just sit down and watch me fall in love with you

Просто найди кого-то, кто займет моё место.

Длинные коридоры поблескивают от яркого сияния лампочек под потолком. На всех этажах уже включен свет, хотя в здании в такое раннее время еще никого нет кроме охранников. Лестницы, подоконники, стены, опустевшие после гулких, громких обсуждений проектов, повышенных тонов в разговорах, хаотичного смеха, конфликтов и примерений, ожидают очередного будничного цикла. Нелегко быть фигуристом с четко сформированной позицией — приходится постоянно отстаивать право на самовыражение в собственном стиле. В интерьере использованы панели из дерева, подчеркивающие общий стиль пространства и привлекающие своей органичностью, упор сделан на бетон грубой шлифовки: рабочие кабинеты, большая площадка для мероприятий, каток, комнаты для занятий хореографией и балетом, танцевальные залы и студии. Все здание — от трех подвальных этажей до 8 верхних — сдано в аренду ледовому дворцу и аффилированным компаниям. В раздевалках комфортабельные душевые, на втором этаже располагается мини-кафе с баром, холодильником, свежими продуктами и овощами, уютными креслами и живописным видом на Сеул. Обычно там красивее всего по вечерам, когда зажигаются огоньки, неоновые подсветки, а свет из окон небоскребов отражается на водной глади реки Хан. Мужские шаги приглушенные и размеренные — не то чтобы Чон Хосок боялся кого-то потревожить из охраны, причина в нежелании нарушать священную тишину, которая для него дороже всего в часы уединения с любимым местом. Ему нравится проводить время в ледовом дворце, когда поблизости никого нет. Создается некая иллюзия, что он находится здесь не просто так, его присутствие имеет значение, а он — действительно важный винтик огромной стеклянной машины. У сотрудников школы фигурного катания мало свободного времени: в выходные, в нерабочее время, в праздничные дни они должны следить за своими подопечными и быть рядом. Они посещают встречи, репетиции, соревнования, тренировки и другие мероприятия — это отнимает время, лишает праздников с семьей и личной жизни в целом. Это жутко выматывает. Особенно за маленькую зарплату. Особенно, когда существует невероятное давление, чтобы «ничего не испортить». Особенно, когда несешь ответственность за маленьких детей, их первые шаги на льду и взросление под софитами. Дом Хосока — это здание в буквальном смысле слова. Мужчина проводит времени в ледовом дворце больше, чем где бы то ни было. Для тех, кто тренирует подростающее поколение или даже взрослые пары и тех, кто самостоятельно продумывает собственное выступление расписание дня отличается. В первую очередь потому, что каждый сам решает, нужно ли ему держать себя в форме или уже можно расслабиться и перестать наматывать круги с шести утра, а разгрузить график и заполнить его чем-то менее обременительным. Постановка вопроса также зависит от возраста: в шестьдесят лет не так легко поспевать за молодежью, приходится снижать нагрузки и уменьшать количество выходов на лед. Утро Хосока, тренера младшей группы, начинается в восемь часов, включает в себя разминку, прокат произвольной программы, пока трибуны пусты, а из коридоров не доносится шум голосов. В тридцать четыре года жизнь мужчины устоялась: любимая работа, ученики, стабильный заработок. Травма бедра заставила окончить карьеру и задуматься о чем-то стабильном — стандартная ситуация для многих успешных фигуристов. Выбирать было особо не из чего, без льда, на котором Чон стоит с трех лет, он не представлял жизни, и пусть медали, соревнования, гонки остались в далеком прошлом, а возможность остаться на льду хотя бы так мужчина упускать не стал. Устроился на должность тренера в том же месте, где обучался сам, заслужил репутацию справедливого наставника, профессионально вырос, работая с детьми, хрупкими и ранимыми созданиями. Он никогда не понимал, как преподаватели могут отпускать с пары студентов раньше, если информация предмета не представлена в полном объеме. Таких обычно сильно ненавидят в любом учебном