Все идет по плану

— Вот вся информация, что удалось нарыть. Дима швыряет папку демонстративно-пренебрежительно, от чего она вот-вот и смахнет со стола кружку с кофе — кстати, тоже принесенного Димой. Гром смотрит устало, в ответ ему смотрят так же устало, но ничего не говорят. Ну, как говорится, не очень-то и хотелось. Играть в игру «разгадай меня — я шарада» в данный момент он согласен только с Волковым, да и то по вынужденным причинам. Гадать же, что в голове у Дубина, дело гиблое и безынтересное, если уж быть честным — сам расскажет. Вот, как соберется с мыслями, так и обязательно расскажет — Гром в это верит. Как и в то, что эти двое с Пчелкиной уже успели и кости ему перемыть и пафосно позакатывать глаза из-за его то ли глупости, то ли безрассудстве. Не то чтобы Игорь не был с ними согласен, но, знаете, не каждый день к тебе на порог заявляется ходячий труп и рассказывает свои охуительные идеи — нельзя было упускать возможность. На самом деле, можно. Гром грустно смотрит на маленькую папку, где страниц от силы штук пять и только вздыхает под взглядом Дубина. Не просто можно — нужно, но тут уж либо ты собственноручно сходишь с ума, либо тебя сводят. Гром предпочитал даже такое держать под своим контролем. — И все? — А чего ты еще хотел, — Дима напротив садится и ставит свою кружку с кофе на стол, подразгребя завалы бумаг, — во-первых, у меня не так много связей, а у твоих связей не так много желающих рассказывать о Волкове. Нечисто нифига, да и вообще, — он рукой машет перед Игорем, видно что сдерживается, чтобы пальцами не пощелкать, — смысл тебе собирать информацию на него, если ты уже согласился. Точнее, ты почему этого раньше не сделал. Гром вздыхает. Утро, как обычно, начинается не с кофе, а с Костика, жрущего муху, короткого сообщения «Рад вашему решению» и нотаций от Димы. Две постоянные константы, в которые, внезапно, втерлось это злосчастное смс. — Я бы все равно согласился, потому что тут два варианта: или я помогаю законным путем, или он похищает Разумовского из больницы. Угадай, где жертв будет больше? — Дима вздыхает так же, как Гром и только делает глоток кофе. — Вот то-то же. Если я своим вмешательством могу остановить преступление — почему нет. Я полицейский или кто, в конце концов. — Ты идиот, — Дима виски трет и усмехается, — но, если что-то не так пойдет, то ты точно «или кто» станешь. Тебе даже Прокопенко не поможет. — Кстати, о Прокопенко. Волков дохуя знает и про «кумовство», — Гром издевательски берет слово в ковычки, пока Дима бровь изгибает в усмешке, — с Прокопенко. Легко ли собрать инфу за сколько? Меньше, чем неделю? — Три дня, — Дубин открывает папку, пролистывает и тычет в один из листов. — На самом деле, все вообще занимательно. Волков приехал три дня назад, ну или четыре, если мы берем в расчет вчерашний день, но три дня от приезда в Питер до визита к тебе — много. То есть информацию он о тебе собирал, определенно, может даже план «б» продумал. Тут другой вопрос. — Почему раньше не явился, если жив был? — Дима кивает, Гром лениво листает бумаги. — Давай-ка мне вкратце. — Вкратце — это легко. Контрактник, участвовал в военных действиях. Последний раз видели в Сирии полтора года назад, у них там засада была или что-то такое. В общем, попали в ловушку, наших солдат полегло дофига в эпицентре взрыва — Волков считался одним из них. Тела так все и не нашли — раскидало по округе, зато армейский жетон был найден. Отправлен его ближайшему другу и контакту, угадай кому. Ладно не угадывай — Разумовскому. Со всеми малочисленными вещами. — Почему тогда погиб, а не без вести пропал? — Ну без вести — это ж искать надо. А зачем? Погиб и погиб, а не погиб — так чудо чудесное, порадуемся. Дальше пустота. Полтора года о Волкове ни черта неизвестно, а четыре дня назад он заявляется в России, как раз когда шел вопрос о судьбе Вместе, и рассказывает прекрасную историю о плене и то, как его никто не искал. Армия делает вид, что я — не я и корова не моя, и загибает расследование на первом же этапе. Они даже начать его не успели. — Ссутся из-за огласки? — Ага, представь, доблестная российская армия бросила своих солдат в плену — выжил только один. У нас и так рейтинг правящей партии чуть-чуть и скоро ноль, а тут еще такой неприятный инцидент. — Но как бы он раздул эту историю. Он же считай труп, кто ему поверит. Очерни на раз-два. — А тут все не так просто, — Дима