Под дланью богов

      Этот несчастный пес следовал за ними с самой деревни. Грязный, с порванным ухом, худой и измученный, он, скуля, всё же шел за отрядом. Его в пору было прибить, дабы не мешался, многие даже замахивались. Но Эллиль-надин-аххе держал собаку подле себя и сам грозился прибить каждого, кто замахнется.       Она ему чем-то очень нравилась — или, скорее, вызывала жалость. В деревне было мало еды и воды, отряд быстро выгнали, не желая делиться ничем, в том числе и какой-либо информацией. На самой границе Деры все были заняты выживанием, никак не желанием восстановить справедливость и устранить горделивого Теуманна. И Эллиль их понимал. Будь его воля, он бы тоже скрылся в какой-то деревне, навсегда забыв об идеях славы и величия Ассирии. Но он был воином, защитником земель, верным братом всех ассирийцев и мечом великого Ашшурбанипала — им родился, им и умрет, как бы тошно от этой мысли не было.       Кроме как сражаться, он ничего не умел. Эллиль точно видел своих родителей и знал их, до сих пор помнил запах матери и грубые руки отца, но лица, голоса, — даже имена! — растворились, будто их унесло ветром. Ничего. Будучи ребёнком, он иногда грустил по этому поводу, а однажды даже посмел спросить о них, но от него лишь отвернулись.       Наверное, он был лишним ртом и хвала богам, что его в младенчестве не оставили где-то умирать — такое бывало часто, особенно в тяжелые времена. Лишний рот хуже хвори, Эллиль не мог их винить. Они, по крайней мере, вырастили его до того возраста, когда можно отдать на попечение армии, и за это спасибо. Слишком много мёртвых и разорванных животными младенцев ему доводилось видеть.       Впрочем, иногда Эллиль жалел, что его просто не выкинули.       Ребёнком он любил жизнь в казармах, любил мечи и секретные задания от старших братьев, как он их называл, а на деле обычных солдат, которым было временами в тягость возиться с маленьким и чересчур любопытным мальчонкой. Однако едва мальчик окреп и подрос, ему всучили меч в руки и заставили тренироваться, а затем сражаться. Момент, когда на его лицо впервые брызнула чужая кровь и он ощутил её ужасный вкус на губах вперемешку с песком и пылью, запомнился на всю жизнь.       И пустые, залитые кровью стеклянные и безжизненные глаза Шаллима-аххе, что был его самым близким человеком. Он погиб глупо и бессмысленно, как не должны умирать хорошие люди.       Тогда Эллиль понял, что его игры в войну, солдат — ему всё это не нравится. Однако иного пути не было. Его душа и тело были отданы армии Ашшурбанипала. Да и идти ему было некуда.       И он воевал.       Погладив пса и протянув остатки своей еды — кусок в горло не лез, — Эллиль посмотрел на звёздное небо. Собака рядом заскулила и устроилась в ногах, ожидая дальнейшей ласки. Натруженная и мозолистая рука почесала его за ушами — интересно, как же же долго верная животина будет за ним следовать? Прогонять её почему-то не хотелось.       Он был братом всем, кто обращался к нему по имени, но ощущение чужеродности и недоверие росли с каждым годом всё сильнее и сильнее. Последний раз чувство близости жило в душе, когда был жив Шаллим-аххе — он был добр к нему, заступался и смиренно получал наказания за шалости Эллиля. А затем ворчал, вытирая слёзы с маленького личика.       — Держись, братец. Прекрати пускать сопли! Глянь на меня! Будешь рыдать — я за тебя больше заступаться не буду, так и знай. Получай все палки сам.       Удерживать рыдания было так сложно, что Эллилю казалось, что он просто лопнет. Но он ведь обещал — и обещание выполнял даже сейчас. И, более того, никогда не высказывался.       Звёзд будто нынче стало больше. Это всё из-за войны. Он знал. Всё то погибшие души, глядят на них и то ли проклинают за свою кончину, то ли кричат своим братьям «В бой! За нас и за нашего царя!».       В походе они недавно наткнулись на народец, союзников Теуманна, и Эллиль убил нескольких людей, прежде чем они сбежали, осознав неравенство. Все, ругаясь, двинулись дальше, а он не мог оторвать взгляд от разрубленных им тел. Ему было как-то неприятно. Враг есть враг, а не человек, так всегда говорили. Но, глядя в пустые глаза врагов, Эллиль не видел ничего нового — взгляд был прямо как у его братьев-солдат и даже как у Шаллима-аахе.       