заведении — они всегда дают домашнее задание, всегда помнят о контрольных модулях, всегда присутствуют на занятиях, никого не готовы отпустить пораньше без уважительной причины. Обожают ставить неуды и вызывать родителей в школу для показательной порки. Ученики редко понимают, что это не вредная черта характера и не палки в колеса, а искреннее желание изменить отношение на более серьезное и ответственное. Часть родителей за глаза ненавидела Хосока, другая часть — восхищалась и вбивала своим детям информацию о том, что его внимание и уважение обязательно нужно заслужить. Остальные водили к нему своё чадо, чтобы обустроить личную жизнь: внешность фигуриста и его статус бежали впереди него, мамочки хотели «урвать», «покорить», «впечатлить» статного жениха иногда больше самих детей. — Ты сегодня поздно, — комментирует появление брата Чонгук, замедляя скольжение на льду. — И выглядишь помято. Загулял? — Проспал. У нас был мальчишник, это даже не считается официальным нарушением, — ворчит Хосок, крепко шнуруя коньки, удобно разместившись на скамейке. — Я не так часто подруг выдаю замуж, нужно же было проверить, из какого теста её будущий муженек слеплен, не заглядывается ли на других, не норовит ли изменить. Она настроена серьезно, собирается прожить вместе до старости и нарожать ему кучу детей, а он стриптиз-баром управляет. Понимаешь мои волнения? — Опасно, — согласно кивает молодой человек, — но не смертельно. Найдет другого, если этот недостоин будет. — Не найдет. Вбила себе в голову чушь про соулмейтов, которые «связаны судьбой», слушать голос разума отказывается. — Еще остались те, кто в это верит? Чонгук мрачнеет, сдвигая брови к переносице, и отъезжает чуть поодаль, очерчивая себе немного больше свободного пространства от чужого вмешательства. — Поверь мне, таких уйма, — пыхтит Хосок, пробуя почву лезвием, а как только выравнивает спину и плечи, отталкивается от бортика, обретая равновесие посреди залитого катка. В мире, где соулмейты могут слышать друг друга на расстоянии, общаться и обмениваться мыслями, если они предназначены один другому, все еще огромное количество людей свято доверяют вековым традициям. Часть из них открыто противится древним условиям, настаивая на самостоятельном выборе партнера. Нет определенного возраста, когда подобное становится доступно: просто в один момент ты замечаешь, что слышишь не только свой внутренний голос, но и кого-то постороннего. Если вы взаимные соулмейты, есть вероятность договориться о встрече сквозь города и страны, описать друг другу внешность, черты характера, местность проживания, подготовиться и выдвинуться к своей второй половинке. Если же соулмейт одиночный, человек все еще способен слышать мысли своего истинного, но вероятность познакомиться приравнивается к нулю, ведь даже если ты примерно понимаешь, где твой партнер находится, доказать, что ты и есть тот, кто послан ему судьбой, практически невозможно. После частых актов мошенничества «на слово» давно никто не верит, не в состоянии продемонстрировать — не пытайся внушить, что ты прав, тебя не станут слушать. Случается и так, что твой соулмейт уже умер или еще не родился, при таком раскладе событий ты не способен повлиять на исход событий: кому-то приходится смириться, кто-то продолжает ждать, кто-то отказывается верить в то, что это вообще работает и связывает себя узами брака исходя из собственных предпочтений. Каждый проходит индивидуальный опыт. Хосок, например, ни разу не связывался ни с кем мысленно, поэтому живет по принципу «не видел своими глазами, значит этого нет». Соулмейт Чонгука покончил с собой через семь месяцев после их знакомства, потому мужчина заставил себя выбросить религиозные убеждения из головы и приказал не искать черную кошку в черной комнате. На планете слишком много людей, чтобы заморачиваться о такой чепухе, твердит он себе каждое утро, хмуро сводя брови, как сейчас. Воспоминания до сих пор болезненно царапают под лопатками. — Ну, что, как обычно, кто быстрее? — скрывая ранимость за беззаботной