Слепой

А том, что Акацуки перешли в действия, ходило много слухов, но все это отрицали. Я бродил по городу и пытался подслушать что-нибудь о текущей обстановке. Эти прогулки не добавляли новой информации, но благодаря этим походам я придумывал все новые версии происходящего. Сидеть под деревом и наслаждаться прохладным ветерком приятное занятие. На улице был уже вечер. Рядом со мной на скамейку кто-то сел. Мы сидели молча. Со временем мне стало казаться, что на меня смотрят. Я вскочил на ноги и завопил: -Не смотри на меня! - Извини, - прозвучал тихий голос, - я забыл одеть очки. - Вечером? Вся эта неловкая ситуация велелась в новое знакомство. Его звали Казихая – сан. - … они частенько просили меня: «Эй, слепой, побренчи-ка на своем сямисэне!» - говорил он обычным голосом, словно пересказывал обычные дела простых людей, - и я пел им разные песенки, которые были тогда в ходу в народе. С детства я любил музыку, бывало, как услышу мелодию, сразу запоминаю, и хоть толком ни у кого не учился, а как-то само собой получалось, что мог и сыграть, и спеть.… Вот и сямисэном баловался время от времени просто так, для утехи, и незаметно выучился играть довольно сносно. Конечно, играл по-любительски, как умел, настоящим искусством, достойным внимания, такую игру не назовешь, но, может быть, как раз это мое несовершенство нравилось шиноби. Или их забавляет то, что играет слепой? Странно было слушать такой рассказ от слепого. Он шутил и смеялся над собой. Иногда касался моего колена и как будто прислушивался к сердцебиению, которое могло ему все рассказать. На улице стало холодать, и монолог подходил к концу. Я слушал. Не задавая ни одного вопроса, я сидел не шелохнувшись. - А хочешь притчу? – неожиданно спросил он. - Мм? - Ты загрустил. *** - Однажды слепой человек сидел на ступеньках одного здания со шляпой возле его ног и табличкой с надписью: «Я слепой, пожалуйста, помогите» Один человек проходил мимо и остановился. Он увидел инвалида, у которого было всего лишь несколько монет в его шляпе. Он бросил ему пару монет и без его разрешения написал новые слова на табличке. Он оставил её слепому человеку и ушёл. К концу дня он вернулся и увидел, что шляпа полна монет. Слепой узнал его по шагам и спросил, не он ли был тот человек, что переписал табличку. Слепой также хотел узнать, что именно он написал. Тот ответил: — Ничего такого, что было бы неправдой. Я просто написал её немного по-другому. Он улыбнулся и ушел. Новая надпись на табличке была такая: «Сейчас весна, но я не могу её увидеть». *** - И в чем смысл? -Да ни в чем! Просто знай, что это всего лишь неудобство, а не горе. *** Был самый обычный, ничем не отличающийся от остальных, день. Угрюмые прохожие, на лицах которых застарелым макияжем лежала тяжелая поглощенность повседневными проблемами, сновали по тротуарам. А я слепой сидел и улыбался. Я сидел и думал о том, что больше никогда не увижу, как солнечный свет пронизывает лучами пушистые облака, чрез просветы в которых синеет небесная гладь; не увижу, как погружающийся за горизонт огромный алый диск солнца, словно искусный художник удивительным образом перекрашивает небосклон, разливая по нему красное золото. Никогда мои глаза не увидят Млечный путь, рассыпанный бриллиантами где-то там, куда можно дотянуться лишь мыслью, никогда не увижу горы, не подкрадывался на четвереньках к краю скалы и не смотрел вниз на волнующуюся металлического цвета поверхность моря, под которой колыхался подводный лес. Теперь лишь тьма мне вечная спутница. Я сидел неподвижно и вспоминал вчерашнего рассказчика. Еще раз, улыбнувшись своим мыслям, быстро сложил печати. Плотная материя чакры всего мира резко обхватила меня со всех сторон. Она скользила по мне в противоположные стороны движения людей. Хотелось плавать в этом море. Люди как рыбы из чужеродной чакры передвигались в природной и даже не замечали этой тягучей силы. Все спешили по своим делам кто-то на миссию, кто-то относил отчеты или просто бежал, опаздывая и что-то про себя повторяя. Я сидел и улыбался. Я знал, что в это время на другой стороне тротуара цветет столетний каштан. По его толстому стволу вверх и вниз бегают черненькие, как точки муравьи, пробираясь к огромным розово-белым соцветиям, над которыми с раннего утра гудели полосатые матросы-пчелы. Я чувствовал сладковатый запах цветов, и слышал, как насекомые садятся и взлетают с тонких пестиков, неся на себе желтые пучочки пыльцы и нектара. Я улыбался от того наслаждения, которое приносило чуть заметное дуновение ветерка в этот знойный полдень. Я видел, как колыхнулась травинка, как Пак-кун, почесав за