Смерть никого не красила.       Сглотнув, Эллиль спрятал меч в ножны и пошел за своим отрядом с тяжелым сердцем. Это всегда было слишком мучительно и он не привыкал, как бы ему ни обещали. Только возвращал меч в ножны, отмывал на первой же стоянке и смотрел на небо, пока не уснет. В надежде, что ночью, в столь уязвимом ином мире, его не будут истязать души убитых.       — Эллиль-над-аххе, что тебя опять гложет?       Командир разведчиков, вавилонянин по матушке Адад-шум, был молод, иногда казалась, что они ровесники, но это было не так — работа вынуждала уметь казаться. И Адад-шум, ещё когда Эллиль был ребёнком, просил его к себе под начало.       — Я вижу в нём потенциал — чего только имя стоит. Вы все его сечете за любопытство и слёзы, а я вам говорю, что это можно использовать! И это личико! Слышал я, как вы шутили, мол такого невзрачного ни одна женщина не запомнит, не делай он чего-то этакого. В его такой серости и прелесть — лепи из него, кого желаешь: хоть торговца, хоть слугу, хоть вельможу!       Но Эллиля никто в отряд разведки не отдал, хотя после смерти Шаллима-аххе его иногда и отправляли на подобные задания. Не то чтобы ему это нравилось, но хотя бы никого мечом рубить и на кровь пускать не приходилось. Хотя едва ли работа была высшей степенью благородства и праведности.       Впрочем, куда ему до того благородства.       — Ничего, командир Адад-шум. Задумался на мгновение.       — Ври больше, я не только что подошел, — улыбнулся разведчик и уселся рядом. — Я тебя забираю. В той битве гамбулийцы убили нескольких моих хороших ребят, прямо со спины к ним подошли, а ещё одного ранили. Довериться могу лишь тебе отныне.       — А что же надо?       — Проберемся в Дурилу, есть информация, что там обосновался один из военачальников Теуманна.       — Что бы ему там делать?       — А вот это мне надо выяснить. И разузнать всё о возможных планах отряда. Может, и Теуманна, а? — подмигнул Адад-шум. — Я за тобой зайду на рассвете и поедем туда.       Он кинул странный взгляд на уснувшего пса, фыркнул и ушел. А Эллиль, решив, что больше на звёзды смотреть не стоит, пошел ложиться спать. Вставать придется рано. Ему ничего не снилось — так бывало уж очень часто. Будто падал в пропасть, а затем в какой-то миг выбирался из неё, открывая глаза. Убивая каждый раз и боясь за души погибших, он тем не менее никогда не видел их во снах. К нему никто не наведывался там. Эллиль проснулся прежде, чем его коснулся Адад-шум. Капитан замер с протянутой рукой и почти что с испугом уставился прямо в глаза. Ничего не говоря, он выпрямился и кивнул на двух лошадей.       — Всё готово, поехали.       Когда они уже были далековато от лагеря, Эллиль заметил, что за ним бежит тот самый пес и громко лает. Натянув поводья, он остановил лошадь.       — Эта псина за нами от самого лагеря бежит? Что ты ей сделал такое? — изумился Адад-шум.       — Не знаю.       Какое невероятно преданное животное — в груди даже что-то приятное зашевелилось, и в какой-то миг захотелось обнять собаку или хотя бы потрепать за ушами. Однако останавливаться нельзя было, задание превыше всего.       Они быстро доехали до Дурилу — и по дороге пес терялся и находился вновь. Местность тут была болотистая, вся изрезана речушками, прудами. У Эллиля быстро вымокли ноги, заложило нос. Здешняя сырость раздражала, но едва он готов был сорваться, как рядом оказывался пёс, а Адад-шум, такой же злой, смягчался и шутил — странно, глупо, но напряжение спадало.       При заезде в Дурилу собака вновь потерялась, но Эллиль забыл о ней — задание началось и ничего не должно мешать. Это был маленький и невзрачный городок, и что тут забыл цельный эламский военачальник, было не очень понятно, хотя Адад-шум объяснил, что это всё же стратегический город. Проезжая через огромные ворота, Эллиль заприметил, что на стенах довольно лениво дежурили солдаты — о том, что Элам в состоянии войны с Ассирией, знал каждый, неужто до Дурилу не дошли новости? Столь безалаберное отношение могло стоить жизни городу или государству — и почему их не накажут?       