Painkiller

— Тебе действительно всегда нужно быть таким упрямым? Даже когда тебе пытаются помочь? — Кадди покачала головой в неприятном удивлении, поджала губы и встала из-за стола, подхватывая стопку с бумагами. — Иногда кажется, что ты застрял где-то в подростковом возрасте, Хаус, и поэтому вечно споришь, даже если согласен с собеседником. — она недовольно вскинула брови, тем самым показывая, что спор окончен, и вышла из кабинета, оставив мужчину одного. Хаус задумчиво потёр лоб, машинально стукнул тростью по полу и тихо выдохнул. Через неделю в госпитале Принстон Плейнсборо была запланирована конференция, на которую должен был приехать с выступлением хирург из Бостона. Конечно, кроме него прибывало множество других врачей, готовых поделиться опытом и знаниями, но именно его врачебную деятельность Кадди изучила досконально, выяснив, что он проводит одни из самых сложных операций — даже такие, когда ситуация уже кажется безнадежной. Самое главное, о чем совершенно случайно узнала Кадди, — этот чудо-доктор однажды оперировал пациента с больной ногой, заменив его атрофированную мышцу, которая провоцировала боль, на искусственный протез: его клиника как раз занималась разработкой искусственных мышц и нехило в этом продвигалась — до этого в США подобного не было. Этот случай до боли напомнил Кадди одну историю — историю Хауса, конечно, — и она перечитывала все доклады об операции, чтобы удостовериться в ее эффективности, прежде чем предпринимать попытку уговорить его. У него была немного другая ситуация, но, написав письмо хирургу, Кадди узнала, что его случай даже проще, и это её успокаивало — давало надежду. Изучив всё более внимательно, она вызывала мужчину к себе и сразу предоставила ему полный список информации по процессу, специалистам, стоимости и даже реабилитации. В том числе, она нашла контакты того пациента, который уже прошёл через это, чтобы, в случае чего, Хаус мог связаться с ним и расспросить об ощущениях. Она сама не смогла бы ответить, зачем потратила на это часы и дни своего времени, но мгновенно загоревшийся в глазах Грегори огонёк говорил сам за себя. Однако, Хаус не привык так быстро соглашаться, тем более на подобные авантюры. Спорил он совсем не потому, что ему хотелось — скорее, наоборот. Он просто не мог признаться, что теперь считал это слабостью — избавление от постоянной боли, с которой жил уже много лет. Это казалось чем-то простым, уделом идиотов или трусов, которые устали — просто убрать боль по щелчку пальцев. Эффект от медикаментов был иной: даже не чувствуя болевых ощущений после, к примеру, капельницы с морфием, мужчина осознавал, что причина боли по-прежнему находится в теле, и, как только завершится действие лекарства, она нахлынет с новой силой. Признаться себе в том, что он тоже устал, Хаус не мог. Конечно, его психотерапевт сказал бы, что избавление от болезненных ощущений стало бы огромным шагом вперёд в работе над собой и своей жизнью, но, к сожалению или к счастью, Хаус ушел от своего психотерапевта ещё год назад, и теперь никто и ничего не мешало ему утопать в этой жалости к себе вперемешку с отвращением. Ему действительно казалось, что если привычная боль вдруг уйдёт, то он потеряет свою индивидуальность, будет сливаться с остальной серой массой. Эта боль будто бы определяла его как человека, давала оправдание для многих поступков, открывала все двери, и, избавься он от неё, тут же потеряет и все остальное, что она с собой несла. Он даже боялся, что вместе с болью потеряет частичку своей гениальности. Ему не нравилось оправдывать свое порой эгоистичное поведение болью, но других вариантов и не оставалось — люди сами говорили об этом, раньше, чем он успевал что-либо объяснить. Кроме того, это понесло бы за собой слишком сильные изменения, к которым Хаус не был готов. Вообще, любые перемены в жизни были для него стрессом, поэтому он старался не нарушать привычный распорядок. Но это было глупой отговоркой: боль всё равно не уйдёт в один миг, — как это случилось однажды, когда Хаус попробовал на себе метадон, — а будет уменьшаться постепенно, период реабилитации тоже будет пройден, и эти перемены даже не должны быть заметны. Однако он все равно боялся что-то менять: было сложно совсем исключить из образа жизни привычный пузырёк викодина в кармане и трость. Мертвая тишина в кабинете главврача вдруг оглушила мужчину, он очнулся и вышел из него с ещё более хмурым видом, чем имел, когда входил. Лиза поставила его перед сложнейшим выбором, а он уже успел забыть, как это — выбирать между болью и «не болью». В первую очередь Хаус направился к кабинету Уилсона. Он был уверен, что тот давно знает о планах Кадди и наверняка ждёт, когда же друг придёт к нему за советом, но все оказалось не совсем так. Онколог сидел со своим пациентом, когда Хаус вторгся к ним, недовольно закатывая глаза, садясь на диванчик в углу кабинета и хватая с кофейного столика первую попавшуюся книгу. Ей, кстати, оказались учения о гистологии. Уилсон постарался поскорее закончить приём, потому что бедный мужчина в кресле постоянно оглядывался на беспечно раскинувшегося на диване Хауса, и наконец выпроводил его, закрыв за ним дверь. Недовольное выражение лица Джеймса не требовало никаких объяснений. — Ты распугаешь мне всех пациентов, — Уилсон удручённо покачал головой и, взяв со стола яблоко, сел рядом с Хаусом. Тот с задумчивым видом поманил пальцем, прося показать ему фрукт, и Джеймс послушно передал яблоко ему в руки, рассеянно наблюдая за тем, как он внимательно его рассматривает, словно изучая на предмет заболевания, и потом вдруг откусывает. — Кислое. Люблю такие, — он довольно хмыкнул и продолжил поедать яблоко под пристальным и крайне разочарованным взглядом Уилсона, который тоже, вообще-то, надеялся его съесть. — Я только что сообщил этому мужчине, что у него лимфома третьей стадии, а тут ты со своей тростью, — наконец, сдавшись, Джеймс потёр лоб и уронил лицо в ладони. — Зато твои старые пациенты уже знают меня и не удивляются, — Хаус безразлично пожал плечами. Он никогда не видел в пациентах людей — видел только диагнозы и способы лечения. В пределах этих стен людьми для него были только коллеги-врачи — и то, не все. Лица больных же для него представляли собой загадки, пазлы, состоящие из симптомов и жалоб. — Кадди уже поговорила с тобой? — он мог до последнего оттягивать момент разговора о ноге, но бесконечно тянуть тоже было нельзя. — По поводу? — Уилсон вопросительно нахмурился. — Моей ноги, до которой, почему-то, всем есть дело, кроме меня, — мужчина недовольно повёл плечом и кинул огрызок в мусорку. — Нет, она, кажется, ничего не говорила, — Джеймс выглядел озадаченным. — Что с твоей ногой? — Она где-то откопала хирурга, который может сделать мне операцию, — неохотно начал Хаус, когда друг его перебил. — А, про это я от неё слышал, — он быстро кивнул. — Правда, об операции тогда разговор не шёл. Хаус проигнорировал эту реплику, передал всю ту информацию, что ему выдала Лиза, и с легким волнением уставился на Уилсона. Тот сначала хмурил густые брови, а потом вдруг заметил, что от него ждут ответа. — Чего тут вообще думать? Такой шанс выпадает, идиот! Если не воспользуешься, скорее всего так и промучаешься с ногой до конца жизни, — Уилсон уверенно заявил. — Которая, кстати, закончится раньше, чем тебе захочется, из-за того, что сердце сядет от твоего викодина. — Черт, ты напомнил мне о самом важном аспекте, — Хауса осенило. — Викодин! Я больше не смогу легально находиться под кайфом на работе! — То есть о процессе ломки ты не задумывался? Тебе нужно будет как-нибудь с него слезть, — Джеймс обеспокоенно покачал головой. — И все же, это лучше, чем постоянная боль, разве нет? — Я уже ничего не знаю, — тихо и не сразу ответил Хаус, потирая переносицу. Голова резко начала болеть, и он, как обычно, полез в карман за таблетками. — На твоём месте я бы не сомневался, — наконец