искусство соблазнять(ся)

      Раз — занимаешься с самым завидным холостяком-миллионером сексом в пятизвездочном отеле, два — сохраняешь его номер в контактах как «этот🥵», три — получаешь сообщение с адресом и временем, четыре — приезжаешь на подписание соглашения о неразглашении. У двери стоял охранник — явно кто-то из личной гвардии Трубецкого, — который был готов открыть Мише дверь машины, да только парень пришел пешком. Зал, в который Бестужев попал через несколько коридоров и парочку одёргиваний футболки, был украшен по случаю: матовые панели подсвечивались красным, на столе стояли пузатые бокалы без ножек с вином.       Миша опустился на стул на одном из концов стола, мысленно скрещивая пальцы, чтобы натянувшаяся до предела на заднице ткань джинсов выдержала (красота требует жертв и все дела). Сергей на другом конце улыбнулся оценивающе-многообещающе, и небольшие неудобства определенно этого стоили.       — Красивый галстук, — знакомая графитно-серая ткань бликовала красным на шее собеседника       — С недавних пор мой любимый. Миша с деланно официальным видом придвинул свою копию договора, цепляясь взглядом за все сразу и ни за что в отдельности. Ответственность сторон, условия сделки, формальные негативные санкции за их нарушение, с одной стороны — Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, дата рождения, серия и номер паспорта, домашний адрес, с другой стороны — Сергей Петрович Трубецкой, пожалуйста, разложите меня прямо на этом столе прямо сейчас.       — Есть какие-то вопросы по тексту соглашения? — Трубецкой держал наготове ручку. — Мои юристы — лучшие, но я всегда готов подстроиться под вас.       — Лучшие юристы ничего не написали о пересылке фотографий интимного характера посредством текстовых мессенджеров.       — С чьей стороны? — И бровью не повел, зараза.       — Обеих. — Раз вы так, Сергей Петрович, мы тоже будем так. Короткий росчерк на бумаге возвестил о том, что правка принята к сведению.       — Еще что-то?       На языке вертелось «Вас, Сергей Петрович», но Бестужев неторопливо прокатил на языке вино черт знает какого года урожая, растягивая паузу, и, наконец, деланно небрежно бросил:       — Все, пожалуй.       — Пункт 18.2.5 внимательно изучили? — в голосе прозвучало неприкрытое удивление.       Миша опустил глаза, выискивая среди пары десятков названий практик нужное:       — Я любопытный, — пожал плечами парень. Копии договора сложили в ровные стопки и отодвинули в сторону одновременно. — Что сейчас?       Рюмин чувствовал изучающий взгляд Трубецкого на своих пальцах, обхватывающих бокал, ключицах, выглядывающих из-под немного растянутого воротника футболки, почти незаметных следах от засосов на шее.       — Сейчас… я бы стянул с тебя эти до ужаса узкие джинсы, чтобы обнаружить, что под ними вовсе нет нижнего белья. И трахнул бы тебя прямо на этом столе, завязав тебе рот этим самым галстуком, чтобы охрана не слышала. А ты точно будешь громким, уж поверь мне.       — Прямо на этом столе? — Миша проводит ладонью по стеклу, отозвавшемуся приятной гладью, Миша смотрит на немного подрагивающий кадык Трубецкого, помня, что это исключительно его личная заслуга. Миша с трудом удерживается от победной улыбки.       — Да.       — Спасибо за вечер, Сергей Петрович, — парень встал из-за стола. — Буду ждать вашего звонка. — Он направляется к выходу тем, что мысленно привык называть модельной походкой, оставляя за спиной Трубецкого и его ошарашенно-разочарованный выдох. Совсем немного досадно, что ради жеста пришлось отказаться от хорошего секса, но произведенное впечатление того определенно стоило.