После некоторых величественных городов, особенно после Ашшура, любой город казался не более чем захудалой деревней, но Дурилу был особенно. Маленькие канальчики разрезали не только равнины рядом, но и улицы города, от этого тут было слишком влажно и грязно, душили неприятные запахи. Эллиль думал, что такое лишь на заезде, но и возле захудалого и, откровенно говоря, бедного квартала якобы богатых всё было таким же.       Палящее солнце, песок под ногами и сухость нравились ему куда больше, нежели горы да болотистые равнины. Лошадь постоянно вступала в непонятные лужи, фырчала, но Эллил уверенно вел её за Адад-шумом. Тот словно ничего не замечал и наслаждался видом. Хотя он в городе матери должен был привыкнуть к величию.       И всё чаще в голове возникал вопрос: что же тут мог забыть военачальник? Да и кто он, столь безалаберный и невнимательный?       Наконец они остановились и устроились за пару монет в задних комнатах какого-то торговца — его семья странно на них смотрела и ассирийцы закрылись в своей комнате, дабы избежать всяческих подозрений. Убивать никого не хотелось.       Когда все уснули, из своей сумы Адад-шум достал вещи и протянул их Эллилю — это была уже поношенная, но прилично выглядящая одежда.       — Нынче мы с тобой два брата, что едут в Сузы заняться делами семьи и заодно поклониться Иншушинаку. А сюда мы попали, немного заплутав. И пока что отдыхаем, набираемся сил и провизии.       — Мы с вами непохожи.       — А ты капюшон натяни поглубже и молчи побольше, и будем похожи. К тому же, откуда тебе знать, каков ты? Не переживай, брат, — усмехнулся капитан и поднялся. — А теперь отдыхай, а я соберу информацию.       Утром Дурилу лучше не стал — как и отношение к городу Эллиля. Облачившись в одежду путника, он превратился в эламита, что следует за братцем в Сузы и ловит каждое его слово — такова роль.       — Помалкивай и следи — остальное за мной. Мне нужен твой зоркий глаз, скорость и незаметность.       И Эллиль делал то, что умел и что просили — в такие моменты он вспоминал детство, когда бегал по Ашшуру и наслаждался теми мгновениями, когда его почти носил ветер. Он ведь им был, ветром. Но едва из него начали делать воина, это в нём убивалось. Но не забывалось.       Конечно, метаться по улицам, рассматривать товары и людей, забираться на крыши домов и искать лазейки по городу, не думая ни о чем, Эллиль больше не мог. Он не был больше ребёнком.       Хотя иногда и хотелось всё бросить, дабы вновь пробежаться по Ашшуру или любому иному большому городу, что манил своею славой — Вавилон, Ниневия, далекие чужие города и даже Сузы… Сузы, где их враги готовятся к войне.       Весь день Эллиль следовал за Адад-шумом и оглядывался кругом, прислушивался. Им удалось узнать, где стоит гарнизон и даже где бывает военачальник.       — Мы его частенько видим, — сказал один из ремесленников, собирая свою изготовленную обувь.       — Прям-таки его? — усмехнулся капитан разведки, между делом рассматривая сандалии.       — А прямо-таки! Этого беса треклятого невозможно ни с кем спутать — одни волосы чего стоят! С такими военачальниками нам смерть от рук врага и светит. Когда он приехал, думали, что то на благо, а он!.. Бездарен, глуп, жесток, так ещё и пьяница. С ним и врагов не надо, своих солдат быстрее забьет плетями.       Адад-шум плавно перешел к обсуждению войны, — страшно ведь, вдруг ассирийцы им в спину копьями уже тычут! — а затем нахваливал сандалии. И, незаметно кивнув Эллилю, растворился среди людей.       Ему же, как необщительному, пришлось заняться другим. Обойдя всю Дурилу, он обнаружил, где стоит и тренируется гарнизон. Это было почти что за городком, куда обычные люди не захаживали. Его туда, конечно, никто и близко не подпустил, но Эллиль помнил, кто он по своей сути и чьё имя носит.       Проникнуть вглубь не удалось даже ему, несмотря на довольно невоенное и несерьёзное поведение солдат и всего отряда, однако Эллиль попал на тренировку. Солдаты были в основном немолодыми, все хмурые и недовольные — почти что злые. Казалось, они в один миг готовы разорвать. Но нет, не врага, а того, кто перед ними.       