добавил Уилсон, не зная, как стоит реагировать. В последние дни он был какой-то слишком рассеянный, так что Хаус и не ждал от него адекватной реакции. — Легко сказать «на твоём месте», когда ты ни черта не знаешь о том, что я испытываю ежедневно, находясь на своём месте, — мужчина огрызнулся и вновь замолчал, ожидая, когда подействует викодин. — Извини, конечно, но ты вроде сам спросил совета, — грустно усмехнувшись, Уилсон расстроенно качнул головой и вернулся за свой рабочий стол. — Это твое дело, безусловно. Но я советую тебе рискнуть. Хуже ведь уже не будет, верно? — Ага, даже если вдруг после манипуляций этого чудо-хирурга понадобится ампутация, — Хаус невесело хмыкнул. — Зато болеть перестанет, если ампутируют. Хм, а что? Это ведь идея, если просто… — Нет, нет и ещё раз нет, — категорично вскрикнул Уилсон. — Ты боролся за ногу не для того, чтобы отрезать ее сейчас. И боль все равно может остаться, нервные окончания в мышцах имеют долгую память. Да и фантомные боли… — Я понял, — отрезал Хаус, принуждая друга замолчать. — Но мне нужно время. Я не решу этот вопрос прямо здесь и сейчас. — До его приезда неделя, время есть, — Джеймс согласно кивнул. — Но неделя — не год. Если что нужно, я всегда здесь, ладно? — Да-да, в этом акте благородства я не особо нуждался, но спасибо, — со вздохом Хаус поднялся и захромал к двери. — Болит сильнее сегодня. Будет дождь. — Пациенты ждут, синоптик, — Уилсон усмехнулся и лишь проследил за тем, как он уходит, прежде чем снова устремить усталый взгляд на снимки магнитно-резонансной томографии на экране компьютера.

***

Ночь уже давно стала для Хауса худшим временем суток. Он понял это ещё после операции: как только его вывели из медикаментозной комы и действие наркоза прошло, он заметил эту чертову закономерность — чем темнее и тише вокруг, тем сильнее болит. Особенно плохо было, когда он просыпался ночью от этой режущей боли, которая сводила ногу и так затуманивала разум, что он ничего не соображал. Иногда даже не мог нажать кнопку возле кровати, чтобы медсестра пришла и подкрутила колесико на капельнице с морфием — настолько становилось безразлично и отвратительно, что он мог только лежать, сжимать зубы и в полусонном бреду слушать писк датчиков. На большее не было сил. Даже когда после операции прошёл год, он продолжал ненавидеть ночи. В это время суток Хаус предпочитал работать над очередным делом, пить в баре, ходить на концерты, играть на пианино — в общем, все, что угодно, лишь бы не ложиться спать. Спустя какое-то время его организм привык к четырём-пяти часам сна в сутки, которые он иногда компенсировал дневным сном, но лучше не становилось. Он все ещё просыпался по ночам, просто теперь боль была не острой, а тупой, ноющей, сводящей с ума. А ещё ночью он чувствовал себя одиноко. Но, конечно, не был готов признаться в этом даже себе — ведь с восходом солнца это чувство проходило, и он списывал все на свою боль, полусонное состояние, в общем, это точно не было правдой, но он так чертовски устал от этого. По окнам стучал мелкий дождь. Все небо было застелено плотной простыней из облаков, поэтому не было видно ни одной звезды, и от этого становилось тоскливее. Хаус лежал, молча потирая бедро. Две таблетки викодина, которые он принял семнадцать минут назад, почему-то не помогали. Боль снизилась разве что на децибел. Он каждую минуту смотрел на часы: время медленно капало раскалённой лавой, тут же застывая камнем, каждая секунда ощущалась, как час. 3:26. Ничего, рассвет скоро. Подействовал другой эффект таблеток — Хаус невольно заснул беспокойным сном, но боль осталась. Она заставляла его жмуриться, ворочаться — и от резких движений становилась лишь сильнее, — бессильно сжимать зубы. В такие моменты он чувствовал себя беспомощным, и это пытало его хуже любой боли. Сильнее всего, конечно, страдала его гордость, потому что утром нужно было вставать, идти на работу и вновь вести себя так, как будто ты