усмешкой, он бросает вызов родственнику. — Я сделаю тебя всухую, как в детстве, даю гарантию, — по-мальчишьи задорно поддерживает инициативу Хосок, закатывая рукава спортивной куртки в три четверти. Их дороги разошлись, когда Чонгуку было двадцать четыре: Хосок задумывался о профессии тренера, тогда как он сам был полон энергии продолжать участвовать в соревнованиях и сражаться за кубки. Но однажды правила игры изменились, Чонгуку поступило предложение создать своё шоу и посвятить себя коммерческим выступлениям. Выбор дался мужчине не самым простым образом — амбициозные ростки душили, стремились занять главенствующие позиции и стать приоритетными. Слишком сильно Чону хотелось доказать родителям, брату, друзьям, соулмейту, который на тот момент еще был жив, что он заслуживает всех тех громких заголовков и эпитетов, коими его скромную персону кормили после каждой победы. Хотелось больше, сильнее, ярче, чтобы до звезд и выше, чтобы до сердца и глубже. Хотелось рассказать историю, показать уровень, заставить задуматься, позволить прожить за короткие минуты основной программы целый спектр эмоций, гамму ощущений и чувств. Хотелось… Хотелось. Утрата Умэ болезненно сказалась на его мировосприятии, без неё все кубки оказались бесполезным балластом, украшающим полки родительского дома — в своей квартире Чонгук отказывался скапливать хлам из прошлого. Отказался и от олимпиад, и от карьеры тренера, и от попыток найти увлечение, способное перекрыть любовь ко льду… Отказался. И согласился отдать весь свой опыт, время и терпение на воплощение оригинальной концертной программы для живых зрителей, а не для судей на трибунах. Собрал в команду талантливых фигуристов, обозначил сроки, установил четкие правила. Дважды в год его труппа выступает в ледовом дворце, после чего на два месяца отправляется на гастроли, вызывая заинтересованный бум: «Чем же будут удивлять на этот раз?» Ребячество бесцеремонно прерывает Хиганбана — личный секретарь директора школы фигурного катания. Неприметный на первый взгляд дедуля, ушлый и везде ищущий личную выгоду, стучит костлявой ладонью по стеклу бортика, привлекая внимание сцепившихся в шуточном соревновании мужчин. Громко зовет Хосока к себе, наспех застегивая мятый пиджак на хлипкие пуговицы, что вот-вот грозятся оторваться вместе с нитками. Поправляет очки в тонкой оправе, дерганно приглаживает лацканы пиджака, не оставляя тот в покое. Оглядывается из врожденного любопытства выведать секреты, а потом распространить слухи по всему дворцу: кто с кем спит, кто с кем изменяет, кто кому решил ребенка заделать, кто кому иголки в коньки перед выступлением насыпал. Здесь такая важная миссия держится на его хрупких немолодых плечах. — Хоби, к тебе дело есть. Важное. Не требует отлагательств, — ластится, выбирая, с какой бы позиции ближе подобраться. Знает, что Чона лучше не злить лишний раз, не расстраивать, чтобы потом не расстраиваться самому. — Ким Сатоми помнишь? — Ближе к сути, — строго и холодно держится на расстоянии Хосок, подъезжая вместе с Чонгуком к проходу. — Мы тренировались вместе когда-то давно, — ставит в известность вместо брата Чонгук. — Она сейчас к нам свою племянницу приведет, хочет просить тебя об индивидуальных занятиях. Фигуристы, не сговариваясь, переглянулись, снаружи оставаясь молчаливыми и задумчивыми: каждый вспоминал, в каких отношениях состоял с девушкой. До дружбы было далеко, но и ненависти никогда не замечалось — равные соперники, не больше. Новостей от Сатоми давно не слышно, да и все слишком заняты своей жизнью и саморазвитием, чтобы пристально наблюдать за чужой. Хиганбана не нужно долго просить, он подмечает паузу и ловко заполняет её: — Время идет, а она вцепилась в лед и не уступает никому, сама свои же рекорды бьет, а другим не позволяет. Карьеристка, поехавшая на всю голову. — Разве есть её вина в том, что она хочет, может и любит это делать? — приподнимает бровь Хосок, смеряя секретаря недовольным взглядом. — Вины нет. Как и совести. Пора дать дорогу молодым, а ей — скрыться