Переоценённая ненависть

— Что это? — мама подходит к обеденному столу и удивлённо косится на продукты. — Это можно есть? Я её понимаю — стол смотрится более чем экстравагантно: маггловская еда в окружении хрусталя, фарфора и фамильного серебра. Грейнджер точно выдаст что-то из разряда "Малфои — что с них взять". — Это гамбургеры и картошка фри, мама, — я отодвигаю ей стул и наливаю в бокал шипящую воду. Кока… и ещё что-то там — называется эта приторная жидкость. Домовики перелили её в графин, и я не успел запомнить название. Напольные часы в столовой бьют шесть раз, и камин разгорается зелёным пламенем, из которого выходит всем-известная-зазнайка. — Добрый вечер, Драко, Нарцисса, — я помогаю ей с каминной решёткой, за которую цепляется её платье. Гермиона неловко мнётся, не зная, куда деть руки. У неё красивая причёска — я не разбираюсь во всех тонкостях, но ей идёт эта коса, заколотая на голове словно венок. И в длинном платье ей ничуть не хуже, чем в строгой мантии. Ей к лицу этот тёмный цвет "пьяной вишни", как его называет Нарцисса. И что это у неё на губах — помада? Никогда не видел Грейнджер накрашенной, а зря. Вся эта ситуация меня слегка смущает, не знаю почему. Грейнджер и раньше обедала с нами, она частый гость моей матери, и мы с ней видимся не так уж редко. Может, дело в том, что сегодняшний ужин — специально для неё? Мы рассаживаемся за стол и начинаем есть: Грейнджер учит нас правилам поглощения маггловского фаст-фуда, Нарцисса долго упрямится, но, в конце концов, берёт гамбургер руками, а я окончательно и бесповоротно влюбляюсь в кисло-сладкий соус и в шипучую тёмно-коричневую "Кока-Колу", как её называет Гермиона. — Малфой, у тебя нос, — тихо шепчет мне Грейнджер, пока мама отдаёт указания подать чай. — Что — нос? — не понимаю я. Ну да, у меня есть нос, я ж не Волдеморт какой-нибудь. — Нос, Малфой, — она еле сдерживает смех. — Ха-ха, Драко, ты похож… Я в растерянности прикасаюсь к своему носу. Может, он опух? Или исчез, не дай Мерлин?! Стоит Грейнджер снова на меня посмотреть, как она взрывается в припадке истерического смеха, почти сгибаясь пополам. — Да что такое происходит?! — не выдерживаю я, разворачиваясь к Нарциссе. — Мама? Мама прикрывает рот ладонью, пряча улыбку. — Драко, ты слегка запачкался. Я беру салфетку и тру предполагаемое пятно на носу, но по реакции мамы понимаю, что делаю только хуже. В бессилии поворачиваюсь к Грейнджер, которая уже успела взять себя в руки. — Иди сюда, — говорит она, вытирая выступившие от смеха слёзы, и придвигается ко мне непозволительно близко. Не помню, откуда у неё в руках оказалась салфетка и что она там вытирала на моём лице. Не помню, как часы в столовой пробили семь и как домовики сменили блюда. Помню только россыпь веснушек на её загорелой коже, горящие, чуть влажные от слёз глаза, тёмные пушистые ресницы и родинку в уголке рта. Почти невесомые касания её пальцев сквозь тонкий хлопок салфетки тоже помню. И дыхание. Мерное, тёплое, едва слышное дыхание той, с кем ещё пять лет назад мы сражались по разные стороны баррикад, а теперь сидим за одним столом, и между нами умопомрачительно малое расстояние. При прочих обстоятельствах почти смертельное. Наверное, Грейнджер что-то такое замечает, потому что секунда — и она неловко отстраняется, отводя взгляд. Температура в комнате заметно падает, и я хочу удержать Гермиону за руку, вернуть всё, как было, но не рискую. Я ещё сам не разобрался в том, что вообще происходит, а загадочный взгляд моей матери нисколько не проясняет ситуацию. *** Грейнджер хочет посмотреть на розы, но Нарцисса ссылается на головную боль и уходит к себе, предварительно попрощавшись. Я ловлю её ободряющий взгляд, но убеждаю себя, что мне почудилось. Не хватало ещё, чтобы мама занималась сватовством. Мы выходим во двор, медленно идём вдоль белоснежных дорожек, вдыхаем полной грудью свежий вечерний воздух Уилтшира с цветочными нотками. Грейнджер переходит от куста к кусту, гладит нежные бутоны, принюхивается к их сладковатому аромату, а я, словно заворожённый, наблюдаю за ней. Больше ничего не ёкает в груди, не переворачивается, не жжётся и не бьётся, намереваясь разорвать меня на куски. Гермиона улыбается мне, и по всему телу разливается благостное тепло, согревая меня в этот холодный вечер. Мы уже прогулялись по саду, обошли