саркастичный придурок с больной ногой — коим он, конечно, являлся, но ему совсем не было плевать на чувства окружающих его людей, как считал каждый второй. Просто порой он тонул в боли и усилиях ее преодолеть настолько, что не различал чужих эмоций — сил хватало только на контроль своих собственных. Другая его проблема заключалась в проявлении этих самых чувств: в его голове было множество слов, но в эмоциональные моменты говорил он, почему-то совсем другое, причиняя боль тем, кто этого не заслуживал. Будильник тихой трелью разбудил его спустя три с половиной часа, но, встав с кровати, Хаус чувствовал себя так, словно его несколько раз переехал грузовик. По дороге в больницу он заехал за чёрным кофе, потому что его вкус придавал немного смысла поднадоевшей серой жизни — в сером цвете яркими кроваво-красными пятнами мелькали только сложные и интересные дела в больнице и особенно острые вспышки боли. Кофе не помог избавиться от ощущения сонливости, поэтому он кинул полупустой стаканчик в урну перед входными дверьми и опустил взгляд на часы, крепче сжимая трость. Четыре дня до конференции. Три дня до приезда доктора Хана — хирурга, который был готов взяться за его ногу. Глубокий вздох вырвался из его легких, и медсестра, в этот момент входящая в двери, тут же устремила на Хауса удивленный взгляд, не прерывая шаг. Проявление с его стороны каких-либо эмоций кроме раздражения, насмешки и безразличия всегда вызывало удивление окружающих. Он тут же закатил глаза и зашёл за ней следом, прямо в пальто направляясь к кабинету Лизы Кадди. Она была не одна. Напротив неё со стопкой бумаг сидела Стейси, вернувшаяся на работу в Принстон Плейнсборо полгода назад. Хаус тут же недовольно вскинул брови, стукнул тростью и развернулся на пятках, собираясь выйти и никогда уже не возвращаться с той же просьбой, когда Лиза остановила его. — Хаус! Я не занята, если что-то срочное, — она прикусила губу, вставая. В ее груди теплилась надежда на то, что он ещё может стать немного счастливее. Жизнь без боли априори счастливее. — Нет… Нет, не срочное, — сухо бросил мужчина, кидая взгляд на бывшую жену. Лиза заметила это, и сразу поняла причину визита. Сердце забилось немного чаще — Хаус, черт побери, смог преодолеть себя, и она не даст ему упустить эту возможность из-за гордости. Ему действительно было сложно говорить об этом перед Стейси. Как будто тот факт, что он соглашается на операцию, показывал, насколько идиотским было решение когда-то настоять на своём и сохранить ногу. Он не был готов к ампутации и протезу, но никто и не предупреждал его о том, что впереди у него девять кругов Ада, которые будут повторяться вновь и вновь. В той ситуации ни один из них не был прав, но свою неправоту Хаус подтверждать не собирался. Кадди вышла из-за стола и быстро подошла к мужчине. Ее обеспокоенный взгляд и кудрявые пряди волос возле лица заставили его сердце болезненно сжаться. Как всегда — он жалел об упущенных возможностях при виде ее красивых глаз и не менее красивого декольте, вспоминал баночку викодина в кармане и чувствовал пожирающую его изнутри вину. — Подожди снаружи, пожалуйста, — она тихо сказала, опуская ладонь на его грудь и чувствуя увеличивающийся пульс. Он не слышал, думая о том, как чертовски скучает по ней и насколько не готов это признать. — Мы с ней почти закончили, она сейчас уйдёт. Только ты не уходи, пожалуйста. — Хаус вернулся к реальности, коротко кивнул и вышел в холл. Лиза лишь изумленно вскинула брови — слишком уж послушным он был, — и вернулась за рабочий стол. Грегори все размышлял о том, как глупо потерял свою единственную причину становиться лучше. С того момента, как они расстались, он только продолжал падать. Но никакими словами было не передать, что он испытывал в день, когда у неё была операция: безумное волнение, срывающее крышу, дикое желание взять за руку, сказать слова поддержки и быть рядом, пока на лицо не опустят маску с наркозом. Вот только все