Painkiller

Закрывая глаза и засыпая, мы не знаем, повезёт ли нам открыть их после сна. Это похоже на лотерею, пусть и вероятность выиграть в ней огромна. Но она не равна ста процентам, и мысли об этом могут доставлять дискомфорт. Ночь — самое страшное время, которое меняет всё. Но иногда на улице необязательно должно быть темно, а стрелка часов может находиться на цифре три, и ночь все равно наступит — просто немного в другом ключе. И она будет не менее страшной. Когда в операционной раздался оглушающий писк датчиков, этому сначала не придали особого значения. Вкололи кубик лекарства, опустили давление, которое подскочило вновь буквально через минуту. Самая трудная часть операции уже была позади, и доктор Хан позволил себе немного расслабиться. Писк повторился, и уже через несколько секунд стал непрерывной линией, разрывающей барабанные перепонки. Никто не понял, как все произошло настолько быстро, но все зрители сверху прижались лбами к стеклу, а медсестры и анестезиологи носились по операционной, пытаясь понять, как помочь пациенту. Они заметили сильное кровотечение и смогли остановить его, но времени переливать кровь уже не было. Вернуть пульс дефибриллятором удалось с третьего раза, но он был настолько неравномерный, что через пару секунд снова пропал. Сердце отказывалось заводиться даже при помощи электродов. Внезапно люди сверху увидели самую пугающую картину, которая только может случиться в операционной комнате: врачи, анестезиологи и медсестры остановили свои действия, кто-то с раздражением откинул в сторону шприцы, наклейки для груди и датчики давления, вытерли пот со лба и, молчаливо переглядываясь, устремили взгляд на время. — Время смерти — 15:37, — доктор Хан почти прошептал, но Кадди услышала, и потому, пошатнувшись, опустилась на колени, не в силах держаться на ногах. Уилсон хотел было помочь ей, но понял, что сам еле дышит, и лишь продолжал молча смотреть на операционную под куполом: кровь, бинты, испачканные инструменты, аппараты и много, слишком много синего цвета — в костюмах, перчатках, аппаратуре и отделке помещения. Синий. В голове гудело, он не слышал ничего вокруг, все это было слишком неожиданно, резко, Джеймс никак не ожидал, что его друг действительно может не пережить. Какая к черту остановка сердца? Теперь даже разговоры об ампутации не казались бредовыми. Что угодно, пусть будет без ноги, лишь бы остался жив, посмеялся над произошедшим и продолжил спасать людей. Вот только его самого спасти не смогли. Несколько следующих часов прошли в каком-то густом тумане. Кадди безразлично кивала объяснениям доктора Хана о том, что его сердце действительно было слабым, риск был огромным, но пациент сам решился на это опасное… — Для чего вы сейчас говорите мне это? — тусклым голосом перебила Кадди, поднимая на него красные глаза, и мужчина виновато замолчал. Она была права — в этих оправданиях не было смысла. Кадди плакала в рубашку Уилсона, сидя на диване в своём кабинете, потом снова разговаривала с какими-то людьми, что-то подписывала, а затем опять плакала. Когда вечером этого дня она оказалась в кровати под одеялом, весь ее разум был по-прежнему заполнен мыслями о больнице, а перед глазами стояли многочисленные лица, зелёные коридоры и датчики, аппараты, шприцы… Слезы уже просто не шли, но внутри было горько и тошно. Джеймс справлялся немного лучше, но только потому, что ещё не до конца осознавал. Когда умирала Эмбер, все было ясно до мелочей, потому что весь процесс тянулся невыносимо долго, а тут — все произошло по щелчку пальцев. Он даже не успел моргнуть, как вдруг — всё, у него больше нет лучшего друга. Кадди пока что держала в себе только одну вещь — свою безмерную вину. Она чувствовала себя ужасно из-за того, что даже не поговорила с Хаусом перед операцией — и все из-за своей идиотской гордости. Мысли становились до того абсурдными, что она начинала думать, мол, если бы она все-таки сжалилась и пришла к нему, все завершилось бы как-то иначе. Но Лиза была не готова сваливать эту тяжелую ношу на Уилсона, поэтому носила в себе и пыталась не расплескать. Несколько дней прошли как один. Каждый вечер, засыпая, Кадди видела перед глазами одни и те же картинки: операционная, кровь, писк датчиков, глаза Хауса перед тем, как его погрузили в наркоз. Боль от потери понемногу отступала, но вина продолжала стучать по барабанным перепонкам, бить