По образу и подобию

Галатее всегда не особенно нравится Пигмалион: слишком уж его отношение к ней напоминает отношение Бога, чтобы быть ей приятным. (Джордж Бернард Шоу, Эпилог к «Пигмалиону»)

Лабораторный халат Алеку не шел. Белая ткань сливалась с почти слишком светлой кожей, почти слишком светлыми волосами. Чуть более темная рубашка не спасала положение, особенно вкупе с белыми же нитриловыми перчатками. И все же, Джейк не смотрел даже — пялился. Он все равно был прекрасен. Алек хмурился, уткнувшись в бумаги. Рядом с ним стояла девушка, красивая той же самой, слишком совершенной для человека красотой. Она хмурилась тоже, они негромко о чем-то говорили, обрывая самих себя на полуслове, заканчивая друг за друга фразы, вздыхая и возвращаясь на предыдущие страницы. Потом они ушли. В одиночестве в кабинете стало непривычно тихо. Джейк даже не задумывался до этого о том, сколько фонового шума создавал, казалось бы, скупой на движения и безэмоциональный, ну, по идее, нейр. Шелестел бумагами, стучал по клавиатуре, отбивал причудливые ритмы по дереву стола в задумчивости. В конце концов, ходил. Сейчас, без него, было слишком пусто, и работать не получалось. Джейк, поддавшись минутному порыву, достал альбом. Штрихи ложились на бумагу легко и радостно, объединялись в линии, создавали формы. Он почти не думал, что рисовал, он почти не сознавал, что разделил лист на две части, в верхней из которых выгибался, силясь вдохнуть, умирающий мраморный ангел с темной и большой рукой на горле, а в нижней почти точно так же выгибался он сам, послушный плотно заштрихованной фигуре, в которой он — да, и не он один, — легко мог бы узнать Алека. — Этого ты хочешь? — едва различимый шепот у самого уха заставил его вздрогнуть. Карандаш сорвался, оставляя на груди нарисованного Джейка тяжелый и жирный росчерк, напоминающий рваную рану. Жесткие, холодные даже сквозь нитрил пальцы легли на горло, сжали. Джейк беспомощно открыл рот. Он не мог говорить. Он не смел говорить. — Этого. Ты. Хочешь? — очень медленно и очень тихо спросил Алек снова, и его дыхание обжигало на каждом слове. Джейк закрыл глаза. Хватка на горле стала крепче, тверже. — Словами, малыш Джеки, — едва ли не по слогам произнес Алек. — Да, — выдавил он хрипло, не с первого раза. — Да. Потом был хриплый смешок. Потом слишком быстрое для человека движение и жесткая, ребристая поверхность стола под его щекой. Алек нависал над ним, как тогда, в день их самого первого поцелуя. Алек не касался его, если не считать пальцев, что вернулись на шею и сжимали. Твердо. Не сильно. Пока лишь предупреждая. Алек смотрел на него — холодно и отстраненно. Джейк подумал, что на образцы в лаборатории, он смотрел так же. Джейк заскулил. Пальцы скользнули выше, сжали челюсть, надавили на губы, и он послушно открыл рот. Алек улыбнулся. Эта улыбка была эйфорически-светлой. Эта улыбка была совершенно жуткой. Джейк чувствовал дрожь, ползущую по спине. Джейк задыхался от восторга. — Очень. Хороший. Мальчик, — ровно, очень четко, очень раздельно прошептал Алек, и Джейк заскулил снова. Он попытался сказать что-то в ответ, попытался умолять, но пальцы на челюсти сжались крепче, сильнее вдавились в рот, и он не смог выдавить ни звука. Алек шагнул к нему — два четких удара каблуков по паркету, как на параде — Алек смотрел на него сверху вниз, как на мошку, которую мог просто раздавить. Алек мог. Это и сводило с ума. Джейк слышал звук расходящейся молнии. Джейк часто дышал, всхлипывал, ныл вокруг его пальцев. Джейк судорожно сглатывал слишком густую, наполненную привкусом резины слюну. Когда Алек коротко, хрипло рассмеялся, когда подрагивающая от возбуждения плоть коснулась его губ, мир Джейка