Все идет по плану

Утро начинается не с кофе, а со звонка. Со звонка, на который он категорически не собирается отвечать. Рингтон бьет по голове не хуже, чем отбойный молоток, пока Игорь прикидывает: намерен ли он вообще вставать в этот и ближайшие дни с кровати. Прокопенко упорно говорит ему: отдыхай; Гром упорно возмущается и сообщает, что выходные — выдумка богатеев. Ни слушать, ни слышать друг друга они в упор не хотят, но у Прокопенко больше власти, а значит у Игоря никакого выбора. Как иронично. Рингтон начинает раздражать буквально через полминуты, но Игорек упертый — смотрит на потолок, по которому лениво ползет паук. Костик кажется очень сытым и очень отдохнувшим, Игорю становится полегче — ну хоть кто-то из них. Костик вообще ему нравится. Дружелюбный малый, а главное — никаких мух. Не то чтобы до Костика этих мух было дохуя, но все же. Паук все так же лениво вьет паутину в углу их общей комнаты, а в голове щелкает голос Димы. Сочувственный такой голос, которым можно уничтожать малые населенные пункты. Этот голос ему говорит, что Игорю определенно нужно домашнее животное, лучше, конечно, друзья, но и домашнее животное на первое время тоже сойдет. С этим Игорь тоже категорически не согласен. Рингтон все же доебывает, что приходится взять в руки телефон: на часах пол-одиннадцатого, а на экране неизвестный номер. О, боже блять, он даже догадывается чей. — Дайте угадаю, в справочнике нашли? Олег на том конце провода даже не пытается подавить смешок. Наверное еще и улыбается, падла, как вчера — так же обезоруживающе. Игорь картину улыбающегося Волкова не рисует, нет, он рисует Волкова, подвешенного где-нибудь в подвале, подальше от Питера. Можно даже на Кубе. Ему не жалко, правда, ради такого он даже сам готов был бы потратиться на билеты. Если б зарплата позволяла. — Вы вообще видели какой час? — Слишком рано? — Волков звучит виновато, конечно, но Игорь не верит ни единой его интонации. — Прошу прощения, в следующий раз я выберу другое время. — Уж постарайтесь, — доходит медленно. Прям вот очень медленно, что Игорь успевает даже с кровати встать, чтобы все же начать утро с кофе. — Какой в следующий раз, вы не понимаете отказов? — А это был отказ? — На том конце провода что-то негромко бьется, больше похоже на ложку, стучащую о края чашки. Игорь полностью концентрируется на этом постукивании. Завораживает. — Я-то думал, что это было очерчивание границ. Игорь обещает себе не бить стену. Опять. Грушу повесить на потолок не получалось — она отваливалась от одного более или менее сильного удара, а вот выплескивать свою злость куда-то надо было. С другой стороны, если купить дротики… Но это было слишком банально даже для него. — Ладно, я понял, вы очень упорный. Можно уже к делу? По-хорошему, на самом деле, стоило положить трубку еще на моменте того злосчастного смешка, но Грома настолько изнутри съедает любопытство, что бить хочется уже не стену, а себя. Кажется, он ужасно безнадежен. Ему бы, по-хорошему, кинуть трубку и забить в себе это любопытство чертово, пока оно не втянуло его в болото из которого, как ни старайся — не выберешься. Ему бы, по-хорошему, натравить на Волкова кого-нибудь, хоть ту же армию, чтобы отстал. Даже, если и не дезертир — волокиты будет столько, что Волков только к зиме очухается. Аве бюрократия! Игорю бы, по-хорошему, послать Олега нахуй, но любопытство недовольно ворочается где-то в груди, заставляя брать трубку, продолжать разговор и замирать в ожидании. Дешманский чайник из Эльдорадо, все еще воняющий пластиком, шумит так, будто чувствует мысли Грома и пытается заглушить Волкова в трубке. Минута, две — чайник проигрывает в неравной битве, когда Олег, наконец-то, соизволяет заговорить. — Пожалуй, вчера мы закончили не очень хорошо, — Гром хмыкает, но не перебивает. — Потому, я бы предложил начать все, так сказать, с чистого листа.