в тени. Только, кажется, она чересчур жадная до софитов и аплодисментов, никак не отпускает. Ненавижу таких высокомерных людей, полагающих, что им общие правила не писаны. Тридцать один год — пора, пора уже остыть, давно пора. Ну, иди ты преподавать, как остальные, стань тренером, воспитывай подрастающее поколение, за такого репетитора деньги ведь бешеные будут отдавать! Нет же, уперлась рогом, точнее кончиком лезвия, а девчонкам молодым из-за неё слезы лей, потому что они никогда к медали не приблизятся, пока она в соревнованиях участвует. Чонгук закатил глаза, присаживаясь на край скамейки, чтобы расшнуровать коньки и переобуться, не вникая в глупый треп человека, который никогда не был по ту сторону баррикад и не ведает, о чем толкует. — Талант не имеет никакого отношения к уровню соперника: если ты способный, то пусть хоть пятеро перед тобой, ты станешь первым. Упрекать человека в том, что он не дает дорогу другим талантам — верх инфантилизма. Музыкальным группам не мешает занимать первые места в чартах и забирать награды на премиях тот факт, что с ними сражаются десятки других талантливых групп и исполнителей. Чем сильнее противник, тем слаще победа. — Видать, вы все, спортсмены, поехавшие, мозги у вас набекрень, как и чувство самозащиты. Возраст не тот, чтобы над катком прыгать, опасно равновесие потерять и очередную травму получить, забыться, потеряться в этом чувстве. — Откуда вам знать, что она испытывает или почему не уходит? — сердито осаждает Хиганбана Чонгук. — Ваше поведение сейчас ничем не отличается от её, как вы сами выразились, «неправильного», — решаете за других. Это её жизнь и если она завтра ударится головой об лед, она хотя бы сделает это от своего желания, а не от чужой прихоти. Её смерть будет быстрой, а жизнь — захватывающей дух, что куда лучше, чем пятьдесят лет трястись, планировать, мечтать, но так и не осуществлять задуманное, бояться и страшиться своих целей. Вы не знаете, что такое очередной выход на лед для фигуриста, он каждый раз, как первый. Она делает это для себя, а не для других, тогда как вы — всего лишь зритель, наблюдатель со стороны, высказывающий свое мнение. Вы много думаете и мало действуете, а её рутина состоит из противоположных действий, каждое новое утро — сопротивление против правил, установленных вот такими, как вы. Чувствуете разницу? Она живая, а вы картонный, потому что никогда и ни за что не пойдете на риск, потому что вам страшно, потому что вы позволяете своим слабостям потакать вами, указывать и шантажировать. Вы кардинально разные люди, что в принципе нормально и естественно, но обсуждение её поступков за спиной не делает вам большой чести, даже если у вас добрые намерения. Хватит совать нос в чужую жизнь и озвучивать мнение, о котором никто не спрашивал. Считаете, что она поступает глупо? Превосходно, для вас это наглядный пример как не совершить подобных ошибок в своей жизни, ею и займитесь. — Я же искренне сочувствую, — перед непоколебимостью противоположных сторон секретарь теряет баллы и сдувается. — Она настолько требовательная, что даже ее личный тренер не выдержал и отказался от неё! — Вы её в таких красках изобразили, что я сам себе сочувствую, — хмыкает Хосок. — Вы, пожалуйста, в холл не приходите, я сам их встречу. Не хватало, чтобы вы весь настрой на фигурное катание ребенку сбили. Ни один из мужчин не считал достойным обсуждать собранные впопыхах слухи, оба были слишком сконцентрированы на том, чтобы как можно скорее оставить секретаря позади и избавиться от его общества. Все в этом здании знакомы с характером Хиганбана, все привыкли: одни пользуются полученной информацией, другие игнорируют, третьи, что случается намного реже, дают отпор и ставят на место. Родители любят перемывать косточки конкурентам их детей, без хлеба секретарь не остается — некоторые готовы выложить немаленькую сумму. Пока дети на катке, в раздевалках творится кавардак, родственники собираются в кучу и приступают сплетничать: кто куда сходил, кого с кем видели, кто незаслуженно попал