в спину и ставить подножки. Лиза редко спала ночью: оставаясь в одиночестве именно в это время суток, она погружалась в бесконечный поток мыслей и самобичевания, засыпала ближе к рассвету от изнеможения и усталости, а потом приходила на работу с синяками под глазами, как от двухлетнего недосыпа. Уилсона мучил ещё и другой вопрос. Он приходил в пустой дом Хауса, разговаривал со стенами, чтобы чувствовать себя менее одиноко, и рассказал им то, что держал в себе некоторое время. Он собирался поделиться этой новостью с другом, когда будет подходящее время, но его нога и операция как-то отвлекли всех, и потому время никак не находилось. И теперь Джеймс чертовски сильно жалел, что не сказал раньше — хотя, что бы это изменило? Он просто хотел знать реакцию лучшего друга на свой смертельный диагноз. Скрывать от Кадди тоже не имело смысла, поэтому спустя три дня после неудачной операции он позвал ее к себе. Она все ещё плакала из-за любой мелочи, и потому Джеймс посадил ее на диван рядом с собой, прижал к себе за плечи и тихо вздохнул. Может, для неё это будет слишком? Две плохие новости почти подряд, как люди с таким справляются? — проносилось в его голове, когда он смотрел на ее хрупкое тело и бледное лицо, которое осунулось и стало ещё острее. — Ну, я ведь как-то справляюсь, хотя одно из событий касается меня напрямую. — Кадди, у меня рак, — выдохнул он вдруг, ожидая реакции. Она молчала, потом подняла взгляд и сразу же всхлипнула. — Тимома, вторая стадия. Я знаю, болезнь не приговор и все в этом духе, но опухоль неоперабельная. Пока что. — Вслед за Хаусом, да? — она попыталась улыбнуться. — Нет, так не пойдёт. Надо сделать повторное обследование и показать другому врачу, получить второе мнение. Потом — химиотерапия, лучевая, я даже согласна проводить все это бесплатно для тебя… Пожалуйста, — Кадди с отчаянием покачала головой. — Я не дам тебе просто сдаться. — Я только за, — он вздохнул. — Шансы того, что это поможет, небольшие, но я готов рискнуть. Сдаваться я не собирался. — Значит, займёмся этим после… Похорон, — на последнем слове ее голос сорвался, и она вновь всхлипнула, прижимая пальцы к переносице. — Джеймс, пожалуйста, скажи, что в этом не было моей вины. Я уговорила его на эту опасную затею, а сама даже не появилась в день операции… — Нет, нет, нет, — он категорично помотал головой. — Ты молодец. Ты хотела дать ему шанс на счастливую жизнь. Просто Хаус… Он сам не знал, чего хочет. Может, ему это было не нужно, и он отказался вот таким способом. Не знаю, — Уилсон почесал затылок. — Но тебе нельзя винить себя, ладно? Кадди медленно кивнула, и ее горло снова сжали тиски слез. — Он этого не заслуживал, — она прошептала. — А мне кажется, наоборот, — промолчав несколько минут, вдруг ответил Джеймс и тут же объяснился, прежде чем Кадди возмущенно подняла брови. — Теперь у него ничего не болит. Он заслуживал этого: сомневаюсь, что он предпочёл бы жизнь с болью — смерти. Извини, но я думаю, что это именно так. Ни Уилсон, ни Кадди не были знакомы с болью так близко, как Хаус, и они не могли понять. Однако он кидал в себя таблетки викодина, пробовал метадон, экспериментальные лекарства для крыс и даже притворялся, что болен раком, чтобы от неё избавиться. Был готов на любые жертвы, чтобы вспомнить, как это, — когда ничего не болит. Встреча с Эмбер в том неопределенном мире между нашим и загробным сильно повлияла на него. Там ничего не болело, и он был готов остаться там, в этом белоснежном автобусе, потому что нога ощущалась обычно — как раньше. Боль разъедала его изнутри. Иногда ему казалось, что у него кипит мозг от этих бесконечных мыслей о боли, он так устал от слова «болит», что его практически выворачивало. Сарказм тоже был его методом борьбы с больной ногой, и он частенько помогал лучше всяких таблеток. Люди видели в нем бездушного эгоистичного придурка, который думает только о своём благополучии, а он лишь хотел избежать дополнительной боли, потому что ему было достаточно. Сближаться с человеком означало обречь себя на неизбежные страдания. Когда ты любишь, бывает больно, — сказала ему Кадди в тот злополучный день, и эта фраза была как никогда правдива. Он и её потерял только потому, что не хотел испытывать боль. Все в его жизни крутилось вокруг боли, и он ничего не мог с этим поделать. Единственным способом полностью избавиться от неё было уйти самому.

