня с такой особой нежностью, что становится тепло и спокойно. Просто за миг, за смешную секунду. Внутри содрогаются испытанные доселе ощущения; норовят повториться, захлестнуть гигантской и опьяняющей волной похоти, поглотить целиком и полностью. Когда слова замирают в комнате вечным свидетельством бессмертного единства, его исполинские, но такие заботливые ладони в белых перчатках держат никчёмные мои, а я теряю покой, потому что всё отторжение свергнуто воцарившемся доверием…       И желанием. — У хозяина должна быть хозяйка.       Очередные шутки — детища инвалида-иронии про то, что у хозяина уже есть прислуга, не спешат родиться наяву, и вместо этого я прижимаюсь к нему ближе. Вдыхаю слившийся с чистотой аромат принесённых трав, ласкаюсь о кожу и целую его мягко — настолько мягко, насколько способна, и физические пропорции не смущают меня, как в самый первый раз. До скромности сдержано он гладит мою спину, неотёсанные волосы… Наверняка проклинает плотную и строго закрытую ночную рубашку, что я расстёгиваю неумело, но целеустремлённо, стремясь снова почувствовать на себе крепость аномального, но всё же мужского тела…       С явным преимуществом на масштабной площади стола Сплендор прогибает меня под себя, очерчивает разбушевавшимися векторами ноги, ведёт их порознь, и распутно настолько, что нет места стыду, я смотрю на него снизу-вверх, надрывно вздыхая, почти обнажённая…       Прекрасно зная при том, что он не переступит через себя…       Отрывается, надрывно дышит, закрывает лицо пальцами, старается не смотреть — обуздывает внутренних демонов.       А мои демоны готовы перебить всё, что попадётся им на пути… — Нельзя, — говорит неуверенно, — Нельзя, до праздника.       Задыхаюсь от вожделения и вечно голодной злобы. Всё моё тело трепещет, теряет контроль над ситуацией, но рассудок окреп и я немо соглашаюсь, готовая прекратить в любой момент, сдаться… Но как же это тяжело и обидно.       Мы оба растеряны.       Стыдливо я закрываю грудь, буравлю недосягаемый, покрытый ночным небом потолок, молю об одном — утопнуть в его необходимых объятиях, да поскорее заснуть…       Да дело приобретает иной поворот.       Без робости хозяин убирает с нагой плоти безвольные кисти, смотрит вожделенно и смело, дотрагиваясь то здесь, то там безудержно, приятно. Непредсказуемо и неожиданно. Липкая аура сумасшествия накрывает наш разум, и передо мной больше нет того мягкого и скромного Спленди… Только ненасытное создание. Демон. — Я не посмею тебя тронуть, но кое-что сделать всё же могу.       В ту же минуту я забываю, что существует что-то не иначе как платоническое между ним и мной. Что безликий, спасший и погубивший меня, и тот, кто бессовестно погружается под подол платья, лаская естество так, как доселе никто — это всё он.       Повелитель Карнавала.

Мой Сплендор...