Друг

      «Я ухожу из «свастонов»!»       Эта фраза звенит в ушах Чифую непозволительно долго, заглушая посторонние звуки. Вокруг поднимается гул из разных голосов, но Мацуно не слушает: он смотрит на друга, который, кажется, не шутит. Попытки остановить его тщетны, и Чифую знает это наверняка, но попробовать стоит, верно?       Они с крахом проваливаются под лед.       «Ты ведь не хочешь, верно?! Не хочешь, я же вижу!», — кричит голос внутри блондинистой головы, но наружу вырываются лишь тихие всхлипы, которые даже не сопровождаются слезами. Слишком больно.       Он не в силах сделать ни шага. Мацуно стоит и смотрит в спину другу, который покидает их, кажется, не торопясь, словно растягивая последний момент, в котором он хотя бы физически со «свастонами». А может, Чифую это только кажется.       Баджи не поворачивает направо — туда, где располагается место, в котором они вместе укрывались — а уходит налево, где его ждут новые люди.

Но ведь и Мацуно тоже ждет.

      Череда дней смазывается во что-то серое, скучное, безликое. Наверное, Чифую не сможет рассказать о том, что было пару минут, часов или дней назад. Уж слишком все осточертело.       И даже когда Казутора приходит за ним, он беспрекословно подчиняется, но это, наверное, потому, что неожиданный его визит обещает нечто интересное. Когда они подходят к месту назначения, первое, что их встречает — свисты и улюлюканья. Чифую входит, и среди толпы бесцветных глаз голубые встречаются с карими.       Кейске встречает его холодным молчанием.       Даже когда Баджи бьет его со всей силы, Мацуно не сердится — на самом дне карих глаз плещется сожаление. Уголки губ дергаются, чтобы исказиться в мягкой улыбке, но выходит лишь болезненный оскал. Чифую морщится.       Когда он уходит, чуть отставая от Такемичи (черт, Ханагаки видел его в таком состоянии!), напоследок смотрит на друга. Тот отводит взгляд.       Ощущение ударов не проходят еще несколько дней, отзываясь глухой болью, импульсами разливающейся по телу. Живот, куда Баджи бил больше всего, почти все время был напряжен, словно его могли ударить в любой момент снова.       И все же Мацуно почти ничего не чувствует.       Ровно до тех пор, как Майки не назначает «встречу» с Вальхаллой. Чувство неизвестности напополам с тревогой гложут его, не дают покоя. Но не сбегать же ему, верно?       Еще одна встреча с Кейске ничего не дает. Чифую почти убеждает себя в том, что его друг все-таки встал на сторону Вальхаллы.       И Кровавый Хеллоуин ничего не объясняет, лишь нещадно бьёт чужими кулаками прямо в лицо.       Чифую смотрит на упавшего Баджи. Того Баджи, которого он уважает, который стоит на коленях. В голове пульсирует мысль, от которой невозможно отмахнуться, как от назойливой мухи: он потерял контроль.       Словно он едет на велосипеде без рук.       Он сражается, сражается до сих пор, но не понимает: в какой момент все пошло не так? В какой момент они стали врагами? А стали ли ими вообще?       Баджи в очередной раз бьет по лицу, но Мацуно не понимает: за что, черт возьми?       Предательство Казуторы сбивает с ног во всех смыслах, и Чифую не хочет в это верить. На подкорке сознания теплится надежда, что капитана еще можно спасти.       Надежда разбивается о кончик занесенного над животом Кейске ножа.       Чифую отчетливо помнит, как Кейске обещал, что они успеют выполнить все-все-все. И это почти правда: что они только не успели сделать за это время! Но все-таки есть одна вещь, которую выполнить они не смогут. Он не сможет.       Его улыбка последний раз играет на губах, клыки в последний раз обнажаются перед ним, показывая все самое сокровенное, что есть у командира.       И когда он уходит, слышит позади голоса. Все как один вопрошают: а кто же победил?       Чифую уже все равно.       Он проиграл.

***

      Чифую сидит в заброшке, в которой они раньше прятались от внешнего мира за истерзанными временем стенами.              Он сжимает гриф старой гитары, струны под пальцами издают нечто вроде тихих тяжких вздохов. Корпус поцарапанный, а места, в которых он немного треснул, скрывают наклейки, помещенные туда Кейске.       Привычными движениями Мацуно настраивает гитару, чтобы та звучала именно так, как любит Баджи. Когда юноша завершает настройку, кладет подушечки пальцев — истерзанные частой игрой на металлических струнах — и начинает играть, подпевая тихим, осипшим голосом.

Друг едет на велосипеде без рук. Меня променял, поменяв маршрут.

Друг…

Друг…

      В глазах щиплет, но он старается не поддаваться эмоциям, иначе голос точно дрогнет.

Стук в дверь — вот еще один друг, Теперь друзья — щупальцы, а дружба — спрут.

Друг…

Друг…

      Пальцы путаются, струны стонут, аккорды пропускаются, но Мацуно упорно играет, пытаясь доиграть до конца.

Друг, друг, друг, так много друзей, Как веселая карусель, но Друг… Друг…

      Тяжело прикрывает глаза. Чифую откладывает инструмент в сторону, едва слышно вздыхает, когда тот тихо отзывается жалобным бренчанием струн, которое длится всего мгновение.       Рядом стоит наполовину съеденная упаковка лапши.