***

— Это все твои славянские страдания, — Юля смеется, рассматривая врученный Громом пистолет. Он все же выбирается на стрельбище, потому что Юля только за, а еще тут мишени такие, знаете ли, удобные — на их месте можно с легкостью представлять фигуру Волкова. — Хуйню ведь несешь. О Волкове он рассказывает. Не все, конечно же, не все. Молчит о том, что хочется ведь продолжить, что любопытство изнутри съедает, молчит о том, что Волков — он как ебучая тайна за семью печатями. И открывать, кстати, не хочется. Он не настолько еще сошел с ума. Юля слушает, а самое главное — слышит. Это бесит больше всего, как бы Гром не отрицал. Это бесит больше всего, потому что по итогу Юля слышит больше, чем он озвучивает. Улыбается так еще ехидно, от чего мишень внезапно начинает приобретать отчетливо женские черты. Игорь готов поставить на то, что они все сговорились — больше он ничему не удивится. — Ну так скажи ему пока-пока, — Гром подмечает как бы между делом, насколько пистолет Пчелкиной непривычен, из-за чего та держит его неумело, и сам не знает — к лучшему ли это. — Либо решай: ты все же считаешь Разумовского героем или нет. Гром недовольно цыкает, но останавливать ее не собирается. Тут на стрельбище нет лишних ушей, тут они вдвоем и точно можно говорить о том, о чем хотелось бы не говорить никогда. Юля оказывается слишком умной — это бесит. Сам он оказывается слишком потерянным — это бесит еще сильнее. — Ну, то есть, — она делает все по инструкции: проверяет магазин на наличие патронов, вставляет его обратно, снимает с предохранителя, пускай и действует слегка заторможенно и неуверенно. Старается. — Ты и так все для себя решил, иначе бы прям вчера Волкова своим бы и сдал. Другой вопрос.. Она все же поднимает на него взгляд, в котором он определенно видит укор — этого еще не хватало. — Другой вопрос в том, что ты так не хотел с этим связываться. Но в то же время хочешь. И бесишься из-за этого. Я же говорю — славянские страдания. — Вы блять оба… Что там они оба Гром, разумеется, не договаривает, потому что Юля заливается смехом и надевает наушники. Вот и поговорили. Вот и замечательно. Что-что, Дубин, друзья и поддержка? Спасибо, десять из десяти, несите еще. Юлей налюбоваться он не может. Гордость за ее успехи отзывается теплотой в сердце и глупой улыбкой на губах. Да и за себя приятно — не такой уж и хреновый учитель, между прочим. Она действительно старается и за десять занятий достигает хороших результатов. Стоит немного неправильно, потому приходится подходить и поправлять каждый раз, но это наживное. Нет-нет, да с опытом научится. Хотелось, конечно, чтобы этот опыт ограничивался исключительно стрельбищем. Но если бы вы знали, как жизни похуй на чужие хотелки — вы бы заплакали. Игорь не плачет: макает картошку в шоколадный коктейль из мака. Юля морщится, закатывает глаза, но удерживается от вопроса «все у тебя там нормально?» — знает ведь, что нихуя у него не нормально. И это никак не связано с картошкой из мака. Идеалистическая картина: по факту, Прокопенко бы расплакался от такого приятного зрелища, но Прокопенко тут нет, зато есть Юля, которая увлеченно рассказывает об очередном расследовании. Игорь улавливает туго, слишком погруженный в свои мысли. Волков ворочается в них лениво, ехидно улыбается и машет рукой в приветствие. Игорь думает, что ему действительно нужно перестать думать поменьше, но тут легче сказать. Все еще легче сказать. — Короче, и тогда мы нашли три кило героина в твоем участке. — Ага… Стоп, что блять? — Привлекаю твое внимание, как могу, — Юля машет перед собой шримп роллом, улыбается, подтирает соус с губ, пока Игорь учится испепелять взглядом.  — Я задумался. — Ага, знаю, о ком ты задумался. Я ревную, между прочим, — Игорь вопросительно поднимает брови, все еще пытаясь быстро научиться испепелять взглядом. — Никто, кроме нас, не должны занимать твою голову. — С каких это пор-то? — С тех самых, как мы тебе с Дубиным жизнь спасли. Гром пытается очень трагично закатить глаза под смех Юли, но получается так себе — сам улыбается, вспоминая эти и речи Димы, и ход конем с прослушкой. Умная она у него была, просто пиздец, и как не гордиться-то такой. — Ладно, давай еще раз, что там у вас. — Короче, неделя прошла, и один из оппозиционных лидеров выступил с заявлением по Чумному Доктору. И ты не поверишь, что там. Игорь аж картошкой давится, смотрит на Юлю умоляюще, чтобы она остановилась, но в их отношениях