взорвался алым, очень-очень алым цветом. Почти как кровь. Он любил каждую минуту. Неделю спустя Алек показал ему их. Пятеро тех, кто когда-то были людьми. Пятеро тех, кто когда-то были модификантами. Пять слетевших с катушек монстров. Джейк не знал, что такое возможно. Пятеро в изолированных боксах казались ближе к зверям, чем к разумным существам. Они сидели без движения или кидались на каждую тень, они рычали и хрипели, они сверкали странными, отливающими багрянцем глазами, но в них не было даже ненависти — только густая первобытная ярость. Девушка, которая приходила к Алеку так часто в эти дни (Алла, теперь он знал, что ее зовут Алла), рассказывала об обстоятельствах и особенностях срывов. Они так и называли это: «срыв». И оба кривились и совершенно одинаково дергали губами после этого слова. Джейк не влезал. Джейк слушал. Джейк запоминал. Один из сорванных был самым тихим. Огромный, как викинг из исторических фильмов, широкоплечий и коротко, по-военному, стриженный, он сидел в углу своего бокса и следил за ними взглядом. Не за ними даже, за ним. За Алеком. Алек на него не смотрел. Глаза сорванного, внимательные и равнодушные, казались отвратительно темными. Джейк почти не видел в них красного цвета, но, возможно, монстр просто был слишком далеко. — Как срывает модов? — спросил он Алека, когда они вернулись в кабинет, и тот устало, холодно пожал плечами. — Один из предметов исследования, — Алек тяжело упал в кресло, закрыл глаза. — Нет точного ответа. Уровень норадреналина подскакивает, за ним тянется остальной гормональный ответ. Результат ты видел. — Перешлешь мне их записи? Алек пожал плечами снова: — Зачем? — Должно быть что-то общее. Стандартные раздражители и… — Пост-травматическое стрессовое расстройство и его триггеры, — перебил Алек холодно и немного устало. — Поверь, над этой темой и без тебя работает достаточно психологов и аналитиков. Разбери химический состав крови. — Но… — Джейк! — окрик был неожиданностью. Алек никогда не повышал голос. Никогда раньше. — Да, — сказал он, отворачиваясь, пряча румянец. — Да. Алек не ответил. Часом позже, потягивая свежий кофе и изучая распечатки, Джейк уже почти забыл об их споре. Алек все так же сидел, глядя в пространство задумчиво и устало, и Джейк почти боялся его отвлекать, но протоколы бесед с родственниками, друзьями и свидетелями срывов не давали покоя. Может быть, Алек был прав. Может быть над этой темой достаточно работали и без него, но он видел настолько очевидные, настолько бросающиеся в глаза, настолько характерные признаки. — Это действительно ПТСР, — прошептал он себе под нос, но Алек услышал и усмехнулся. — Почему их не диагностируют? — Всех? — спросил Алек равнодушно. Джейк поднял взгляд. Алек запрокинул голову, полностью откинувшись на спинку кресла, его глаза были плотно закрыты, а на лице застыло пустое кукольное выражение. Джейк не понимал его. Джейк надеялся, что его не понимал. — Всех? — переспросил он, и губы Алека дернулись в намеке на улыбку. — Покажи мне, — негромкий ровный голос и пристальный взгляд почти слишком темных глаз заставили Джейка похолодеть, — хотя бы одного военного мода без ПТСР. Покажи мне хотя бы одного из нас, кто никогда не просыпался от собственного крика. Джейк вздрогнул. Он не мог вспомнить точно, но, казалось, это был первый раз, когда Алек говорил о себе, как о ветеране, первый раз, когда он вообще упоминал войну в приложении к себе. — Ты тоже? — спросил Джейк, прежде чем успел подумать, прежде чем успел заткнуть себе рот. Алек медленно облизал губы. Его глаза снова стали пустыми, невидящими, колко-холодными. — Я до сих пор их вижу, — очень тихо и будто бы не Джейку шепнул он, невидящие глаза закрылись, ресницы