//

      Предложение Трубецкого составить компанию на экономическом форуме, поступившее уже через два дня, было внезапностью, но, чего греха таить, внезапностью приятной. В пять за тобой заедет водитель.       Статья. Нужно дописать статью — и, возможно, принять холодный душ. Надень костюм, мой портной превзошел себя. Твои мерки я знаю.       Один абзац остался, делов-то. На том ли они уровне близости с Трубецким, чтобы попросить скинуть фотографию? Или лучшая защита — это нападение?       Мысленно пообещав себе решить этот моральный вопрос сразу после после последней точки, Рюмин выдохнул, надеясь вместе с вдохом постичь спокойствие монахов-отшельников. Укрощение плотских соблазнов никогда не было его сильной стороной, и сейчас парень жалел об этом как никогда. Впрочем, если так пойдет и дальше, то научиться придется, иначе, встречаясь с Трубецким, работать попросту не получится.       Умные люди в интернете когда-то объясняли, как это работает, но Миша не запомнил и потому ворчал под нос на ужасно медленно идущее в ожидании время. Он успел дописать и вычитать статью, скинуть файл редактору и просмотреть ленты соцсетей. В голову закралась крамольная мысль о мойке посуды — хотя была очередь соседа! — а стрелка часов только подползла к половине четвертого.       От внезапной трели дверного замка Рюмин воспрял духом. Будь то освободившийся раньше времени сосед Паша, засланец от перестраховщика-Трубецкого или продавец бесценных 20 килограмм новгородской картошки — Миша обрадовался бы кому угодно.       Из полутьмы лестничной клетки (когда-нибудь на этаже починят свет) появился курьер «от Сергея Петровича». Кофр с костюмом приятной тяжестью повис на правой руке, свободная левая чуть растерянно сжала шершавую поверхность небольшой коробки. Бабочка, что ли? Еще бы Миша умел их завязывать.       Распрощавшись с курьером, Бестужев торопливо прошел в комнату, включил локтем свет и аккуратно повесил кофр на открытую дверцу шкафа. Через секунду тот с тихим шуршанием оказался на полу, оставляя на вешалке восхитительный иссиня-черный костюм. Не надо было быть экспертом — а Миша им, честно говоря, и не был — чтобы понять: вещь первоклассная. Настала очередь коробки. В правом нижнем углу на маленькой подушечке поблескивали запонки, а в центре, в складках упаковочной бумаги, лежала портупея черной кожи.       Пальцы с трудом слушаются, путаются в неразношенных скрипящих ремешках. Миша вертится угрем перед зеркалом, оглядывается, пытаясь понять, так ли затянуто крепление, не перекрутилось ли что. Осторожно ведет острыми плечами, выпрямляя спину, будто и не было испорченной рюкзаком осанки.       Фотография в узком зеркале шкафа отправляется быстрее, чем Миша успевает подумать. Похуй. На губах появляется по-кошачьи довольная и по-рюмински       развратная улыбка.       — Я дома, надеюсь, ты успел снять все трусы с ламп!       Ох, Паша, это будет покруче трусов. Миша торопливо натянул футболку поверх портупеи и крикнул в ответ дежурную шутку про представляющие большую угрозу носки, пытаясь выровнять невесть когда успевшее сбиться дыхание.       Дверь в Мишину комнату с грохотом распахнулась, а оценивающий костюм взгляд сопровождался коротким присвистом.       — Это откуда такое? — едва ли Паша был большим экспертом в костюмах, чем он сам, зато он хорошо знал размер бестужевской зарплаты.       — Волшебник на голубом вертолете прилетел, — огрызнулся парень, пытаясь скрыть смущение. Портупея ощущалась каждым сантиметром, оплетала тело и — по ощущениям — сигналила всему кварталах о низменных помыслах жильца квартиры 34.       — От знакомства с таким волшебником и я бы не отказался… — Пестель перевел взгляд с костюма на соседа, Миша старательно убеждал себя глаз не отводить и не давать почувствовать страх. — Че дерганный-то такой?       — Не ждал тебя так рано.       — А кого ждал вместо меня? — Паша поиграл бровями и, оставляя вопрос риторическим, пошел обратно на общую кухню. — Я шаву принес. Без картошки, двойная порция лука, как в лучших ресторанах города Парижу.       Телефон жужжит уведомлением, Миша опускает глаза и почти сразу жалеет, что сделал это не за закрытой дверью. Умница. Тебе идет.       Остаток сил ушел на то, чтобы подавить неуместную для новости об обеде улыбку.