слова, что были в голове, сказать не получалось — Хаусу казалось, они сделают его слишком мягким, непохожим на себя, повредят его гордости, — а войти в предоперационную палату, где она лежала, вообще не представлялось возможным. Он понимал, что волнение захлестнёт его с головой, он не сможет держать свой привычный образ стойкого человека, и тогда… Черт знает, что тогда, об этом он уже не думал — не хотелось разочаровать женщину, которую он по-настоящему любил. Поэтому он продолжал разрываться на две части, сидя за столом и кидая в стенку красный мячик — думать о пациенте не представлялось возможным, он думал лишь о Кадди, о том, что у нее может подтвердиться рак почки, и… Тогда больно будет не только ей, а этого Хаусу хотелось меньше всего — дополнительной боли для себя. Как и всегда, помог только викодин, но об этом Грегори старался не вспоминать: слишком уж было тяжело. И сейчас, прокручивая в памяти свои тогдашние терзания, Хаус понимал, что не готов проходить через подобное ещё раз, если что-то случится снова. А оно случится, как ни крути: все мы люди, которые болеют и даже умирают. Это, конечно, не было секретом ни для кого, все-таки врачи знакомы со смертью лично, но перед глазами тут же вставало лицо Уилсона, который, потеряв Эмбер, не мог найти себе места, и Хаус поводил плечами, будто от холода. Нет. Не готов. Смерть пациента и смерть близкого человека — две абсолютно противоположные вещи. И ещё один повод для ненависти к себе — эгоизм. Он не готов испытать боль, поэтому будет причинять ее другим. Его размышления прервал хлопок двери. Стейси вышла, замерев буквально на несколько секунд — словно не знала, что сказать, — и потом пошла дальше по коридору, к своему кабинету. Хаус раздраженно сжал челюсти и вошёл к Лизе. Она уже стояла, сложив руки на груди и опираясь поясницей на край стола. Во всем ее поведении читалось волнение. Она волнуется. За меня? — Ты решил что-то по поводу операции? — Кадди больше не могла тянуть, и этим вопросом застала Хауса врасплох. Он продумывал этот диалог совсем по-другому. — Э-э… Да. Пожалуй, у меня нет выбора, — он угрюмо пожал плечами. — Выбор есть всегда, — нахмурившись, Лиза покачала головой. — Если я слишком давлю, то… — Нет, дело не в этом. Ты правда думаешь, что я не смог бы сопротивляться твоему давлению? — грустный смешок вырвался из его груди, но Лиза пропустила эту реплику мимо ушей. — У меня нет чертового выбора. Боль — не выбор. — Ты же понимаешь, доктор Хан не гарантирует, что боль уйдёт совсем? — осторожно спросила она. Хаус кивнул. — Хуже уже точно некуда. Да и вообще, я уже обсудил ампутацию с Уилсоном. — он произнёс это таким будничным тоном, что Лиза ошарашенно распахнула глаза. — Как скажешь, — она повела плечами, ощущая дискомфорт. — Но я искренне надеюсь, что до этого не дойдёт. — Поверь, я тоже, — Хаус подмигнул и взял леденец из вазочки на ее столе. Это почему-то заставило женщину улыбнуться: Хаус был в своём привычном состоянии, беспокоиться вроде не о чем. — Так что, ты назначишь мне какую-нибудь встречу с этим чудо-доктором или что-то в этом духе? — Да, да, — Кадди спохватилась, возвращаясь за стол и открывая компьютер. — Он прилетает восемнадцатого. В этот же день назначена консультация. Его выступление на конференции — девятнадцатого, так что оперировать он будет уже после. Вроде как сказал, что его команда врачей тоже сможет прилететь. — Да, не хотелось бы, чтобы меня оперировал какой-нибудь Чейз, — задумчиво пробормотал Хаус, и Лиза издала нервный смешок. — Значит, договорились? — она спросила ещё раз, и теперь в ее глазах была какая-то странная радость. Хаус молча кивнул и собирался выйти, когда она вдруг мягко сжала его предплечье. — Я уже не жду от тебя «спасибо». Хотела сказать, что это очень важный шаг. Ты можешь собой гордиться. — Ага, — хмуро ответил Хаус и вышел, прежде чем чувства могли захлестнуть его. Если ты испытываешь за меня гордость, ничья больше мне не нужна.