в команду, кому вообще пора заканчивать с фигурным катанием. Их не пускают на тренировки — слишком активно участвуют в процессе, начинают управлять ребенком, кричат с трибун, как поднять руки, как сделать растяжку, как нужно гнуться. Думают, что знают все. Дерутся за внимание тренера, место на катке, за место в раздевалке, дерутся по любому поводу, заявляя свои права и привилегированное положение. Хиганбана для таких мамочек — мышь, которая добровольно принесла мышеловку и кусочек сыра, сдаваясь с повинной. Для фигуристов не существует ограничений в питании в первой половине дня: каждое утро — взвешивание, в рационе нет ни нормального завтрака, ни ужина, только обед. Некоторые не едят вообще, чтобы держать вес. Кто-то питается один раз в день: тебя взвесили — пронесло. В противном случае тренер может не пустить на занятие: «Ты остаешься без льда и без хореографии, в следующий раз подумаешь, прежде чем запихивать что-то в рот». После тренировки наедаешься до отвала, надеясь, что лишнего сантиметра за сутки не прибавится. Безусловно, зависит от обмена веществ и строения тела, но некоторым и правда сложно выполнять прыжки даже с малейшими изменениями в весе, а другие спокойно поправляются на пару килограммов и это никак не влияет на их результат. Всё, как и всегда, индивидуально. — Твой сегодня снова здесь, — успевает заметить Хосок, прежде чем выйти в коридор. — Ты бы подошел к нему, поговорил, в конце концов. На парне же лица нет, все глаза из-за тебя выплакал. — Начнем с того, что он не мой, — фырчит недовольной лисицей Чонгук, закрывая за собой дверь. — Закончим этим же. Трибуны во время тренировок никогда не пустуют — каждое утро на них располагается Ким Тэхён, молодой и перспективный фигурист, дожидаясь свободного льда. На первом этаже висит расписание, в котором четко указаны часы, когда он должен заниматься, но весь ледовый дворец в курсе, что он приходит раньше вовсе не по причине безграничной любви к конькам. Просто по утрам катается объект его обожания, а в другое время они не пересекаются — парню не остается выбора, кроме как наблюдать за ним исподтишка. Вернее как… Предполагалось, что это тайна, но глаза Тэхёна всегда прикованы к Чонгуку, нужно быть слепым, чтобы этого не заметить. Люди все видят, понимают, сочувствуют его безответной влюбленности, сочиняют легенды за спиной, посмеиваются, одним словом, делают все то, что делали столетиями. —…Глаза какие-то выплаканные придумал, — не перестает возмущаться Чон, гневно зыркая на брата. — С чего бы ему плакать? И с какой стати причина во мне? Я не заинтересован в отношениях какого бы то ни было рода. Кроме рабочих, естественно. — Тогда подойди и скажи ему об этом прямо, хватит игнорировать проблему и делать вид, что ее не существует. Ты взрослее и опытнее, ты должен сделать шаг навстречу и объяснить ему, что он позорит себя перед людьми. Скажи, что от тебя не стоит ждать ответных чувств, что ты сконцентрирован на себе. Засохнет же пацан. — Нормальный такой пацан в двадцать пять лет! Я в его возрасте… — Чонгук-а, хватит! Иди и дай ему понять, что лучше пусть займется достижением собственных целей, а не наблюдением за твоими. И тогда он тоже сможет похвастаться своими наградами в твоем возрасте. Сколько бы Гук ни пытался, старшего брата ему победить никогда не удавалось: Хосок с детства был сильнее, сообразительнее, расторопнее, мудрее. Он раньше поднялся на ноги и сделал первые шаги, раньше сказал первое слово, раньше определился с делом своей жизни, тогда как Чонгук, будучи любимым сыном родителей, всегда отставал в развитии. Хосок был примером для подражания и самым яростным противником в одно и то же время. Чонгук любовно его ненавидел за смелость и упорство, которых ему самому зачастую не хватало. Хосок знал, как действовать в сложной ситуации, искал выход самостоятельно, полагался на себя. Хосок понимал, как необходимо преподать информацию взрослым, чтобы его оставили в покое и позволили заниматься любимым делом. Хосок знал, какие аргументы нужно предоставить, чтобы