заговорчески улыбается и перелистывает страничку. — Во-первых, он чего сейчас-то заявился. Угадай, кто второй владелец кампании Вместе и владеет патентом на все разработки Разумовского, кроме Разумовского? Ага. Именно. По бумагам я пока не знаю, но пакет акций компании у него тоже есть, да и немаленький, плюс тот, которым владел Разумовский — и у нас новый владелец Вместе. Друзья они там или братья не по крови, или еще кто — я не интересовался, но отношения у них крепче, чем у приятелей. Гром задумывается и понимает, что не удивляется нихера ни таким деталям, ни тому, что с Разумовским они были не разлей вода. Или ближе. Эпизод с Волковым, который был и не был в башне Вместе всплывает в памяти очень кстати и все окончательно встает на свои места. Какие отношения надо иметь, чтобы твоя вторая личность? галлюцинация? хуй пойми что? принимала облик Волкова, да и не просто принимала. Гром помнит: Сергей знал, ну точнее думал, что знал, кто это все творит, но не сдавал. Ни полиции, ни лично Грому сдавать не хотел, бутылкой по башке огрев. Восхитительная преданность. Или страх? Но за что? За свою жизнь, за его жизнь? Это стоило обдумать получше. — Тут пойдет шутка про крепкую мужскую дружбу. А во-вторых? — Вполне. Он сразу к нашему оппозиционеру обратился. Вот жеж. От закатывания глаз Грома отвлекает мысль о том, что Юля могла бы знать. Могла же? Но не сказала? Но это бред — она такое бы от него не стала скрывать, если только… — К тому самому? — Да, Игорь, опять политика. Если только… — С кем у Юли первое интервью будет в качестве работницы у них? — Тоже об этом подумал? — Дима качает головой и разводит руками. — Прости, мне откуда знать — молчит она как партизан.. Вот жеж, блять. Дима вдруг смеется так громко, что на них пол участка оборачиваются. Катька шикает, а Илья раздраженно машет рукой, прося потише — опять протоколы заполняет, бедняга. Гром нихуя не понимает и смотрит с сильным желанием врезать Дубину, чтобы тот смеяться перестал. Ну или снова запереть где-то в сарае — им не привыкать. — Чего ты ржешь? — Да ты как Геральт, — на непонимающий взгляд Грома Дима только вздыхает и отмахивается, — классику почитай. Он же тоже: я в политику не лезу, я в политику не лезу… блять. — Очень смешно, — ладно, правда было смешно. Весь его кругозор по Ведьмаку ограничивался одним единственным рассказом, которые он не помнил. — Я тебе вот еще скажу: он явился почти сразу, как закончились репортажи международные. Они все в разное время были, там первыми США с половиной Европы подхватило, а только потом уже остальные страны. Делать-то, что думаешь? — Да кто его знает. Но очень хочется узнать, где он пропадал полтора года? Учитывая его завуалированные угрозы и вероятный план «б», он не чаечки попивал в Сирии и уж точно не был в плену — слишком крутое совпадение. Да еще репортажи. Специально ждал, когда все пройдет, чтобы хотя бы приблизительно не отследили откуда? Как он вообще границу перешел. — Шикарный вопрос — никто не знает. Кто-то помог, как и с восстановлением документов — уж больно быстро все вертится. Мама не зря говорила: беда не приходит одна. Гром усмехается, но ничего не отвечает: спорить с Димой, а тем более, с высказываниями его матери — дело гиблое. Помнит он эту женщину, которая после дела с Разумовским чуть камня на камне не оставила в участке из-за ранений Дубина. — Ладно, у меня еще дела, ну знаешь, рабочие, — Дима слово последнее выделяет особо четко, напоминая, что Гром, кстати, в этих рабочих тоже должен участвовать, и кружку свою забирает. Рука, легшая на ладонь, теплая и успокаивает даже, но недостаточно, чтобы от мыслей отвлечь. — Постарайся вляпаться по минимуму. — Вариант с не вляпаться? — Тебе не подходит. Повезло ему все-таки. Гром смотрит вслед Диме и подпирает голову рукой. Повезло и с напарником, и с их первым официально-неофициальным делом — сплотило. Пускай и раздражал он его иногда, но цепкий аналитический ум и умение задавать правильные вопросы, помноженные на жажду справедливости, не оценить было нельзя. Не отражение, конечно, но не заметить в нем что-то громовское, еще времен студенчества, было невозможно. Даже Прокопеныч это отметил. С надеждой так отметил. «Хороший он друг, Игорек». Тут не поспоришь. Плохие не бросаются без подмоги на выручку тому, против кого все улики и отсутствующее алиби на все места преступлений. Безбашенные — да, плохие — никогда.