***

Доктор Хан оказался улыбчивым врачом азиатской внешности с острыми скулами и в синем костюме — никакого халата, — который исключительно вежливо обращался с каждым пациентом, даже если не получал такой же вежливости в ответ. Хаус искренне удивлялся, как можно оставаться настолько добрым спустя столько лет работы, и даже умудрился задать врачу этот вопрос, в ответ на что получил только насмешливый взгляд и покачивание головой. — У вас все анализы в порядке, кроме электрокардиограммы, — подметил доктор Хан, просматривая синюю папку в руках. — Если в остальном у вас всё в пределах нормы, то здесь результаты действительно не очень хорошие. Из-за этого риски операции увеличиваются. Вы уверены, что она нужна вам? Хаус прищурился, вглядываясь в его лицо. На безымянном пальце доктора было кольцо, дома его наверняка ждали дети — по крайней мере, жена. Еще относительно разглаженный лоб без морщин выдавал вечно безмятежное выражение лица его обладателя. Он не знаком с болью, — пронеслось в голове Грегори, и он тихо сглотнул. — По крайней мере, не с той, через какую прохожу я. Ему бессмысленно объяснять. И все же он не сдержался. — У вас когда-нибудь болела нога? — его пронзительные голубые глаза заставили собеседника в удивлении замереть. — Или рука, голова, задница, да что угодно? — Д-да, да, — он качнул головой, быстро кивая. — Конечно. К чему этот вопрос? — Вы вообще в курсе, для чего собираетесь резать мою и без того изувеченную ногу? — Хаус скептически приподнял бровь, вновь смущая врача. — В курсе. Извините, — он качнул головой, ощущая неловкость. — Я… Признаюсь, не представляю, что вы испытываете. Наверное, глупо спрашивать. Вы бы решились на эту операцию, даже если бы вероятность выжить была бы десять процентов. — Ну, нет, здесь вы меня переоцениваете. — Так или иначе, — доктор Хан поспешил уйти от темы и передал Хаусу несколько листов и ручку. — Ознакомьтесь и подпишите, пожалуйста. — Ознакомлен, спасибо, — хмыкнул мужчина и, не глядя, поставил подписи. — Значит, двадцать первого? — Да. Госпитализация — за день до операции. — Это обязательно? — скривился Хаус. — Мне вроде и дома неплохо лежится. — По протоколу, который вы только что подписали, — да. — доктор Хан виновато поджал губы. Хаус чертыхнулся, но в итоге согласился и, подхватив трость, захромал из кабинета. И даже попрощался — вежливость врача оказала влияние и на него.

***

Сжимая в руках два файла с историями болезней пациентов, Хаус без стука открыл дверь кабинета Кадди и бесцеремонно прошёл внутрь. К его неприятному удивлению, за столом сидела не Лиза, а Стейси с бумагами. Она тут же подняла на него вопросительный взгляд, и он, закатив глаза, развернулся к выходу. — Тебе что-то нужно? — Да, мне нужна Кадди, поэтому я вернусь позже, — раздраженно ответил мужчина. — Она сказала, что больше не появится здесь сегодня. — Стейси чувствовала, что он не рад ее компании, но хотела поговорить. Хаус все-таки развернулся к ней полубоком, но не двигался. — Значит, завтра. Ты мне не поможешь, это связано с пациентами, — он устало пояснил. Уорнер кивнула, а потом все же решилась. — Хаус, я хотела извиниться. Он вопросительно поднял бровь. — За то, что хотела оставить тебя без ноги. — она впервые произнесла это в такой формулировке — раньше ей не удавалось признаться в этом даже себе самой. Хаус тихо выдохнул, а спустя несколько секунд все же прошёл вперёд и сел на стул напротив женщины. — Хотя ты, конечно, и сам понимаешь: если бы Лиза не нашла вариант, который устраивал всех, тебя с нами уже могло и не быть, — позволив мягкости прорваться в свое поведение на несколько секунд, Стейси снова захлопнула воображаемые двери и приняла серьезный вид. — Начала за здравие, а закончила за упокой, как говорится, — скептически кивнув, Хаус встал на ноги, понимая, что, как и всегда, зря надеялся на что-то другое. — Ты, может, и права, но тогда решения, которое по-настоящему устраивало бы всех, не было. — Но, соглашаясь на эту операцию сейчас, ты сам подтверждаешь, что тебе тяжело! — возмущенно воскликнула она, еще не осознавая, что говорит. Хаус медленно повернул голову в ее сторону и уставился тяжелым взглядом. Потом достал из кармана баночку с таблетками, демонстративно положил одну в рот и кивнул. — А тебе? Легко? — он тихо спросил, снова разворачиваясь и хромая к двери. — Твоему мужу — тоже легко, наверное? У нас не жизнь, а просто сказка какая-то. К черту, какая вообще боль, мне и так хорошо! Хирурги — зло!.. — он заставил себя замолчать. Стейси вмиг стало стыдно. — Так или иначе, удачи на операции. Я надеюсь, хотя бы она поможет тебе. Может, прекратишь быть настолько циничным. — чтобы унять нарастающую внутри вину, ей потребовалось съязвить. Хаус быстро кивнул, угрюмо окидывая ее взглядом, и вышел в холл, пытаясь унять кипящую внутри злость. И с чего они когда-то вообще решили, что они вдвоем составляют хороший союз? В их отношениях никогда не было ничего, кроме ссор и недопониманий. Ну, точнее, был секс, но именно эти ссоры и приводили к нему. Или же, ими он заканчивался. Стоя в лифте, Грегори вскинул брови, искренне удивляясь, как вообще мог чувствовать что-то к этой женщине с тех пор, как в его жизни появилась Кадди.