легли на щеки густой тенью. — Я до сих пор… Он замолчал. Джейк смотрел на него и снова видел мраморного ангела с кладбища, ангела, безмолвно кричащего в пустоту, ангела, которого никто не слышит. Джейк хотел положить ладонь Алеку на шею. Джейк хотел почувствовать пульс. Джейк сомневался, что его сердце бьется. — Это сложная тема, Джеки, — вдруг сказал Алек совсем другим, совсем живым голосом, и наваждение пропало. — Триггеры, ключи, они у каждого свои, а ПТСР в хронической форме есть у каждого первого военного мода. Это тяжело диагностировать, еще тяжелее лечить, слишком много времени прошло. — Но комплексная терапия… — Давно ли ты ударился в психопатологию, малыш? — Алек перебил его со смехом. — Давай сойдемся на том, что реабилитировать всех модификантов времен войны слишком сложно, долго и дорого, а рассуждения многоуважаемых светил тут только с точки зрения красивых статей интересны. Джейк пытался спорить. Джейк пытался апеллировать почти ко всем прочитанным научным трудам. У Джейка было ощущение, что он пытается сдвинуть с места гору. Джейк не умел сдаваться так просто. Алек давно ушел, а он просидел в кабинете всю ночь, составляя и выписывая варианты, комбинации, типы тестов, начиная едва ли не со средневековья. Он систематизировал и объединял, вычеркивал откровенный бред и подчеркивал, переносил в начало самые перспективные варианты. К утру он был готов. К утру он сам, в собственном халате и перчатках шел в лаборатории. Он выбрал не то существо, что вчера пялилось на Алека. Выбрал другого, не менее тихого, правда. Джейк обосновано опасался не справиться с бешеным модом. Он пробовал говорить, но подопытный не реагировал, то ли не понимая речь, то ли не слыша его, оказавшись слишком глубоко в своем сознании. Алек пришел как раз вовремя или слишком рано. Алек пришел, когда он перешел к спорным, но в описании специалистов конца девятнадцатого начала двадцатого века весьма эффективным, физическим методам. — Какого, блядь, хрена?! Тонкие пальцы сжались на запястье, жестко и жестоко, едва ли не ломая кости. Джейк вскрикнул, игла выпала из ослабевших пальцев, металлически-звонко застучала по плитке пола. — Я просто хотел… — Ты охуел, блядь?! — стальные глаза горели бешенством, Алек чеканил слова, как некогда чеканил шаг, Алек смотрел на него так, словно видел не его, словно на его месте был кто-то другой. — В какого нахуй палача ты заигрался, щенок?! Кто ты, блядь, такой, чтобы делать это с ними?! Джейк его не понимал. Он помнил отчеты и аналитические записки, помнил протоколы, помнил распечатки анализов. Он помнил их разговоры и вчерашние осмотры. Он помнил, что такое срыв, и помнил, как Алек, своими совершенными пальцами сжимал виски одного из этих существ, пытаясь заглянуть в невидящие, почти закатившиеся, залитые кровавым красным глаза. — Но они же не люди, Алек… — почти обиженно прошептал он. Он был готов спорить. Он был готов убеждать. Он был готов доказывать свою правоту. Он даже ждал этого, он ждал даже крика, ждал больше ругательств или, напротив, холодных и взвешенных аргументов, подкрепленных использованием его полного имени. «Евгений» из уст Алека звучало много хуже, чем «ребенок» и чем «малыш». Он не ожидал, что Алек его ударит. Он не почувствовал боли, не сразу. Сначала был вкус крови — и только потом пришла она, обжигающая, раскалывающая, расходящаяся от скулы по голове огненным обручем. Он хотел крикнуть, хотел… он много чего хотел, он бы, наверное, даже сделал, если бы Алек остановился, но Алек не останавливался, и боль разрывалась сверхновыми в голове Джейка, в его теле, и в самом сердце бушующей в глазах его ангела бури он видел искры кроваво-алого безумия. Потом пришла темнота.