***

Влажная от прошедшего утром дождя трава оставляла капли на чёрных лакированных туфлях Уилсона, пока он шёл к полянке об руку с Кадди. Воздух был густым, как кисель, а пасмурное небо точно передавало настроение присутствовавших. Людей было на удивление много: казалось, что при жизни Хауса недолюбливал каждый второй, но проститься с ним пришли даже самые неожиданные. Стейси сидела рядом со своим мужем и тихо плакала в его плечо, пока он, явно нехотя, успокаивал ее. Чейз и Кэмерон на время забыли все обиды и стояли неподалеку, чувственно разговаривая о чем-то. Ее глаза были красными от истерик, а его рука покоилась на ее предплечье. Всем, кто был здесь, требовалась поддержка другого человека, поэтому никто не пришел в одиночестве. Даже Форман и Тринадцатая, хоть и сидели молча, крепко держались за руки и глядели куда-то вдаль, размышляя каждый о своем. Картинка перед глазами у Кадди снова размылась из-за подступивших слез. За день до похорон Уилсон сделал повторное обследование, по результатам которого не только подтвердился его диагноз, но и были найдены метастазы в легких. Шансы на выздоровление были минимальные, и Лиза, конечно, не теряла надежды, но ей было тяжело от мыслей о том, что она может потерять двух хороших друзей подряд. Она вновь подняла взгляд на Джеймса, поймала взгляд его добрых карих глаз и расплакалась, опускаясь на стул и закрывая лицо ладонями. Он тяжело вздохнул, садясь рядом и прижимая ее к себе. — Когда-нибудь все будет хорошо. Обещаю тебе, — прошептал он ей на ухо, и они оба, почему-то, в это безоговорочно поверили. Церемония прошла мрачно и слегка затуманенно — так, словно на сознания всех присутствующих была накинула плотная серая пленка, не пропускающая солнечный свет. Никто не воспринимал реальность по-настоящему, так, как обычно. Чего-то не хватало, будто кусочек пазла из самой середины потерялся где-то в доме или был съеден собакой, и теперь там зияла дыра. Кадди и Уилсон по дороге обратно в больницу заехали в тихое кафе за порцией кофе — ни один из них не спал нормально последнюю неделю, и это сказывалось на качестве их работы. Краснота в глазах Лизы не уходила совсем, а на лбу Джеймса пролегли две новых морщины. Когда они вышли в свежий после дождя воздух улицы, он вдруг достал из кармана пачку сигарет и закурил. Кадди ничего не сказала, лишь удивлённо уставилась на него: на ее памяти Уилсон не курил никогда в своей жизни. — Я просто подумал, — он пожал плечами, делая затяжку, — Что уже нечего терять. Я курил в подростковом возрасте, бросил, когда, будучи ординатором, встретил первого в моей жизни пациента с раком легких. А сейчас вроде и хуже не сделаю, — он невесело усмехнулся. — Я устала отговаривать всех от идиотских решений, мне хватало Хауса, — Кадди ответила не сразу, и в ее голосе действительно слышалась усталость. Уилсон видел, что она не справляется, но искренне не знал, как ей помочь. — Тебе не стоит изводить себя мыслями. Ты делаешь только хуже, — вдруг сказал он, понимая, что, возможно, и сам делает хуже своими словами. — Смирись с тем, что случилось. Это произошло бы в любом случае, будь ты рядом или нет. И кроме того, почему ты думаешь, что, останься он в живых, ему было бы лучше? — его грустный взгляд пронзил Кадди насквозь: она почти почувствовала его хрустальную остроту. — Ты как всегда прав, — она покачала головой. — Только тебе всегда удавалось сохранять хладнокровие даже в самых экстренных ситуациях. И даже сейчас, со смертельным диагнозом на руках, ты не сдаёшься, — гордость в ее глазах была необъяснимой, а голос снова срывался. — Я даже не знаю, зачем буду мучать свой организм химиотерапией, — Уилсон угрюмо пожал плечами. — Я уже как будто смирился со смертью. Иногда я думаю, что ничего полезного не сделал, что вся жизнь прошла мимо меня. Как будто я начал жить позже, чем было нужно, потому что не услышал выстрел пистолета на стартовой линии. Но потом, — он поднял взгляд, в глубине которого зажегся огонёк. Огонёк надежды, что-то вроде спасительного маяка во время бушующего в море урагана. — Потом вспоминаю всех тех людей, которые искренне благодарили меня. Я спасал жизни, и он — тоже. А смерть — это естественный процесс. Все умирают, Лиза. — бросив окурок в урну, Джеймс устало потёр переносицу, чувствуя запах табака на пальцах. В воздухе пахло горечью сигарет, дождём, мокрой древесиной и отчаянием. Джеймс же почувствовал запах свободы, которого в его легких ещё никогда не было. Свободы, которой ему не хватало, по ощущениям, всю жизнь. Все умирают.