определенно не было предусмотрено стоп-слово. Все это было пиздецки сложно, потому что дело Чумного — это вам не просто маньяк ебучий, не просто убийца-психопат. Это политика, сложная политика, играющая на верхах. Та самая, в которую Игорь так не любил влезать и которую так не любил в целом. Юля варилась там по долгу службы и по собственному желанию. Игорь не лез, на выборы ходил правда, а толку-то? Как перекладывали плитки за их деньги, так и перекладывают каждую осень. Под ебанные дожди. Это было даже не смешно. — Сказал, что все это плохо и ай-ай-ай так делать. — Ты простой, как пять копеек, Гром, — Юля закатывает глаза, но всерьез явно не злится. — Нет, осудил, конечно, потребовал провести очень тщательное расследование. Они-то все на него думали, потому что он про Гречкина выпустил расследование тогда. Сын прокурора как никак. А тут такое дело. И вообще, знаешь что… Юля пожимает плечами, откладывая пустую упаковку обратно на поднос. Наклоняется ближе к Игорю, чтобы точно-точно никто не услышал, и заговорчески улыбается. — Я к нему в отдел расследований иду на зарплату уже. Прикинь, новое оборудование, техника, канал мой остается, зато пиара больше. Это же офигенно, а. Гром аж замирает. Смотрит на Пчелкину, как баран на новые ворота, и конкретно так не догоняет. В смысле она идет к нему. В смысле, блять. Нет, он за нее рад: шаг по карьерной лестнице буквально на ступеней десять вверх, но сука. Одного из их расследователей коллеги лично арестовывали по какой-то хуйне. И Игорь не знает как реагировать. Не злится, нет, просто смотрит и смотрит на Юлю, ожидая услышать, что это панчлайн такой хуевый. Юля про панчлайн ничего не говорит, просто откидывается на спинку стула и сверлит Грома взглядом. У того ком в горле и это нихуя не из-за картошки из мака. — Это опасно, Юль. Она улыбается, потому что слышит в голосе неподдельную тревогу и заботу. Да что там, он сам ее в своем голосе слышит, потому что взять себя в руки не успевает —пытается собраться, хмурит брови и снова это «думай, думай». — Но я за тебя рад. Не маленькая. Юля расплывается в цветущей улыбке с его слов и тянется к своему коктейлю. Встречу они завершают на ноте таинственной неопределенности, крутя сахарную вату в руках. Говорит: «завязывай, если не хочешь» Говорит: «не проебись по всем фронтам» Говорит: «следуй принципам до конца, раз уж взялся» А Гром молча рядом идет, посверливая взглядом иногда то ее, то мужиков со слишком заинтересованным взглядом. Тут уж думай, не думай, гадай, не гадай, а Волков вызывает в нем интерес. Неподдельный и чисто профессиональный. Беспокойство тоже вызывает, но у кого нет. Сложно не беспокоиться, когда рядом с тобой вьется лучший и единственный друг неповторимого и единственного психопата и то ли политика, то ли просто энтузиаста в современной России. От встречи он, конечно, не отказывается, да и грешновато, когда судьба кидает такие намеки. Какие «такие» он разбираться не спешил, но все эти закономерные совпадения перестал считать совпадениями еще при первой встречи с Волковым. На этот раз они выбирают парк — нейтральная территория под вечер и плюс никакого дождя. Не так много народу, но в равной удаленности участка и собственного дома — да, он ищет пути отступления. Волков с иголочки — настолько, блять, идеальный, что у Грома зубы сводит от его выглаженного костюма, прически, да и в целом вида джентльмена из фильма «с широко закрытыми глазами». А Круз там был хорош, да. — Итак, — Гром присаживается на скамейку рядом и закидывает одну руку спинку, поворачиваясь к Волкову, — больше никаких шуточек про ментов? — Только если вы прикажете, товарищ майор, — у Волкова опять эта улыбка уебищная, но Гром уже не ведется (пиздеж), только плечом дергает раздраженно. — Старые армейские привычки? Любовь к исполнению приказов? — А вы хотите проверить? Могу устроить, но только не здесь. Гром стопорит. Себя, Волкова, Землю и Пчелкину с ее тупыми советами. Дурацкий Волков в своем дурацком костюме и с дурацкой улыбочкой на губах выглядел по-дурацки провокационно, что вмазать все еще хотелось. Познавать дзен удавалось с трудом и даже Питерская прохлада не спасала. И чего он такой заведенный-то? — Ясно, это может длиться вечно, я сюда пришел за другим, так что давайте не размусоливать. Волков кивает с таким неожиданно серьезным видом, что ни много, ни мало сейчас будет лекцию на Тед читать, открывая основы истины доверчивым слушателям. Сигарете