По образу и подобию

Согласно эффекту Пигмалиона, люди ведут себя в соответствии с тем, что видят вокруг. (Аллан Перси, «Правила жизни от Альберта Эйнштейна»)

Он поехал домой сразу, как вышел из регенератора. Поговорил с Кириллом Блэком — жуткий, долгий, откровенный разговор — собрал вещи на пару дней и поехал домой. Джейку надо было подумать, Джейку надо было научиться жить со своей болью, своим разочарованием, с набором полученных откровений. Джейку было нужно время. Хотя бы немного времени, чтобы принять тот факт, что моды не имеют ни пола, ни возраста, ни человеческих чувств. Осознать и принять, что ему Алек предпочел сумасшедшего модификанта, что почти заставил его заплатить жизнью за несколько пролитых капель крови и немного боли, которую сорванный даже не мог ощутить. В отличие от сорванного Джейк чувствовал каждый удар. Он до сих пор сжимался. До сих пор ждал боли, когда вставал, когда двигался, хотя и не помнил ее и был восстановлен сразу до идеала, до пика формы. Кирилл очень извинялся перед ним, как только он очнулся, каялся, что не уследил, обещал наказать почти всех причастных. Джейк точно знал имя того, кто наказан не будет. Джейк видел его совершенный профиль и холодный взгляд почти каждую ночь и просыпался с криком. К сожалению, Джейк теперь знал еще и почему. Это заняло около часа: отыскать дома все книги об Алом, все постеры с его портретами, значки и зажигалки с копиями эмблем Алого звена. Выбрасывал он их без жалости совершенно, только перед этим, еще в комнате долго глядел на лицо с плаката, на ярко-красную прядь в русой челке и темно-серые глаза, а улучшенная модификацией память корректировала изображение, стирала белый пластик маски, дорисовывала высокие скулы, резкий росчерк бровей, холодную улыбку на бледных губах. Если бы он знал, что Алек — это и есть Алый, легендарный летчик и герой войны, он бы рискнул тогда согласиться? Джейк не знал ответ. Он пошел на кладбище после обеда, когда рассеянные лучи клонящегося к закату солнца наполняли белую каменную плоть статуй теплом и жизнью. Он смотрел по сторонам, привычно и спокойно, вспоминая почти каждое из надгробий, почти каждую историю, почти каждую жизнь, что стояла за выбитым в граните именем. Настоящие герои не ходили по земле. Настоящие герои лежали здесь. Он остановился перед своим ангелом и замер, впитывая незрячую пустоту закрытых каменных глаз, выбивая в себе, как гравюру, каждый изгиб, каждую складку, каждое перо, напряженную муку выгнутой шеи, призрак вздоха — последнего вздоха — срывающегося с полуоткрытых губ. Алое зарево заката и тени делали статую почти живой, почти настоящей, окрашивали белый камень в нежный, телесный беж, расцвечивали высеченные локоны темными бликами, укладывали на совершенные щеки густую тень несуществующих ресниц. Память играла с ним злую шутку. Джейк смотрел на ангела, а видел Алека, склонившегося над ним Алека, целующего его Алека, до боли нежного, до слез близкого. Джейк скользнул левой рукой по шее статуи — Алека — погладил пульс, и это прикосновение поднималось по руке, доходило до сердца пронизывающим холодом. Сердце статуи — Алека — не билось. Нельзя убить то, что не живет. Джейк все равно с силой сжал пальцы. Камень не поддался.