помириться или поладить с собеседником. Внешность Хосока не была примечательной по стандартным меркам, но его личность проявлялась столь значительно и весомо, что всегда брала верх при встрече с ним. Чонгук осознавал, что и в этот раз брат прав, ему самому в последнее время некомфортно выслушивать слухи о себе в раздевалке, пока сплетники думают, что мужчина увлечен прослушиванием музыки. Наушники неделю как сломались, но Чон ни за что виду не подаст. Его метод — непроницаемость на любой выпад в свой адрес. Он в спорте двадцать шесть лет и уже привык к повышенному вниманию в свой адрес, правда в отличие от брата, с ним пытались построить отношения исключительно из-за его лица, громкого имени и количества заслуг в фигурном катании, а никак не «глубокого внутреннего мира» и взглядов на жизнь. Чем больше он пускает ситуацию с этим молоденьким мальчиком на самотек, тем хаотичнее она становится. — Здравствуй, Тэхён, — переборов себя, сухо тянет Гук, неловко уперевшись рукой в бортик. — Мы можем поговорить? — В чем дело, хён? Чонгук ощущает себя максимально глупо и нелепо, как будто собирается втемяшить ребенку откуда берутся дети — уровень неуклюжести тот же. Обстоятельства обязывают. В другой ситуации и с другим человеком он бы не испытывал дискомфорта, но если знать бэкграунд их «отноношений», о которых судачат все вокруг, можно понять, до чего неприятно ему даже стоять напротив парня, натягивающего спортивную кофту на плечи. В помещении холодно, он застегивает молнию под самое горло, терпеливо выжидая, чего от него хотят. А Чонгук в этот момент мысленно готовит себя к щенячьему взгляду, запинкам, покрасневшим щекам, смущению и скромным улыбкам — влюбленность редко проявляется иначе. Готовит себя и оглядывается, опасаясь быть пойманным чужими людьми, которые вмиг разнесут по всем этажам об их взаимодействии. Они никогда не говорили лично, не считая вежливого приветствия. И если раньше они не общались, а окружающие уже разыграли целую любовную историю, то сейчас каждый работник ледового дворца будет точно уверен, что слухи правдивы. — Ты мало спишь? — выдает Чонгук, не согласовав озвученное с мозгом. — Проблема во мне? Это могло бы показаться рандомным, но покрасневшие глазные яблоки подтверждают слова Хосока — Тэхён действительно выглядит заплаканным. Пока трудно понять, вызывает это сострадание или раздражение, но точно не оставляет равнодушным. Ким хмурится, не в состоянии выстроить логическую цепочку в последовательности вопросов. — Вы хотели обсудить мой сон? — Выглядишь неважно, глаза красные, — объясняет тот, окидывая всю фигуру молодого человека оценивающим взглядом. — Много тренируешься? — У меня большие амбиции, а сон для них преграда. Глаза красные из-за линз, никакого секрета в этом нет. — Ты всё верно сказал, я хотел поговорить не об этом. Ты наверняка знаешь, что о тебе говорят за глаза, но продолжаешь относиться к пересудам легкомысленно. Это может испортить тебе карьеру, а ты вряд ли готов к подобному исходу. Мне нет никакого дела до того, что ты постоянно на меня пялишься, берешь в пример, вдохновляешься. Я даже не против, чтобы ты учился, глядя на меня, стремился к большему, развивался, испытывал чувства, но другие это тоже видят и… В общем, тебе следует быть аккуратным. Чонгук сам ничего не понял из того, что озвучил, но почему-то был убежден, что Тэхён должен догадаться с первых секунд, стыдливо отвести взгляд и промямлить нечто вроде «Конечно, я больше так не буду, прошу прощения, что доставил неудобства». Вместо этого Ким приподнял брови, округлив глаза в недоумении. А чуть спогодя ответил уже спокойно и уравновешенно: — Я не вслушиваюсь в то, что обо мне говорят — слухи распускают те, кто никогда не общался со мной лично, они не могут знать, какой я человек. Что им еще остается, кроме как сочинять? Вот только я не понимаю, как это повлияет на мою дальнейшую карьеру. — Любовь к человеку, старше тебя на много лет, способна разрушать. Особенно если он не собирается отвечать взаимностью, — строго приструнивает