«Соскучились по мне?»

Звук смс выводит из задумчивости. Краткое «Волков» в строке имени — бодрит получше любого кофе. Легок на помине, а ведь не вспоминал даже. Ну, последние пару минут. «Чего нужно?»

«А как же оценить отсылку к Мориарти?»

«Я почти уверен, что вы были не на гражданке, когда вышел этот сезон Шерлока»

«Наверстываю потихоньку. Столько всего интересного произошло за мое отсутствие — глаза разбегаются. Нарыли на меня все, что нужно?»

Гром глаза закрывает — ебанный Волков — а после папочку прикрывает и убирает в стол. Отвечать на смс не хочется ужасно, но как-то невежливо, да и смысл. Работать-то теперь все равно вместе, так что и привыкать стоило, как можно скорее. «Следите?»

«Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, но так-то обычная логика. Я бы тоже порыл»

«Вы и так.»

«Я и так.»

«Ну что свободны сегодня? Нужен марш-бросок, чтобы Рубинштейн Разума не долечил до критического состояния.»

«И где встретимся?»

«Нигде пока. Нужна разведка обстановки в психушке. А меня туда не пускают — я никто ему по документам. А вы сам Игорь Гром.»

«Понял вас. Отпишусь, как схожу.» Замечательно. Психлечебница — прям самое то, чтобы расслабиться в самом начале рабочего дня, а там уже можно будет и к Диме присоединиться.