***

День операции наступил слишком быстро и незаметно, дыша в спину. Хаус, конечно, был госпитализирован, но его пребывание в палате было лишь теоретическим: на практике он сидел в кафетерии с Уилсоном и жаловался на неудобные больничные халаты для пациентов. — Шов натирает мне спину, я серьезно, — он возмущенно покачал головой, а потом взял ломтик картофеля с тарелки друга. Тот проигнорировал этот жест, продолжая поглощать завтрак, а потом вдруг вскинул брови. — Перед наркозом вообще-то нельзя есть, — он неодобрительно покачал головой. — Вообще-то, до этого наркоза ещё четыре часа, — тот закатил глаза в ответ. — Волнуешься? — дожевав, Джеймс поднял обеспокоенный взгляд карих глаз. Хаус едва сдержал смешок. — Было бы из-за чего, — он пожал плечами. — Если не проснусь, это будет замечательная смерть. А так как я не верю в загробную жизнь, то… — Пожалуйста, давай поговорим об этом после, когда все успешно завершится, — взмолился Джеймс. — Тебе, кажется, плевать, а нам на тебя — нет. Грегори хмыкнул, но все-таки сменил тему. Ему действительно было на удивление все равно на благополучный исход, но он представлял, что сейчас может испытывать Уилсон, и его сердце пропускало удар, болезненно сжимаясь.

***

До назначенного для операции времени оставалось два часа. Уилсон «глубочайше извинился», но все-таки убежал к себе в онкологическое отделение, потому что его ждали пациенты. Хаус, конечно, не мог его держать, и пришлось развлекать себя самостоятельно. Он вернулся в выделенную палату и слонялся по ней, не зная, чем себя развлечь. Ему необъяснимо сильно хотелось увидеть Кадди: даже необязательно говорить с ней, просто нужно, чтобы она была неподалёку, и уже от этого ему будет как-то спокойнее. От одного лишь ее присутствия. Он ни за что не признался бы, что волнуется, но волнение было: это свойственно людям перед любой операцией, неважно, первая она или двадцатая. Больше всего он боялся за исход — ему не улыбалось стать инвалидом. Но, конечно, на самом деле, он бы пережил инвалидность, но не пережил бы усиление боли. Его даже не волновала вероятность остановки сердца — тогда ведь вообще не будет проблем. А вот боль… Боль — это не выбор. Он уже начинал думать о том, что поедет в Швейцарию, если боль только усилится, и его не будут волновать никакие Уилсоны и Кадди. Дверь в палату вдруг открылась, и, надеясь увидеть там Лизу, Хаус поднял взволнованный взгляд. Кэмерон, осторожно улыбаясь, вошла в помещение, и он поспешил придать лицу безразличное выражение. — Вы все-таки решились, — она подошла ближе и присела на кровать рядом. — Кадди рассказала. — девушка тут же пояснила в ответ на его вопросительный взгляд. — Не знаешь, где она, кстати? — все с тем же напускным безразличием проговорил Грегори. Элисон прищурилась. — Нет, но я могу найти ее. Нужно? — Да нет, я что, не в состоянии просидеть тут сам? — он возмущённо вскинул брови. — Лучше скажи, что ты тут делаешь. — Пришла пожелать удачи, — Кэмерон тепло улыбнулась. — Вы были и остаётесь самым сильным человеком из всех, что я знаю. — Удачи желать надо хирургу, — Хаус хмыкнул, не в силах поблагодарить. — Наверное, после этой операции тебе удастся избавиться от остатков чувств ко мне. — Я не… — подавившись воздухом, Кэмерон удивлённо вскинула брови. — Почему именно после операции? — Ну, если все получится. У меня ведь больше не будет больной ноги, а значит, тебе не захочется меня спасать. Не от чего будет. Элисон ничего не ответила, лишь неопределённо повела плечом, но на ее лице читалось осознание. Он попал в самую больную точку. — Ладно, тогда не буду мешать, — натянув улыбку, она встала. — Все будет хорошо, Хаус. — Ну, раз ты сказала, иначе быть и не может, — он съязвил в ответ, провожая ее взглядом до двери, а потом набрал номер Уилсона. Занято. — С