Под дланью богов

      Палящее солнце обжигало людей — их лица словно ссохлись, кожа, тонкая, словно папирус, обтягивала черепа. Люди смотрели уставшими, опустевшими глазами, шевелили потрескавшимися губами и тянули свои худые руки к солдатам.       Эламиты, гордый народ, были совершенно разбиты безучастием Адада на их земле. Все они были вынуждены бежать, спасаться от засухи — и бедный, и богатый, и стар, и млад. Эти люди последние дни всё прибывали в Ашшур, где становилось всё больше и больше измученных беженцев. Но попадались и не совсем обычные эламиты. Через толпу пробиралась семья из женщины и её маленьких дочек. У всех, как у одной, смешные приплюснутые носы, толстые губы и тёмная кожа. Они были явно уставшими, а одна из девочек, не дойдя до арки, не ступив на земли, охраняемые самим Ашшуром, рухнула на землю. Её мать закричала, но кому какое дело до криков обезумевшей от горя женщины? Не она первая, не она и последняя — сколько уже погибло в родных домах и землях, а сколько по дороге? Не счесть.       Но ведь они были уже почти на земле Ашшуры. На земле ассирийцев.       В руки внезапно всучили мехи с водой.       — Ну-ка, маленький братец, ступай, дай воду малышке. Она не должна умереть прямо перед своим спасением, — раздался рядом мягкий голос. На бородатом лице расцвела улыбка, а мозолистая рука подтолкнула к несчастным.       У них много воды: боги благосклонны к ним. Но сейчас в мехах осталось совсем чуть-чуть — он сам недавно выпил из них, его тоже терзала жажда. Но сейчас вода нужнее другим.       — И передай, что позже мы их накормим. Ну же, не стой!       Мальчик бежал так, что от каждого его шага поднимался песок — тот был даже на зубах, ужасно скрипел и болезненно хрустел. Хотелось запить, прополоскать рот, но вода была необходима другим людям. Друзьям-эламитам. Хотя их дружба, как сказал однажды ишшиакум*, тонка и непрочна: стоит лишь неверному ветру подуть, и она рухнет.       Ветер. Он любил ветер — он им был.       Под аркой было не так знойно, однако в тени лицо девочки выглядело, как у мертвеца, как и у её сестер и матери, но те плакали, размазывая грязь и пыль по лицу, стенали — были живыми. Мальчик нагнулся к ней — маленькая, даже младше него, она, кажется, совсем лишилась воли к жизни. От неё дурно пахло, но в голове крутились слова о том, что эламиты — это друзья, он должен помочь.       Мать и сёстры замерли, глядя, как мальчик приподнимает голову девочки и подставляет мехи к губам. Вода стекала по подбородку, горло не двигалось. Матушка зарыдала, уткнувшись в грязный, оборванный кусок ткани, что был для малышки платьем, а затем взяла мальчика за руку. Он вздрогнул, но женщина не желала вредить. Блестящими от слёз глазами она измученно ему улыбалась и тихо сказала:       — Спасибо, милый малыш. Но дай воды другим моим дочерям, что ещё могут жить.       Мальчик кивнул и хотел было уже убрать мехи от губ девочки, как вдруг она закашляла и с внезапной дикой хваткой вцепилась и в мехи, и в руку. Она распахнула свои чёрные глаза к вящей радости своих близких. Женщина вновь зарыдала и принялась благодарить его — хватать, кричать так, что внутри всё сдавливало от напряжения. Хотелось бежать. Ему не нравилось, как его пытаются схватить, и мальчик, попятившись, скрылся — он умел бегать быстро, да так, что иной раз и догнать не могли.       — Ты чего так испугался, маленький брат? — потрепав по волосам, спросил стражник. Тот был высок, бородат, его звали Шаллим-аххе. Он был ему братом, но кровь их не связывала. Все звали его маленьким братом, а значит, мальчик имел бесчисленное количество старших родичей. Хотя и имён-то их всех не знал.       — Не знаю. Они все пугают.       — Ах, они несчастны и измучены, братец. А что ты будешь делать на войне? Там и того хуже увидишь.       — Там будут воины.       — Все мои по-своему воины, и они прошли войну не хуже. Так что помогай — того гляди, и тебе помогут.       Мальчик кивнул и встал позади Шаллима-аххе. У мальца не было копья, не было ничего. Он мог лишь прятаться и носить воду. Он был мал для солдата, хотя все знали, что скоро и его будут обучать — говорят, отец и матушка отдали его именно для этого.       В голову уже лезли мысли уйти и побегать по Ашшуру — никто и не заметит, как он уже и вернётся. Но тут он услышал детский крик, переходящий в визг, аж мурашки по спине пробежали. Выглянув из-за спины Шаллима-аххе, мальчик рыскал глазами по толпе. Но все такие одинаковые! Каждый был в таком состоянии, что в пору кричать и хуже. Однако вскоре он понял, кто кричит — там самая малышка.       