***

Маленький островок стабильности. Больница имени Снежевского встречает его раздраженной охраной, уставшими врачами и медсестрами, которые с радостью бы показали ему путь нахуй, но никак ни к Рубинштейну. Благо, что корочка творит чудеса. «Маленькие привилегии, и вот вы уже отличаетесь от тех, кого убивал Разумовский только своей живучестью, да майор?» Грома раздражается. Сидя в ожидании Рубинштейна и рассматривая погоду за окном — снова дождь, обещающий закончиться в первой половине дня — пытаеся понять, с каких пор голос собственного разума ехидничал с ним спокойным, чуть хрипловатым и насмешливым голосом Волкова. На самом деле, он понимает с каких. Зацикленность и богатое воображение, и вот ты не ты без кошмаров с Чумным Доктором. Это почти забавляет. Даже собственные кошмары становились какими-то вычурными, с легким флером ебанистики и Разумовским в качестве центрального персонажа — ну или Птицы. Без разницы, по крайней мере ему. Для Олега эта разница была, что отчётливо можно было заметить во время его монолога о том, что было. И нельзя сказать, что Гром не понимает его. Очень даже понимает, да вот скептицизм все равно никуда не уходит — ну странно ему было из-за того, что Волков так крепко цеплялся за Разумовского, не позволяя себе даже мысли о том, что Сергей Разумовский — опасен. Вот такой, как есть, без диагнозов, без костюма — сам по себе опасен. Наверное… Игорь все пытается разглядеть хоть что-то хорошее в окне, выходящем на улицу, но не видит буквально ничего. Наверное, когда столько лет существуешь с человеком в одной вселенной, то сложно выламывать те представления о нем, которые ты сам закладывал в себя годами. Или Разумовский закладывал в него, учитывая то, насколько он все же был хорошим манипулятором. Ну или Птица. Разницы, если честно, Игорь не видит вообще, даже несмотря на кристально разное поведение — так притворяться может не каждый, но и не то чтобы это истинное искусство, доступное только буддистским шаманам. — Игорь Гром? Голос медсестры выводит из раздумий, словно раскат грома, заставляя резко дернуться и поднять взгляд. — Рубинштейн ждет вас, пройдите в кабинет. Игорь кивает, дергая плечами. Встречаться с Рубинштейном лишний раз все еще не хочется, но на какие жертвы не пойдешь ради благого дела и удовлетворения собственного любопытства. Дима бы сказал — на многие. Дима бы покачал головой и определенно бы не одобрил все вот это, но Димы рядом не было, а голос разума давно умер. Наверное, в той самой башне, а может намного раньше. Звук захлопнувшейся двери иногда в этом здании, нет-нет, но и напоминает мышеловку, где все ходы к отступлению закрыты накрепко, а впереди только смерть. Но Игорь, наверное, привык, да и знал — его никто не тронет. Кумовство, чтоб его. — Давно вы нас не навещали, товарищ майор. Рубинштейн, как обычно, мерзок до невозможности, а его елейный голос не предвещает ничего хорошего. Игорь в уме прикидывает сможет ли Прокопенко отмазаться потом после новости об избиении сотрудником полиции честного врача, трудящегося на благо родины. Процентов шестьдесят он ставит на Прокопенко, но сорок — это слишком большой риск, чтобы так подставлять себя, его и Волкова. — Лучше бы, конечно, это так и оставалось, но, к сожалению, работа — есть работа. У Рубинштейна внимательный с прищуром взгляд и нейтральная улыбка для всех. Психбольной ты или просто прохожий — Игорь не видел ни разу его без этой улыбки, которая раздражала неимоверно. В ней нет ни самодовольства, ни превосходства, ни еще чего-то такого пренебрежительного, но что-то в ней вызывает легкое беспокойство. Даже не так. Это ощущение было сродни страху перед темнотой или неизвестностью, которые издревле, да и до сих пор, пугали человека. — Разве вам не положен отпуск после такой триумфальной поимки одного из самых опасных аномалий в своей работе? Аномалий? Вообще-то Грому хочется согласиться с доктором, покивать и, может, даже пожаловаться на то, что не щадят они майора, пускай этот майор сам и отказывался от любых отпусков. Но сознание почему-то цепляется за слово «аномалия» и не дает сосредоточиться на чем-то другом. Рубинштейн делает все профессионально, буквально одним словом сбивая линию поведения и не давая мыслям прийти в норму. То ли специально, то ли по привычке — непонятно, но Грому кажется, что непонятного вокруг Рубинштейна слишком много, чтобы не обращать на это внимания или списывать на эксцентричность профессии. Не эксцентричная она. Обычная. Такая же, как и у всех со своими нюансами и отличиями, но этот флер таинственного внеземного мрака, которым любит себя окутывать Рубинштейн и половина его персонала, сначала вводили в ступор, а сейчас не вызывают у Грома ничего, кроме стойкого раздражения. В игры с шарадами он все еще готов играть только с Волковым. — Не важно. Мне бы хотелось проведать свою аномалию, если имеется такая возможность. За секунду до окончания собственной фразы и неловкой паузы, которая заполняет кабинет, Игорь понимает, что его тут не просто не ждали, но и с радостью бы выставили вон прямо на подходе, не будь он при исполнении. Не то чтобы для Игоря это в новинку, но сейчас совершенно не к месту. Улыбка Рубинштейна все такая же нейтрально-успокаивающая, и он если и взволнован, то себя ничем не выдает. Даже незначительным жестом, который можно было бы интерпретировать, как душе угодно. Гром завидует. Хочется так же, но в последнее время он — открытая книга, которую читай не хочу. Слава богу, многие просто не хотят. — Прошу прощения, майор, но в данный момент после инцидента, пациент находится под успокоительными и лишен возможности принимать посетителей. Если у вас, конечно, нет расспоряжения. Они оба знают — распоряжения нет. Ни приказов, ни нужд для дела. Так, собственная инициатива, которую следовало бы срезать на подходе. Ну или нет. Слова про инцидент Гром подмечает и ставит галочку напротив — Разумовский или Птица не успокоился, либо Рубинштейн сейчас врет ему в глаза. Вариантов не много, но ни один из них не играет ни на пользу Грома, ни в пользу Сергея. — Он представляет опасность? — Ни в коем случае я не могу выдавать врачебную тайну, майор. Сами понимаете: закон — есть закон. Гром понимает. Когда прощается с Рубинштейном и выходит из больницы под капли дождя, Гром понимает, что закон есть закон, когда это удобно. Кому, как ни ему, понимать, как легко обойти и вертеть законом, когда тебя крышуют все кому не лень, а кому лень — просто не вмешиваются. Сам был таким. Вторым правда, но был же. И остается. И об этом Волкову лучше бы не знать.