мальчишку Чонгук. — Меня она наоборот вернула к жизни, — не изменившись в лице, заключил Тэхён. Старший теряется от беспрекословности и твердости в голосе младшего, осмысленности слов, внешней сбалансированности. Не похоже, чтобы он боялся огласки или считал свои чувства чем-то позорным. Чонгук приподнимает голову, решаясь окончательно расставить точки и лишить юнца глупых надежд. — Ты еще молод и встретишь того, кто будет для тебя достойной партией. — Я уже нашел, никто другой мне не нужен. Что за упрямый болван, чертыхается про себя Чонгук, теряя остатки вежливости и терпения. — Тэхён, я никогда не буду с тобой, ты должен это принять, сделать выводы и жить своей жизнью. Прекрати ходить за мной по пятам, это плохо кончится. Люди не слепые, так еще и приукрашивать любят. Секретарь тоже держит нас на крючке, если информация дойдет но начальства, тебя вышвырнут отсюда. Ты понимаешь? Уже даже Хосок заметил твою нездоровую фанатичн… Казалось, Ким упустил нить их беседы, потому что взгляд вдруг стал расфокусированным, а равнодушие сменилось волнением: — Господин Чон беспокоится обо мне? Он упоминал моё имя? — Да причем тут… — Чонгук запинается, внезапно поймав радаром расширенные зрачки и сбитое дыхание, складывая все мимолетные знаки в один. — Господин Чон? Что тебе нужно от моего брата? — Ничего, мне ничего не нужно, — теряется Тэхён, облизывая губы и бегло проводя ладонью по задней части шеи, что не остается без внимания мужчины. — Ты следишь за ним? — щурится Чонгук, вмиг выстраивая защитную стену в пространстве между ними. — Попытаешься навредить ему — будешь иметь дело со мной. У него только началась жизнь после травмы налаживаться. — Вы что такое говорите? — вспыхивает огонь в карих глазах от искреннего возмущения, смешанного с юношеским максимализмом. Секунду назад он горбился, а сейчас уже расправил плечи, тяжело дыша. — Я бы никогда не посмел! Хоби-хён, он такой… Нежный и чувственный. Я бы ни за что… Чонгук старается поспевать за мыслями в своей голове, но удается из рук вон плохо. Ким ни разу не облегчает задачу своим поведением. — Я ничего не понимаю. Ты на моего брата посмотреть сюда таскаешься? — В другое время дня я занят, — бубнит Тэхён, пожимая плечами. — Почему тогда на меня пялишься постоянно? — Хоби-хён не раз хвалил ваш стиль. Я решил, что ему нравится подобная одежда, начал изучать, запоминать, искать похожие фасоны, примерять на себя. Одежда? — И ко мне ты не испытываешь никаких чувств? — переспрашивает, чтобы окончательно убедиться, Чонгук. — Никаких, — кивком подтверждает Тэхён, застигнутый врасплох тем, что кто-то вообще мог подумать о его влюбленности в такого, как Чогук. В мире фигурного катания он давно побитый волк и законченный карьерист. Да, у него есть опыт. Да, он обладает сценическим шармом, привлекательностью, амбициями сделать лучшее коммерческое шоу и заработать хорошие деньги. Да, он красив и успешен для тех, кто смотрит на спорт глазами поклонника. Для людей, имеющих отношение к обратной стороне медали, он давно пройденный этап. Он ничем не отличается от других фигуристов, которые закончили профессиональную карьеру и теперь являются частью истории, а не основным составом. Чонгук — бизнесмен, креативный директор, кто угодно, но не фигурист больше. Ему нужны деньги, много денег. Ему необходимо сделать зрелище, которое будет волновать и продаваться. Тэхён — триумфатор в настоящем времени, а не в прошедшем. Им восхищаются сейчас, его боготворят за нынешние заслуги, а не за прошлые. Можно было бы подумать, что и Хосока тоже пора списывать со счетов, но в отличие от Чонгука, о котором Тэхён знал лишь байки и сказки, его брат каждый день находился перед глазами и учил детей совершать первые шаги на льду. Хосок проявил себя с другой стороны и Тэхён ему поверил. — Не имею ничего против вас, вы наверняка хороший и добрый человек, но Хоби-хён — мой соулмейт, я его слышу. Разумеется, мои глаза всегда будут прикованы к нему. — Твой кто? — то ли с изумлением, то ли с издевкой морщится Чонгук. — Мой истинный.