Не задумываясь, он бросился к ней и увидел, что ей отдавили маленькую ножку. На неё и так, кажется, дохнешь, и она переломится вся, а тут... Не обращая внимания на крик, в Ашшур входили люди, несущие паланкин. Видал он и побогаче паланкины, но рядом со всеми, кто ныне вступал в Ашшур, выглядел превосходно — богачи тоже бежали из сухих земель Элама. Хотя, как знал мальчик, все состоятельные господа добрались раньше, нежели бедняки.       Паланкин не остановился, девочка рыдала, и мать не могла её успокоить. А мальчик судорожно искал ещё какого брата, который даст ему воды — быть может, это её успокоит? Но вдруг рядом остановился другой паланкин и оттуда вышла девушка. Её платье было искусно расшито, необычного цвета волосы, будто кровавый закат, были убраны назад, она была высокая и смотрела безразлично на всё — прекрасная аристократка, словно из других миров, сомнений не было. Она медленно сняла с пальца кольцо и кинула матери девочки. И замерла, чего-то ожидая.       Женщина взяла кольцо и, вытирая слёзы, что-то неразборчиво проговорила. Занятый нею и её дочерью, мальчик не сразу заметил, что за спиной аристократки стоит ещё кто-то. Маленькие пальцы, как у него самого, сжимали юбку девушки. Позади неё стоял кто-то ростом с него, чьё лицо было скрыто за повязкой — лишь чёрные глаза сверкали и постоянно скакали с матери девочки на пострадавшую малышку, а иногда и самого мальчика. Но вскоре этот черноокий маленький человек отвел взгляд и уткнулся в одежды девушки.       — Наххунте-Асу! — раздался громогласный голос впереди. Паланкин, который был впереди, остановился, и оттуда выглянул немолодой мужчина с длинной чёрной бородой.       Выглядел он грозно, будто вот-вот начнет ругаться, но девушка лишь медленно перевела взгляд на него — её рука коснулась головы прячущегося за ней ребёнка и тот вернулся в паланкин, а за ним и она сама. Они уехали, а женщина, взяв на руки свою плачущую малышку и сжимая в руках драгоценное кольцо, ушла. И растворилась в толпе эламитов, будто её и не было.       Мальчику стало немного тоскливо. А вскоре произошла смена, и Шаллим-аххе увел его — вечером у них новое событие. ***       Собаки постоянно приближались к кухне и норовили утащить хоть что-то, и мальчик вынужден был их отгонять, как его и учили. Ему даже дали тяжелую палку — казалось, ударишь, и раскроишь череп, особенно щенкам. Однако еда была важнее, хотя мальчик в руки палку не брал. Он не хотел делать собакам больно, они так жалобно скулили и плакали, иной раз и самому хотелось пустить слезу. Хотя ему нельзя — никак нельзя. Это было скучно, очень скучно, особенно тогда, когда совсем близко играла музыка. Прибывшим эламским аристократам решили устроить праздник, и теперь приходилось сторожить дорогие блюда и тосковать в одиночестве. По вечерам, перед тем, как Шаллим-аххе загонял его в постель, он любил бегать по городу, забираться на крыши и следить за всеми, рассматривать. Его никогда не замечали, он умел быть скрытным и быстро исчезать, едва назревала опасность.       Это был его дар.       Но теперь приходилось смотреть на звёздное небо и всякий раз злобно гаркать на собак, замахиваться кулаками и отгонять их прочь, в надежде, что ему дадут чего-то сладкого или отпустят побегать. Но последнее вряд ли — Шаллим-аххе оборвет уши, исчезни он столь поздно.       Вскоре даже собаки ушли, осознав, что ничего им не перепадёт, а мальчик продолжал сидеть. Ему надоело смотреть в небо — рядом музыка переливалась, доносился смех. Взрослый праздник, куда ему доступа нет. А так интересно!       И он, собрав всю волю в кулак, осмотрелся — повар был занят, остальные тоже. А исчезать незаметно и проникать куда-либо, будто тень, в этом он мастак. В зал он проник легко, никто его и не заметил. Миновать охрану, своих братьев, он умел.       Все сидели кругом, кто на мягких подушках, кто на ложах. Среди них ходили слуги, разнося еду и напитки, которые ему приходилось охранять, даже не попробовав ни кусочка — и почти все присутствующие были мужчинами и лишь несколько женщин. Они смеялись, обсуждали что-то. Тут пахло маслами и чужими телами, да так сильно, что иной раз хотелось закрыть нос и рот рукой. В углу играли музыканты, но никто не танцевал, даже не слушал.       Вся магия праздника рассыпалась — чему они радовались, что тут весёлого? Кроме громкого смеха и сладостей не было ничего. Расстроенный, мальчик собрался вернуться на своё место, — вдруг его хватились? — но в это мгновение музыка стихла и на середину зала, где никто не сидел, вышли девушки в ярких и красивых костюмах, лёгких, будто ветер.       