он не удивляется, хотя выбор интересный — шоколадный Капитан Блэк как-то рушит всю пафосность картины, которая вырисовывается перед ним, от чего Гром даже улыбается. Интересно, этот тоже из любителей позакрывать гештальты и, если да, то какие. — Но сначала, — Гром успевает первым вставить слова между затяжками и внимательно следит, — ответьте мне: это наглость или глупость вот так просто заявляться к менту в конце рабочего дня на работу, буквально в участок, и просить помощи в вытаскивании преступника? Для науки надо. — Собираетесь писать диссертацию о преступниках и методах психологического воздействия на бравых полицейских? — Волков не удивляется такому вопросу, но глаза щурит и снова, сука, снова тянет улыбку. — Не исключайте никакие методы, майор, ни в коем случае. — Прям совсем никакие? — Прям совсем, — доверительно так, мягко, — никакие. У Грома возникает дикое желание позвонить Дубину, потом теть Лене с мужем, а после и Юле — ее он недавно видел — но руку, занесенную над карманом, останавливает насмешливый и понимающий взгляд Волкова. Вот пидорас. Просто ведь фантастический пидорас, и что же с таким делать? — Вы, кажется, опять. — Да? Простите, майор, увлекся, — он протягивает пачку Капитана, но Гром зависает на полминуты — не меньше. Берет все-таки, но с опаской. Хуй бы с ними всеми. — Но в целом, не мы такие — жизнь такая. Гром понимает — разрушать его опасения, иллюзии и нервозность никто не собирается, даже хуже. Волков будто считывает все, как с книги, и только масло в огонь подливает. Вот уж повезло-повезло. Любопытство все еще скребется внутри, пока Гром отмахивается в мыслях. Да понял он, понял — сидеть, слушать и радостно внимать. — На самом деле, просить вас провести меня в психлечебницу, чтобы я похитил Сергея, я не буду, — Гром насмешливо поднимает брови, выдыхая дым куда-то вверх, а Олег отвечает усмешкой, — не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, что такой мысли не было, но вы бы не согласились, еще всякого себе надумали бы, одна морока. Волков машет ладонью так, будто от назойливых мыслей отмахивается, либо от дыма собственной сигареты. Кстати, действительно шоколадной в послевкусии и никакого отвратительного привкуса химозы на губах от фильтра. Его дешманский бонд тоскливо смотрит из кармана кожанки. — Но в целом, так себе план, учитывая, что я жив почти официально, осталось уладить некоторые моменты с, — «взятками», думает Игорь, «взятками», подтверждает взгляд Олега, — документами и судом. Не знаю, что страну убьет раньше: бюрократия или война. — Коррупция — все остальное следствие. — Мне нравится ход ваших мыслей. А потом Волков начинает говорить все без прикрас: и про болезнь Сергея — будто бы это было не заметно сразу — и про жизнь в детдоме, но так урывками-отрывками, чтобы картина сложилась чуть более цельная, и про то, что по-настоящему — Гром хочет закатить глаза — Разумовский хотел совсем не этого. Птица — да. Разумовский — нет. Грому хочется снова и снова закатить глаза, но он сдерживается. Слушает и слушает, поясняя, наконец-то, многие пробелы для себя. И это пугает. Жажда справедливости, перешедшая в безумие из-за проблем с головой — это что-то из жанра фантастики, а Гром проверял — по утру этой плашки не было. Верится с ужасным трудом, потому что тут пока реальный мир, а в реальном мире психопаты все еще должны сидеть за решеткой, а в идеале, конечно, в больничке под галоперидолом. Ему и верится, и нет. Слова Волкова, на самом деле, как ебучая патока, которая подслащивает пилюлю. И вроде бы, никаких причин верить, но рассказ бьет по нужным точкам, проясняя и задевая те мысли, которые донимали все это время. Волков, как будто бы знает и читает мысли, будто бы забрался в голову и теперь шпарит прям по сценарию, который Гром сам себе в голове и выдумал — так просто не может быть. Не может быть, потому что слишком хорошо все складывается. Не без стыков, не без засечек, но слишком хорошо картинки ложатся на общий холст, дополняя недостающие пробелы. — Разум… простите, Птица говорил, что ему неинтересно очищать город от коррупционеров, а только от маргиналов, которые его населяют. — Да, я видел записи, — Волков усмехается и пожимает плечами. В ход идет еще одна сигарета, у Грома тоже, — ну что вы так смотрите, у меня есть доступ к Марго, ведь это я ей дал имя, а идея этой сети у Сережи еще с самого детства была: свобода информации и ее распространения, платформа для