Невысокий, быть может, чуть пониже Эллиля, человек с перевязью, но без меча, шагал вдоль стройной линии солдат. Он бранил их, судя по лицам тех, но они не выглядели виноватыми. Голова этого человека была закутана, но в порыве гнева он сорвал ткань и на миг душу Эллиля словно подхватили и отбросили назад.       Музыка, что манила к себе, душный зал — а в центре танец, где лучше всех одна-единственная. Но затем его понесло сквозь стены, коридоры, где девицы хлопают и подбадривают мальчишку, что танцует и изгибается, подобно змее. А его волосы, что были уложены в прическу, растрепались. Волосы, словно огонь. И всё смутно, поддернуто дымкой, серое и нечеткое, кроме огня.       Он любил огонь — полюбил. Видя его, в голову приходило нечто неуловимое, что никак не вспоминалось. Когда это было и что это такое — не упомнить. Однако теперь внутри словно что-то очнулось.       Однако всё вновь вернулось — болота, смрад и брань. В руках огненного человека откуда-то взялся хлыст. К нему подошел солдат, совсем молодой, что прятался за спинами товарищей, и лёг на землю.       Эллиль словно оказался там или и вовсе на месте бедняги — услышал, как хлыст рассекает воздух и обрушивается на спину, ощутил обжигающую боль. Солдат вскрикнул, но после второго удара держался. Все остальные смотрели на него, держа в руках копья и мечи. Никто ничего не говорил, и только звуки хлыста и ударов витали в воздухе.       Вот, что имел в виду тот ремесленник. Тот, кого заприметят сразу.       И жесток — он был жесток.       Внутри словно что-то дернулось, щелкнуло. Эллиль знал это чувство почти что с пеленок — пора скрываться.       Он вернулся в дом, где они жили с Адад-шумом, и никак не мог прогнать из головы образ того человека. Эллиль его не видел близко, лишь слышал голос и видел те волосы, но более словно и не нужно было.       — А наш воевода не слишком-то умен, скажу тебе, — внезапно вырвал из иного мира голос разведчика.       Вздрогнув, Эллиль утратил образ и вернулся в тесную комнатушку. Напротив сидел капитан с довольной ухмылкой. Следовало бы поведать, что он видел, но Адад-шум заговорил прежде:       — Поставил отряд почти на болоте, никто ни к чему не готов, кроме как бунтовать. Солдаты в руках мечи еле держат, а тренировки их глупы и бессмысленны.       — Где вы это услышали?       — Солдаты разгуливают по городу да треплются, недовольные жуть. И за выпивку готовы пожаловаться первому встречному торгашу — как мне, например. Но более они ничего не знают. Правда никак не смог подобраться к тому глупцу — я бы его расколол, раз он столь недалек.       — Я его видел, — вдруг сказал Эллиль. — Точно он.       — И какой он? — оживился разведчик. У него загорелись глаза и он похлопал его по руке, довольный, что не прогадал с выбором человека. — Молод? Стар? Что о нём скажешь?       — Издалека видел. Он… Огонь, — перед глазами вновь появилась дымка, что уносила его в прошлое, в детство, когда…       — Огонь? — изумленно спросил Адад-шум.       — Словно огонь, — поспешно исправился Эллиль. — Похож на пламя — и внешне, и характером. Бил хлыстом солдата.       Вавилонянин задумался, да так крепко, что некоторое время не говорил. Эллиль почти доел свой ужин, когда тот начал говорить вновь:       — Тогда, раз уж ты его видел, разыщем его, покажешь. Говорят, он пьяный по городу часто ходит в одиночестве. Быть может, лишим Теуманна одного пальца прямо сейчас — на руку-то глупец явно не тянет.       Время текло в Дурилу медленно, сводя с ума. Едва солнце скрывалось, уступая права ночи, под чьим покровом они ходили. Пару раз Эллиль норовился отвести Адад-шума к тому месту, где шли тренировки солдат, но путь тут всякий раз оказывался закрыт, даже днем.       Однако военачальника не встречали, как бы ни старались.       У Адад-шума кончалось терпение, и он уже хотел выдумать что-то иное, но прежде решил ещё раз поискать того на улицах.       — Ты иди вперед, а я буду заглядывать в закоулки. Быть может, он где-то там. Но если заметишь, то сразу оповещай. Я всегда буду рядом.       