огромным, как лопух, ухом, с грозным рычанием погнался за улетающим листком бумаги и следом за ним Какаши – сан. А дальше ассоциации. Ирука – сенсей будет дуть губы и злится, но все же он сам понимает неизбежность таких выходок джонина и невозможность перевоспитания не любителя бумажной работы. Теперь я понимаю Нейджи, который просто сидит и смотрит, одев, капюшон или очки. Он ведет всех. Бьякуган. Он как всегда подкрался незаметно. Увлекшись новой игрой «найди всей друзей по чакре» я не заметил сгусток энергии плавно приближавшийся сзади. Слишком проблематичная и чрезвычайная задача завладела всем моим внимание. Ямато сел рядом и наверное был возле меня минут пять. - И что там интересного? – услышал я и повернулся к нему. Я еще не привык поворачиваться ухом к источнику звука. Я все так же ожидаю увидеть человека или предмет. - Бабуля Тсунаде ходит по кабинету, а Сакура – чан бегает по этажам. Может быть, что-то случилось? *** POV Ямато «…Люблю я предразлучное Их тихое спасибо…» За то время что мы встречаемся, я привык ко всему. Теперь все неудобства стали приятными. В любом общественном месте вокруг нас образуется "мертвая зона", люди чуждаются, обходят стороной, и всё пристально смотрятся, уставившись. На него с отвращением, на меня с жалостью. Или наоборот. Я привык, что очень многие в открытую смеются над человеком, ходящим зимой в темных очках. И я был таким же… Теперь я вижу жизнь. Идя по городу, остановлюсь. Просто так. Оглянусь. Может быть, я что-то не увидел? Как сейчас помню детский праздник в одном городе. Был я на миссии. Управление заказало торты. Был конкурс рисунков мелом на асфальте. Была там бабушка и девочка лет восьми. Девочка была красавица: глаза черные, распахнутые, сама в розовом платье. И когда девочка поняла, что все это торты и шарики перед ней, она впала в истерику, плакала и кричала: «Бабушка, я не вижу! Не вижу!» И все не могла остановиться. Тогда я подол к ней и сказал: «Давай мы сейчас вот с тобой мелками нарисуем все это и займем первое место». И мы нарисовали и, конечно, заняли первое место. И мне стало так больно… и сердце кто-то вырвал из груди и раскаленный камень положил в грудь мою и по сей день оно хранится там. И его я берегу. *** Это раздражает, когда на собеседнике во время разговора надеты черные очки. Не видя глаз человека сложно понять: смотрит он на тебя, сквозь тебя или вообще косится в сторону. Но здесь – другой случай: непроницаемые стекла на лице скрывают шрамы, которые остались после аварии и операций, поэтому просто ловлю эту проекцию в своей голове – и отпускаю ее. Я всегда мимолетно смотрел на его лицо, и обязательно запечатлев его глаза, старался запомнить их как можно точнее. И жалел, что не умею рисовать, хотя все ровно не смог бы передать их цвет и глубину. В них всегда были чувства, жизнь! Теперь сидеть напротив него и смотреть на черные стекла мне было больно. Я знал, что цвет все тот же, но теперь они были словно стекло застывшее и мертвое. Наруто теперь не был таким жизнерадостным как раньше или наоборот. Теперь никто не мог знать, что для него плохо, а что просто неудобство. Каждый хотел помочь или считал себя обязанным. А он просто жил дальше. - Знаешь, - продолжал он, - если честно, когда никого не было дома. Иногда я поднимался на ощупь на последний этаж. Захлопывал входную дверь, вызывал лифт и нажимал последнюю кнопку. Садился на подоконник и просто сидел. Я слушал. Я пытался смотреть, но почти ничего не видел. Процедуры не помогали совершенно. Поэтому я снова просто слушал. И я думал, зачем это все? Зачем существовать вот так? Не проще ли покончить со всем одним махом? И всем стало бы гораздо проще, я ловил иногда обрывки фраз: «Вот, если бы не этот…», «Сейчас все проблемы из-за него… » – и после этого жить не хотелось абсолютно. Ненависть людей вновь вернулась. Никому не нужен беззащитный джинчурики. Было вдвойне обидно, что это не говорилось мне глаза, не говорилось при мне – а словно укрывалось, пряталось где-то в глубине… - Я чувствую свою вину. Я виноват в том, что был так слаб. Я виноват в том, что глуп. И виноват, потому что все делаю по-своему и не подчиняюсь приказам. Я слушал и смотрел на его трость, которую он покручивал и перекатывал, облокотив на лавку по ее краю. И повторял лишь одно. Наруто улыбался, и когда почти стемнело, он замолчал. Он замолчал, когда последний лучик солнца потух. Я мне хотелось упасть на колени и молить прощения. Я, это я виноват! Но не мог издать и звука. В горле застрял комок. Воздух исчез. Я прижал ладони к глазам, и в моей груди остановилось сердце. Кто-то шепнул мне «ты не достоин»