//

      Миша Бестужев-Рюмин определенно жил в плохом женском романе, который в реальной жизни оказался охренеть как хорош: он просто взял и случайно начал встречаться с миллионером, который теперь задаривал его дорогими вещами и не менее бесценными впечатлениями, и это ощущалось ве-ли-ко-ле-пно. Прямо сейчас Рюмин смотрел на глупое, будто вышедшее из-под руки неопытного писателя сообщение: Сегодня в 19:00 кино у меня дома.       Неужели Трубецкой был настолько наивным, романтичным, неопытным, неоригинальным (нужное подчеркнуть), что в 21 году все еще эвфемизмом к «заезжай, потрахаемся» считал «давай посмотрим кино». Ну, в самом деле, не надеялся же он, что Миша примет такое предложение за чистую монету? Непреодолимый разрыв между их поколениями…       Попытку вызвать ему такси или прислать водителя Сергей уже даже не предпринимал — слишком последовательно и регулярно Миша от этого предложения отказывался, предпочитая беспробочное метро и независимость передвижения. В ожидании, пока ему откроют входную дверь, Рюмин мысленно перебрал варианты приветственной реплики, начиная от шутки про вычурную мелодию дверного звонка и заканчивая просто страстным поцелуем. Дверь открыл не сам Трубецкой, а управляющий — еще бы.       Обстановку по меньшей мере можно было описать как «дорогую» (очень дорогую), ставка в пять тысяч, что картины в холле — оригиналы, ставка в десять, что здесь можно сыграть в лучшие прятки в жизни. Впрочем, чтобы заставить Мишу Бестужева-Рюмина чувствовать себя неловко, нужно было что-то большее, чем превращение своего дома в музей.       Необходимая комната находится без приключений, и Сергей уже ждет, а с ним за компанию ждут включенный проектор, ведро попкорна и декантер с вином. Миша приветливо-игриво улыбается. Значит, правда кино?       — Я рисковал повернуть не туда и набрести на твою комнату Синей Бороды с трупами несчастных мальчиков, которые так же, как и я, не устояли перед этими невыносимо прекрасными глазами, — драматично заявил он вместо приветствия.       — Ты прекрасно знаешь, что в моей комнате Синей Бороды хранятся только наручники, плетки и распорки, а умирать в этом доме разрешается только от удовольствия.       Смерть от удовольствия на сегодня, кажется, предвиделась только в виде катарсиса от просмотренного, но еще не вечер, а Миша не привык так легко сдаваться. Фильм был привлекательной перспективой, а возможность его просмотра в объятиях Трубецкого заставляла глаза восторженно блестеть.       И когда Трубецкой обнял его своей загребущей рукой за плечи, Миша легко соскользнул головой на его грудь и понял, что определенно сорвал в небесном казино джекпот. И все дело было не в неизвестно откуда взявшейся записи фильма, премьерный показ которого состоится только через две недели (Миша, честно говоря, если бы не Сергей, наверное, вообще бы его не посмотрел) — все дело в Сергее Трубецком, от которого пахло хвоей, ягодами и, кажется, влюбленностью; в том, как увлеченно он смотрел, не поддаваясь на шутливые поцелуи-провокации, с головой уйдя в происходящее на экране. Ни в одном контракте и договоре о неразглашении в мире не было написано, что можно медленно выводить пальцем круги на его животе и в это время забыть обо всем.       — Как тебе? — то ли родные стены тому виной, то ли бокал белого полусладкого, то ли Трубецкой и правда был поклонником Соррентино, но таким умиротворенно-расслабленным Миша мужчину не видел, кажется, никогда.       — Красиво. Одни ветхозаветные реминисценции чего стоят.       