И с этими словами он растворился во мгле. А Эллиль двинулся знакомыми улочками — он уже успел их выучить, хотя ни капли любви к ним не испытывал. Тут и там попадались бедняки, на которых он старался не обращать внимания, девицы, что звали к себе.       Однажды ему довелось встретиться с одной такой, но то было с подачи братьев по оружию, что хотели приучить мальчишку к мужественности. Сейчас он не помнил её лица — совсем. Не помнил ничего, лишь хлопки по спине братьев и поздравления. А с чем — непонятно.       Зато он помнил мальчишку, чьи белые волосы тогда поражали. Он не был вавилонянином, ассирийцем, эламитом — он был кем-то другим и всегда улыбался, когда его спрашивали. Говорил, что родной дом далеко, очень далеко. Он хотел туда вернуться, но не мог почему-то. Однако после нескольких встреч, которые ещё долгими ночами волновали и будоражили всё внутри, белокурый мальчик исчез. Может, уехал домой, как и мечтал?..       Эллиль не знал.       После он не держал рядом ни мальчиков, ни девушек. Потому и сейчас лишь отмахивался, а едва его хватали за руки, пытался осторожно высвободиться. На одной из тихих и пустых улиц он смог отдышаться — тут больше не было надоедливых личностей. Однако вдруг заметил, что к нему кто-то приближается. В темноте рассмотреть не сразу вышло, но едва человек подошел ближе, Эллиль узнал эти волосы. Это был его огонь. Военачальник.       Он шел, ничего не видя перед собой и, кажется, был и правду пьян, хотя держался на ногах хорошо. И что-то напевал себе под нос. Он почти что прошел мимо, как вдруг остановился и посмотрел прямо на Эллиля.       Надо было звать Адид-шума, как тот и просил, у них был отличный шанс если не разведать всё, так узнать о планах врага, но вместо этого его словно намертво пригвоздили к земле чёрные сверкающие глаза, что казались совершенно бездонными под широкими, столь же огненными бровями.       — Куда идешь? — у военачальника был низкий, глубокий голос, но говорил он немного странно — всему виной алкоголь, запах которого доносился до чувствительного носа Эллиля. Лицо его в свете луны было слишком бледным, особенно на фоне волос, и в нём улавливалась присущая лишь аристократам тонкость и особая красота, почти женская, хотя с короткими волосами его сложно было принять за девушку.       — Никуда.       — Ты солдат? — нахмурившись и склонив голову, спросил военачальник.       — Нет, я путешествую с братом. Мы идем в Сузы к родичам, но заблудились и решили пока побыть тут, нам и дорогу подскажут, — выдал придуманную легенду Эллиль. Он был готов к дальнейшим расспросам, но тот будто прослушал.       — Музыку слышишь?       — Нет, — в городе стояла тишина — в Дурилу словно все вымерли. Ни единого звука. Но пьяный господин слышал её, сомнений нет.       Эллиль заметил, что он изящно сложил пальцы, как делали то танцоры, а затем отошел и встал в особую позу — как становились танцоры, готовые пуститься в пляс. На миг Эллиль ощутил в воздухе запах благовоний, что вновь уносили в зал, а затем в коридоры и комнатку. Кажется, незнакомец и враг государя, а значит, и его личный, даже хотел начать свой танец.       — Умеешь танцевать?       — Нет.       — Могу научить. Этому-то могу, — и тут пальцы, что были изящно сложены, коснулись руки Эллиля — такие холодные и тонкие, — но то длилось лишь мгновение. Эламит отступил вновь, покачав головой. — Но я не буду. Говоришь, в Сузы идешь? Так иди, пока стоят.       И с этими словами он ушел, будто и не было его. Эллиль обернулся, дабы найти его, но улица была пуста — и было тихо. Вдруг кто-то схватил за руку, но прикосновение было иным. Это был Адад-шум.       — Ну что, увидел его?       — Я… — Эллиль растерянно водил взглядом по улице, но тот огонь… словно наваждение. И всё было таким странным, будто он встретился с призраком или безумцем, но никак не с одним из помощников Теуманна, царя эламитов. — Наверное, нет… Нет.       Вавилонянин ругнулся.       На рассвете Эллиль уснул и оказался в Ашшуре. У ворот Ашшура, а затем в доме. В доме, где льется музыка, что долетает до самых далёких уголков.