И тут грянула громкая музыка — быстрая, увлекающая, от которой внутри что-то просыпалось. Движения девушек были красивыми, их грация и гибкость завораживала — они будто стали едины с лившейся музыкой. И взгляд всех, в том числе и мальчика, оказался прикован к ним. Но его собственный был направлен на одну — эти яркие волосы и надменный взгляд очаровали его ещё там, возле арки. Она была однозначно лучше всех, затмила всех иных танцовщиц.       Но вдруг внутри что-то подсказало, что надо бежать — мальчик встрепенулся и сразу рванул прочь. Это ощущение его никогда не подводило. Кажется, его могли заметить или уже заметили. Возле выхода на улицу было слишком много братьев — они с чего-то смеялись, но никак скрыться от них не выйдет. Недовольно цокнув языком, он побежал вглубь дома. Где-то должен быть выход хотя бы в сад, а там он разберется.       Музыка доносилась даже сюда и манила обратно, но мальчик знал, что возвращаться нельзя. И тут, прямо возле нужного выхода в сад, он увидел распахнутую дверь. В этой части дома жили гости, как помнил мальчик. Из комнаты с открытой дверью доносились голоса и хлопки, лился свет. Он бы мог попробовать осторожно пройти, но путь к саду был заставлен сундуками и иными вещами. Того гляди — оступишься, заденешь, и всё повалится! Они себе такого беспорядка не позволяли никогда, не то что эламиты.       Проклиная всё на свете, мальчик подошел ближе, надеясь, что сможет проскользнуть. Он осторожно заглянул — быть может, все отвернулись от него и получится пройти. И вновь эти волосы.       Но теперь то был мальчик. Улыбчивый, со светлой кожей, одетый в красивую лёгкую одежду из дорогих тканей — его волосы были уложены в изящную прическу, на ногах и руках браслеты. Он стоя точно так же, как и танцовщицы в зале, пока не заиграла музыка. Вокруг него сидели женщины, трое совсем молодых и одна уже довольно взрослая. Их мать: они были похожи.       И тут, когда музыка стала быстрее, этот странный мальчик затанцевал — он быстро передвигал ногами, руками, и двигался, подобно змее. Не так, как девушка в зале, немного неловко и спотыкаясь, но высоко поднимал ноги и прогибался так, будто у него нет костей. Девушки ему хлопали и умилялись.       — Какой ты молодец! Невероятно! — постоянно повторяли они, смеясь и хлопая в такт. А когда мальчик, прогнув спину, встал на руки и вдруг оторвал ноги от земли, и вовсе закричали. — Осторожно, что же ты делаешь!       Но тот вскоре, немного постояв на руках, столь же ловко встал на ноги и просиял.       — Я танцую, как сестрица! — довольно заявил он.       — Да даже лучше! — сказал одна девушка, погладив его по огненным волосам.       — Но нам стоит тебя переодеть и причесать. Увидит отец твои танцы и вид, несдобровать. Ты так выглядеть не должен и делать такое тоже, ты же его сын, — сказала другая и потянулась к мальчику. — Твои руки для меча, никак не для браслетов, а ноги для того, чтобы быстро бегать и гоняться за врагами, а не для танцев.       — Брось, ему можно, — вдруг заговорила немолодая женщина. Все девушки затихли и потупили взоры. — Он не тот сын, которому это нужно. Хочет плясать — пусть пляшет, быть может, он на это и годен.       — Но я могу и с мечом! Я буду как братья и отец, даже лучше! — гордо подняв голову, воскликнул мальчик.       В комнате повисла тишина и вмиг стало неприятно. Но вдруг кто-то грубо оттащил от двери — и исчезли девушки, мальчонка.       От страха хотелось биться, кусаться, извиваться, но держали крепко. Даже кричать не выходило — сильная рука закрывала рот. Враги? Его убьют? Паника с каждым мгновением съедала всё больше и больше, приходилось вырываться всё сильнее и сильнее, но всё тщетно.       Однако едва мальчика вынесли на улицу, то отпустили. Это был не враг, а всего-то Шаллим-аххе. Он был зол.       — Ты покинул свой пост? Собаки съели всё мясо! И кто разрешил тебе пробираться в дом?       — Прости, я хотел посмотреть! — принялся оправдываться мальчик, но его уже никто не слушал.       Побледнев, на трясущихся ногах, он смиренно пошел за своим братом.       Его наказали — вслед наказали и Шаллима-аххе, который был за него в ответе. Мальчик, терпя адскую боль в пятках и спине, глотая слёзы, вытирал кровь со спины Шаллима-аххе. Его ругали за слёзы, но он не мог их сдержать. Лишь старался сдержать рыдания, дабы брат не услышал.       — Всегда помни, кто ты… — его голос стал строгим и суровым, замолчали все вокруг.       — Всегда помни, кто ты… — её голос стал почти что угрожающим, в испуге утихли сёстры.       — Эллиль-надин-аххе*! — прогремел он на все казармы.       — Темпти-Асу**! — припечатала она так, словно дала пощечину.       Все должны знать своё место.