тех, кто хочет быть услышанным — маленькая мечта маленького ребенка, которую он воплотил. Всем бы так. Гром кивает — действительно, всем бы так. Ну, если не считать маленькие затруднения. — Я проверял, — он подает голос через минуту молчания, заканчивая задумчиво пожевывать фильтр, — диссоциативное расстройство идентичности все еще вызывает споры в сообществе психиатров. — Но оно существует, как диагноз. Знаете, научное сообщество много о чем спорит, главное, что пока есть по факту. — Я к другому: если он притворяется. — Все возможно, — Волкову слова эти даются с трудом, и Гром прекрасно видит это. Не осуждает. — Но дело не в том, что мне надо вытащить Разумовского и поставить его главенствовать компанией, а в том, что он все еще человек, а значит ему нужна частная клиника и полноценный уход. Они ведь там в государственном сделают из него подопытного кролика и, даже если у него не было диагноза, то будет. Тут Гром даже не спорит: приходил — видел да так, что развидеть хотелось до сих пор. Доктор Рубинштейн тот еще массовик-затейник, но никто слова не говорит против, потому что, очевидно, крышуют его ебучие эксперименты. Это Гром тоже знает из первых рук. Хуевая ситуация выходила, что просто пиздец. — Я обратился к вам, потому что вы видели все своими глазами и ужасно любите справедливость. Плюс, — Волков хмыкает, — кумовство с собственным начальником. Гром как-то пропускает это мимо ушей, но галочку ставит. Да, кумовство, да, привилегии, но это всегда казалось чем-то естественным, что ли. Похоже, Волков так не считает. — И много у меня времени? — Завтра к вечеру, иначе я буду думать другой план. Пиздеж. Гром смотрит на Волкова, разглядывающего все вокруг — уже не изучающего, но будто вспоминающего старые питерские места — и понимает, что все это пиздеж. Второй план придуман давно, но приносит некоторые сложности, а значит. Идти напролом судебной системе без поддержки мента, имеющего связи с начальником — гиблое дело. Даже с большими деньгами. Рубинштейн слишком сильно вцепился, кажется, в этого Разумовского, чтобы позволить отдать его просто так. Ментам слишком сильно нужны связи с Рубинштейном, чтобы очернять неугодных. А значит. Значит либо помощь, либо похищение с вероятными жертвами. Пиздец? Ну, в целом да. — Хорошо, завтра я дам ответ. Волков только коротко кивает, вставая с места, и отряхивает свой идеальный, блять, костюм. У Грома еще вопросов, на самом деле, до пизды и хочется поговорить побольше — Волков идеальный рассказчик — но стопорит себя он раньше, чем успевает ошарашить Олега предложением поговорить еще. Алилуя, мозги вдруг начинают работать быстрее, чем его язык. — Всего доброго, — снова короткое рукопожатие, последняя сигарета, одолженная из вежливости и короткий кивок. Гром старается не смотреть в уходящую спину, что смотрит на него не укоризненно, но вот почти-почти. Не получается: взгляд, нет-нет, притягивается, заставляя разглядывать удаляющийся силуэт, и только звонок его старенькой нокии отвлекает от этого увлекательного процесса. Юля, как ожидаемо. — Вы еще вместе? Скажи, что вы еще вместе, и я отстану, если не вместе, то не отстану. — Никакой конфиденциальной информации пираньям. — Ах ты сучара, вот так значит, — Юля делает деланно-обиженный голос, но, кажется, все понимает, — значит следующий обед тоже с тебя. Отведу тебя в самый дорогой ресторан Питера. — Ну хоть узнаю, какова на вкус нормальная еда. Смех Юльки совсем немного успокаивает. Что-то неприятное скребется внутри, пока он слушает ее болтовню о новых обязанностях и возможном расследовании и встает с места. Это неприятное продолжает скрестись во время дороги домой под успокаивающий голос Юли, а дома, когда они прощаются и отключаются, это неприятное радостно хочет вырваться наружу и посмотреть на дела своих рук. Любопытство не отступает — занятно. Любопытство подначивает, ворочается внутри и радостно хлопает в ладоши, когда Гром отправляет короткое «я согласен» на утренний номер телефона. Ну, приплыли. Костик, кажется, смотрит на него осуждающе, а Гром в долгу не остается — смотрит на Костика и качает головой. — Хоть бы квартплату платил, а. Видимо, обижается и уползает из одного угла паутины куда-то к двери, исчезая в потемках квартиры. А Гром думает, что его жизнь все быстрее и быстрее стремится превратиться в какой-то комичный сюр, где главные герои умирают еще на середине пьесы, так и не догадавшись прекратить в ней свое участие.