«Неутешительные новости. С другой стороны, информации достаточно, чтобы понять, что Сергей в безопасности.»

«Даже несмотря на инцидент? Вы ведь не знаете, что там случилось»

«Простите, майор, постоянно забываю, что я на пару шагов впереди. До связи.»

Игоря это почему-то злит. Ладно, без «почему-то». Игоря это просто злит до темных пятен перед глазами и смятой пачки сигарет. — Сука. Гром смотрит на экран, как баран на новые ворота и этим же бараном себя и ощущает. Ну просто прекрасно. Чувством собственного превосходства, которое пробивало экран даже через смс, Волков мог бы точно уничтожать маленькие населенные пункты. Так же, как и Игорь своей агрессией. Очень хочется встретиться вновь и объяснить на досуге, что с напарниками так не поступают. Только вот напарниками они не являются, да и вообще… Да и вообще, кажется, он начинает понимать чувства Дубина во время работы над делом Чумного. Так сильно понимать, что на секунду даже проскользывает шальная мысль – извиниться – но тут же ускальзывает обратно в неизвестном направлении. Еще успеется, да и не таким мерзотно-высокомерным он был в то время. Только если чуть-чуть. А поделать ничего не может, только экран сверлить взглядом и надеяться, что все мыслимые проклятия вперемешку с матами до Волкова все же донеслись. Или лучше нет. Наверное, лучше нет, потому что позволять заглядывать в его голову еще больше, чем Олег это делает сейчас просто опасно. И так слишком много места занимает в мыслях, и так слишком многое позволяет, хотя делов-то на пару часов: назначить очередную встречу и в наручниках в отделение за попытку подкупа полиции и планирования освобождения опасного преступника. Но так нельзя — это Игорь понимает, когда по пути в участок листает новостную ленту, наконец-то, добираясь до материалов про Олега Волкова — бывшего военного, которого так просто бросило государство. «Выдумки.» Спокойно на месте не сидится, поэтому он все же до отдела не доходит; смотрит на смску с адресом от Дубина, и решает отправиться на настоящее дело. Вот то самое ради которого он устроился в полицию и за которую платят зарплату. «Выдумки.» Что-то в этой истории все же не сходится. Конечно, Игорь верит спокойно в брошенного государством военного, потому что «ихтамнебыло» и «уволен еще вчера» является их любимой стратегией. Но. Но блять. И этот армейский жетон, и засекреченные документы с засадой в Сирии, и ЧВК, которое, по слухам, определенно там орудовало — все это кажется каким-то нелепым совпадением, которое не устраивает Грома. — Твою мать. Наверное. Он останавливается неподалеку от места происшествия, наблюдая за работой Дубина, а после прикрывает глаза. Закуривает сигарету, трет виски и усмехается. Все действительно на поверхности, а ему действительно нужен был отпуск, раз он чуть не упустил такое.