кем он там треплется? — возмущённо бросив, он отложил мобильник и уставился в стену, пытаясь совладать со скукой. Кэмерон в это время направлялась к кабинету Кадди, которой, к слову, и звонил Уилсон. Женщина нервно перебирала уголок бумаги на столе, отвечая на его просьбы категоричным «нет» и уже чувствуя вину. — Джеймс, я все понимаю, — она тихо вздохнула, прижимая трубку к уху плечом. — Но, во-первых, вряд ли он захочет видеть меня, а во-вторых… Ну, когда-то он поступил так же со мной. Я не боюсь зайти к нему в палату, и мне для этого не нужен викодин. — Кадди устало потёрла переносицу. — Я буду на операции, мне этого достаточно, чтобы справиться с волнением. — Мне кажется, он все-таки хотел бы увидеть тебя, — тихо ответил Уилсон, но потом и сам вспомнил ситуацию, произошедшую не больше года назад. Пожалуй, Хаусу действительно стоило преподать урок. — Но ты права, поступай, как знаешь. Как только Кадди опустила трубку на рычаг, в дверь постучались. Кэмерон вошла, топчась на месте и подбирая слова — так, словно волновалась. Лиза вопросительно вскинула брови. — Не хочу вмешиваться не в своё дело, — наконец начала девушка. — Но Хаус только что спрашивал, не знаю ли я, где Вы. Он не просил позвать Вас или что-то в этом духе, только спросил, но я решила, что вам надо знать… — она виновато оборвала речь. Взгляд Кадди не предвещал ничего хорошего. — Я только что выслушала лекцию от Уилсона по поводу того, как сильно несчастный Хаус хочет меня увидеть, так теперь ещё и ты! — она воскликнула, не в силах сдерживаться. — Мы оба взрослые люди. Если бы я была нужна ему, он сам бы меня нашёл, — Кадди пожала плечами, тут же понимая, что чертовски права. — Мне кажется, он волнуется, — тихо ответила Кэмерон, виноват опустив взгляд. — Но он ни за что не скажет об этом ни мне, ни Вам, поэтому искать Вас у него нет необходимости. Но это только ваше дело, вы правы, — она послушно кивнула и направилась к выходу. Лиза ничего не ответила, молча провожая ее взглядом, а потом глубоко вздохнула. В груди зарождалось чувство вины, но доказать свою точку зрения она хотела сильнее. Она отвлеклась на бумаги, чтобы не думать об этом хотя бы до начала самой операции, но мысли мешали сосредоточиться, поэтому Кадди провела час за абсолютно бесплодной работой, прежде чем выйти в коридор и нервно мерить его шагами по всему периметру, ожидая начала.

***

Хаус чувствовал себя слишком некомфортно, когда на каталке его везли в операционную. Так делали со всеми пациентами, независимо от их состояния, и он вполне мог дойти сам, но его уложили и повезли. В одном из коридоров он вдруг заметил Кадди со взволнованным выражением лица. Поймав ее взгляд, он почему-то сразу успокоился и выдохнул. Она не пошла за ними в этот же момент, потому что все равно не принимала участия в операции, но Хаусу хватило и этих нескольких секунд. Яркие лампы операционной ослепляли. Стерильно белые стены, стол, множество людей в темно-синих костюмах и масках, из-за которых нельзя было различить лица. Ему помогли перелечь, он опустил голову на подставку и поднял взгляд, тут же замечая толпу людей наверху. За стеклом обзорной комнаты собралось столько человек, словно на операционном столе лежал не Хаус, а как минимум главврач больницы. Грегори усмехнулся, перебегая взглядом с одного лица на другое: Кадди, Уилсон, Кэмерон, Тринадцатая, Форман, Чейз и даже Тауб — все, как один, выглядели взволнованными, просто кому-то, например, Реми, лучше удавалось это скрывать. Хаус задержался взглядом на глазах Кадди, сейчас пропитанных заботой и беспокойством, и почувствовал странный комфорт, когда анестезиолог приложил к его лицу маску и попросил начать отсчёт. Десять, девять, восемь. Так и не отведя взгляд, мужчина закрыл глаза и погрузился в глубокий медикаментозный сон.