поместье и теперь идём по лугу, к реке. Когда-то давно там росло дерево, на котором эльф-нянечка соорудила мне дом. Мы часто там сидели, спасаясь от летней жары. Жаль, что она уже умерла, и её чары рассеялись вместе с ней. Я бы хотел показать этот домик Гермионе. Я замечаю, как она скованно обхватывает себя за плечи, и молча накидываю на неё свой пиджак. Вечером здесь холодно и гуляет ветер, но я люблю это место — шум реки, шорох травы под ногами, кузнечики и садовые гномы, которыми меня в детстве пугала мама. Она рассказывала, что гномы утаскивают непослушных детей в свои норы и там их едят. Глупости, но я верил. — Красиво, — говорит Грейнджер и вскидывает голову вверх. — Это дерево кажется таким старым. — Оно стоит здесь столько, сколько я себя помню, — пожимаю плечами, делая шаг вперёд. — Когда я был маленьким, моя эльфийка-нянечка соорудила мне на одной из веток дом, и я прятался там от отца. Это совершенно не то, что я планировал сказать, но Грейнджер, кажется, толком меня и не слушает. Она уже отошла и теперь стоит у ствола дерева, поглаживая его кору своей тонкой бледной ладошкой, словно общаясь. Я хочу сказать ей, что в неверном свете луны её кожа отливает серебром, а тёмные, словно ночь, глаза блестят на её фоне чёрными агатами. Я хочу сказать, что румянец, который появляется на её щеках, когда я подхожу к ней и осторожно поворачиваю, заставляя посмотреть мне в глаза, волнует меня гораздо сильнее, чем самые откровенные наряды танцовщиц в подпольных клубах моего отца. И что губы, которых я осторожно касаюсь в следующую секунду, слаще, чем обожаемый мною рахат-лукум, за который в детстве я был готов продать душу. Я готов продать душу за тебя, Гермиона Грейнджер. Но зачем тебе знать об этом?.. *** Она отстраняется, отводя взгляд, и я понимаю — ей моя душа не нужна. — Драко, — скованно начинает Гермиона, но тут же осекается. Я молчу, пытаясь сохранить в памяти теплоту её дыхания и нежность губ. Я хочу запомнить, какая гладкая у неё кожа и как она выдыхает, разрывая поцелуй. Я мечтаю навсегда остаться в этом моменте, раствориться в нём, срастись, стать единым целым с этим украденным кусочком счастья, с этой мечтой, смело вырванной из лап судьбы. — Мне пора, — её голос тихий и немножко обиженный. — Я могу отсюда аппарировать? Я киваю, не в силах сказать ни слова. Хлопок аппарации окончательно возвращает меня с небес на землю, но я так и продолжаю стоять посреди поля, вслушиваясь в шум реки и стрекот кузнечиков. И где эти садовые гномы, когда они так нужны? *** Мне доподлинно известно, что за всё в этой жизни нужно платить. За служение Волдеморту — условным приговором, домашним арестом и конфискацией банковского счёта. За мерзкий характер и отсутствие силы воли — одиночеством и всегда невостребованной вазой летучего пороха на каминной полке. За украденный поцелуй с девушкой мечты — письмами к ней без ответа и заблокированным на той стороне камином. Может, я сам себе напридумывал лишнего и никакой симпатии с её стороны никогда и не было? Когда Гермиона пришла первый раз, чтобы поговорить с моим отцом о сотрудничестве — она ведь и правда для общего блага старалась. И для Поттера, конечно, он же у нас в Аврорате уже тогда был на особом счету. И когда попросила книги из нашей библиотеки — Грейнджер в самом деле писала статью, а после — и какую-то научную работу, я слышал, как её поздравляли сотрудники с удачной публикацией. А эти розы… Лонгботтом — мастер гербологии, получил степень в каком-то из университетов Европы. Гермионе ничего не стоило попросить у него несколько лишних саженцев. Так, по старой дружбе. Ну а то, что мы общались вне поместья и даже иногда вместе обедали в кафетерии — так это вообще проще простого. Грейнджер со мной дружила. Дру-жи-ла. Делала то, что обычно делают двое людей, которым интересно друг с другом — дружат. Это уже потом, если появляется взаимная симпатия, они рискуют (или не рискуют, Поттер вот до сих пор смотрит на неё как на произведение искусства) и пробуют перейти на другой уровень, но сначала… Откуда мне, совершенно обескураженному её напором и неискушённому в этих вопросах, было знать, что это Грейнджер решила сделать меня одним из своих друзей? У меня-то своих никогда особо и не было. Свита — была. Приспешники — были. Враги, поклонницы, знакомые, сокурсники — да, в огромных количествах. Но друзья?.. Мама заходит в мою комнату без стука, но я прощаю ей эту вольность. Мне сейчас не до формальностей. — Ты расстроился, — говорит она и присаживается на оттоманку справа от меня. — Я скорей прозрел, чем расстроился, мама, — поворачиваюсь к ней лицом и встаю из-за стола. — Мне казалось, что… Не знаю. Сажусь рядом с ней, и она ласково берёт меня за руку. Я смотрю на наши переплетённые пальцы и думаю о том, что мы никогда не сидели вот так: просто вдвоём, ни от кого не прячась, ничего не боясь. До войны мною занимался отец, считая, что материнское внимание лишь разбалует меня. Во время войны было не до этого вовсе. Первые мирные годы были полны забот и того же страха — если не за жизнь, то хотя бы за свободу и положение. И вот сейчас мы наконец-то по-настоящему похожи на обыкновенную семью — сына, который наломал дров, и маму, которая любит его, каким бы он ни был. В глазах предательски щиплет, и я отворачиваюсь, чтобы утереть их свободной рукой. — Ты дал ей понять, что она тебе нравится? — мама осторожно поворачивает к себе мою голову и гладит по щеке. Я киваю. — И ты думал, что отношения — это именно то, что на данный момент нужно вам обоим? — продолжает Нарцисса, подавая мне платок. Я снова киваю. — Гермиона, как я понимаю, не разделяет твоего мнения? — Нет. Теперь кивает она и встаёт с оттоманки. Шёлк её платья тихо шелестит при ходьбе, а мелодичный голос отражается от стен и высокого потолка моей комнаты. — Мы не всегда получаем то, что хотим, с первого раза, Драко. Я поднимаю голову и удивлённо смотрю на Нарциссу. — Твой отец сватался ко мне восемь раз. Это мне сейчас послышалось? — Сколько? — Восемь. — И почему ты ему отказывала? Мама смотрит на меня, чуть склонив голову к плечу, будто раздумывая — говорить или нет. — Сначала я просто испугалась, — говорит она, улыбаясь воспоминаниям. — Затем мне казалось, что я слишком молода, чтобы выходить замуж. Я недоверчиво смотрю на неё, но не произношу ни слова. Отец никогда не говорил, чего ему стоило добиться руки Нарциссы Блэк. — Ну а последние два раза я думала, что мы совершенно друг другу не подходим. Она пожимает плечами и заливисто хохочет, словно девчонка, и её смех отзывается в самых дальних уголках моей огрубевшей души. Я подхожу к ней и приобнимаю за талию, вовлекая в неспешный вальс. Раньше отец всегда приглашал маму на танец. Раньше мама всегда так смеялась. *** Грейнджер соглашается встретиться "на нейтральной территории" спустя шесть моих писем и два вопиллера. Она пишет мне записку "Не ори на меня" и назначает место и время встречи. Я нервничаю, как третьекурсник, впервые пригласивший девчонку в Хогсмид. Грейнджер — наоборот, собранная и сосредоточенная, как на экзамене. Она сидит напротив и крутит в руках салфетку. Кофе давно остыл, а мы так и не сказали друг другу и пары слов. — Прости меня, — она нарушает тишину первой. — За что? — я не понимаю за что ей извиняться. — Это ты меня прости. — За то, что сбежала без объяснений, — говорит Грейнджер. — За то, что поцеловал тебя, — вторю ей я. Гермиона вскидывает голову. Я вижу любопытство в её глазах. — Ты жалеешь? — она с сомнением смотрит на меня, скользя взглядом по моему лицу. Ответ даётся мне с трудом, но выбор у меня небольшой. — Нет. Грейнджер резко выдыхает и допивает свой кофе одним глотком. — Тогда и я тоже. Я не совсем понимаю, о чём она, поэтому переспрашиваю… — Тоже не жалею. Я не верю своим ушам. — Только… Мне надо подумать, — её щёки краснеют, как тогда, у реки, и я невольно возвращаюсь к тому поцелую. — Это всё так внезапно, понимаешь. Она смущённо отворачивается к окну, а я еле сдерживаю улыбку. Солнечные лучи мягко скользят по её лицу и волосам, прячутся в тени за ухом, спускаются вниз, к кромке её сарафана, отражаясь в серебре её небольшой подвески, и падают в опустевшую керамическую чашку. Простую белую чашку, ничем не отличающуюся от другой такой же, стоящей на моём блюдце. Я думаю о том, что Грейнджер как эта чашка — самая обычная. Но она несёт в себе тепло и свет, сладость первого поцелуя и горечь следуемых за ним сомнений, страх отказа и безудержную радость возможного согласия. Если ей нужно время — я буду ждать. В конечном счёте, моя душа при мне и я не готов её продать. Если только отдать. Одной всем-известной-зазнайке. ***