Глаза Трубецкого полуприкрыты, не видны за тенью длинных ресниц, но слов и не нужно, чтобы понять: он рад, что понравилось и что Миша увидел нужное.       Бестужев безмятежно развалился на диване и делился впечатлениями, не скупясь на эмоции. Его собеседник в основном удовлетворенно кивал и смотрел внимательным прищуром, но этого было достаточно. Так, наверное, и выглядит комфорт: тебя слышат и слушают. Миша поймал себя на вообще-то не свойственном ему приливе нежности — впрочем, к ней мгновенно примешалось рвущееся наружу шкодливое веселье.       Взгляд упал на стоящие на журнальном столике два полупустых бокала.       — Сергей, знаешь ли ты, — парень потянулся, доливая остатки вина, — что такое ирландские наручники?       Немного удивленный сменой темы для разговора, Трубецкой заинтересованно покачал головой.       Лучший способ заставить человека взять то, что он брать не собирался, — продолжать разговаривать.       — Ирландские наручники, — Миша плавно сел рядом, передал один бокал, — это когда обе руки заняты алкоголем. — Протянул второй и Трубецкой машинально взялся за тонкую стеклянную ножку. — Примерно как сейчас.       Мужчина недоуменно перевел взгляд с бокалов на собеседника и обратно, потянулся к столику и уперся грудью в Мишину руку.       — Без резких движений — обивку испортим. Вино, взволнованное толчком, и правда колыхалось в опасной близости от края. Сергей перехватил бокалы поудобнее и вздернул бровь: делай, мол, что задумал. Мише только того и надо.       Он, крадучись, опустился перед диваном, уперся лбом в колено, чуть разводя чужие ноги, схватился зубами за завязку домашнего халата и медленно-медленно потянул ее на себя. Сергей непроизвольно втянул живот. Вино перекатилось в бокалах. Кажется, держать равновесие было совсем не так просто, тем более что Бестужев не собирался в этом помогать. Прохладные руки медленно откинули полы халата, оголяя кожу, хранящую память о беспощадном летнем солнце. От пока ровно вздымающейся груди через едва проступающий пресс и очерченные косые мышцы к бугрящимся боксерам — Миша выучил его наизусть. Тяжелый, с присвистом, выдох — рука сжала член сквозь ткань — вскружил голову похлеще, чем крепкий алкоголь натощак. Жадный до контроля Трубецкой принял правила игры.       Бестужев точно знал, на какой сантиметр кожи должен прийтись его выдох, чтобы чужие бедра непроизвольно дернулись вверх, помнил, как чередовать дразняще легкие касания языка с плотным обхватом губ, чтобы услышать тяжелый вдох. У них было все время мира, и парень никуда не торопился, наслаждаясь скупыми стонами.       — Блять, Миша!       Рюмин, запыхавшись, опустился рядом на диван и сделал щедрый глоток из ближайшего бокала. Мужчина раскатисто рассмеялся, и парень знал, почему, хотя ни за что не смог бы это объяснить. Сергей обрывистым движением поднес ко рту второй бокал — на диване ни капли, и вино Трубецкому определенно было более жалко, чем обивку.       Они снова засыпают только под утро, потому что едва ли Рюмину удалось устоять перед предложением теперь попробовать обычные наручники.       Это не измена принципам, ведь мужчина, зовущий тебя на свидание, чтобы правда посмотреть фильм — это вовсе не то же самое, что мужчина, с которым у тебя охуительный секс. Так что на следующий день Миша, легко соглашаясь на это без единого угрызения совести, спускается с Трубецким на подземную парковку, чтобы тот подбросил его на работу. Рюмин оглядывает машины, не замечая знакомой: — Какая из них твоя? Сергей почти незаметно улыбается. — Все.