ice rendered obsolete

«боже, помоги мне, я уйду.

неужели я потерял из виду все, ради чего работал?

неужели я все неправильно понял?»

— EDEN

Тодороки Шото был безмерно благодарен за отсутствие мимики. Он всегда был человеком мало эмоциональным, в основном из-за своего воспитания. Эмоции не поощрялись в семье Тодороки, и Шото пришлось быстро научиться всё держать в себе. Он научился лгать, подавлять боль и замалчивать проблемы. Ему нельзя было быть слабым, поэтому он прятал свои мысли за стоическим лицом и короткими ответами. Лишь в одиночестве и за закрытыми дверями тёмной комнаты он позволял себе разобраться с накопившимися эмоциями. Только так он мог держать людей на расстоянии, не дав им увидеть его слабости. Именно поэтому, когда он начал терять контроль над своими эмоциями, ничего не отразилось на его лице. В выходные после провала экзамена на временную геройскую лицензию все общежития UA были «закрыты на ремонт». Шото предположил, что это было сделано для того, чтобы у ребят, сдавших экзамен, был повод вернуться домой. Это подталкивало их к семьям для празднования, утешения и/или общения без чувства вины, что они уехали домой на длинные выходные. Многие студенты, включая ребят из класса 1-А, высоко оценили такое развитие событий. Шото — нет. Тодороки Энджи был достаточно разочарован в своём сыне за его выходку с Убийцей Героев, побег и неподчинение его приказу держаться рядом. А тут ещё его отпрыск провалил экзамен на героя? Шото не хотел встречаться с его гневом. Он точно не знал, что будет делать мужчина, чем бы это отличалось от прошлого. Если Шото отказывался выполнять движения с помощью причуды, его били. Если он отказывался от спарринга, его били. Если он терпел неудачу, его тренировки удлинялись за счёт более жёстких упражнений. То есть, его били. Но теперь, когда Шото посещал школу-интернат, его нельзя было избить, чтобы не возникло вопросов. Верно? Шото выругался под нос, уронив тетрадь. Он и большая часть класса выполняли домашнее задание в общей зоне, но почти все уже ушли собирать вещи. Он оттягивал неизбежное, занимаясь, как можно больше в попытке отгородиться от роя панических мыслей. Это мало помогало. Его руки дрожали. Это было едва заметно, но он определённо чувствовал дрожь в руках. Достаточную, чтобы уронить тетрадь, вместо того, чтобы положить её в рюкзак. — Ты в порядке, Тодороки-кун? — спросил Иида, поправляя очки. Его комментарий заставил нескольких других одноклассников, сидящих в различных состояниях хаоса вокруг диванов, посмотреть в сторону ледяного горячего мальчика. — Да. Я пойду собирать вещи. Президент класса отрывисто кивнул. Очевидно, этот ответ успокоил его. Одним краем правого глаза Шото заметил, как Мидория бросил на него подозрительный взгляд, и решил оставить это без внимания. — Ребята, помогите, я не чувствую своих ног, — заскулил полуудручённым тоном Каминари, успешно отвлекая внимание от Тодороки. Электрический мальчик сидел наполовину перевёрнутый головой вниз, ноги застряли в попытке принять положение крест-накрест. Его спина лежала на полу на нескольких подушках и одеялах, вокруг него были разбросаны книги. Казалось, лодыжки Каминари были зажаты в диванных подушках, что сковывало его движения, учитывая, что Серо сидел на них сверху. После этих слов Шото исчез, слишком захваченный своими мыслями, чтобы жить настоящим моментом. Он даже не улыбнулся. Упаковка вещей прошла без происшествий. Он сложил всё необходимое в небольшую сумку и провёл остаток дня пятницы в своей комнате. Не имея желания больше оставаться в сознании, Шото попытался вздремнуть, но это не помогло, и, в конце концов, он проворочался в беспокойном бессознательном полусне, вернувшись только к ужину. Готовкой на этот раз должны были заняться он и Оджиро. Они приготовили простую еду, и во время всего процесса грудь Шото ныла от только ещё большего смятения, чем прежде; он беспокоился о предстоящих днях. Приготовление пищи успокоило его, но он не мог не заметить, что на его спину смотрят. Во время ужина Шото почти не разговаривал, вступая в разговор лишь тогда, когда его о чём-то спрашивали. В основном он держался сам по себе. Не то чтобы это было совсем уж редкостью, но по крайней мере он перестал открыто отказываться от дружбы после того, как его стены начали разрушаться. С каждым вопрошающим взглядом Шото восстанавливал те барьеры, которые по глупости убрал. Он молча вымыл посуду, а затем незаметно ушёл, не попрощавшись с остальными. Страх слишком сильно сдавливал ему грудь. Дорога до дома прошла в тумане беспокойства и избегания вопросительных взглядов. Шото привык к таким взглядам. Не способные ничего сделать против его стен, они просто отражались от них, не причиняя никакого вреда. Да, у него большой шрам от ожога на левом глазу. Да, у него двухцветные волосы. Да, он сын Старателя. Да, он ученик печально известного класса 1-А средней школы UA. Да, он занял второе место на спортивном фестивале. Да, он поступил по рекомендациям. Да, у него сильная причуда. Повторять это снова и снова. Глаза, в которых застывали подобные вопросы, были нормальными для кого-то вроде Тодороки. Шото вошёл в собственный дом с небольшим опасением. Дверь открыли тихо, заперли ещё тише, а обувь сняли тише всего. «Великий» Старатель терпеть не мог лишние звуки. Мальчик тихо прокрался на кухню. Его комната находилась дальше по длинному коридору, была меньше по размеру и отдельна от комнат Фуюми и Нацуо. Выглянув из-за угла, Шото немного обрадовался при виде сестры, мывшей посуду на кухне. Она напевала себе под нос, создавая впечатление, что живёт в счастливой семье. Фуюми всегда была оптимисткой, как бы она ни нервничала. Отметив, что препятствий нет, Шото прошёл дальше на кухню, по-прежнему крепко сжимая левой рукой сумку. На мгновение или два он неловко замер, не зная, что сказать, чтобы объявить о своём присутствии. Он вообще редко знал, что говорить сестре. Этих секунд интенсивного смещения, которые он ощущал, было достаточно, чтобы Фуюми почувствовала, что в комнате что-то не так. Она обернулась с вопросительным выражением на лице, держа в руке ещё мокрую тарелку. Шото уже начинало тошнить от того, как люди спрашивали о каждом его действии только своими лицами. — Шото?.. — прошептала Фуюми, и выражение её лица стало гораздо более мягким. Поставив тарелку обратно в раковину, она поправила нижнюю часть рубашки. Точно, присутствие Шото могло изменить температуру в любой комнате, если он был достаточно эмоционален. Может быть, он случайно нагрел комнату? Такое случалось раньше и могло стать причиной, почему его сестра поняла, что он был здесь. — Что ты тут делаешь? — Общежития закрыты на ремонт, — пробормотал эмоционально и физически уставший подросток. Он крепче сжал сумку. — Где отец? — В тренировочном зале, — в глазах Фуюми промелькнуло что-то вроде узнавания, но оно погасло так же быстро, как и появилось. Шото кивнул и начал уходить. Ему хотелось отдохнуть хотя бы одну ночь в эти выходные, и он полагал, что сейчас это единственное время, когда он мог позволить себе это. — Шото… Фуюми полностью повернулась к нему лицом, остановив его уход. Шото склонил голову и мурлыкнул в знак продолжения. Его взгляд устремился в коридор, по которому ему предстояло идти, со знанием, что его отец тренируется неподалёку. — Он знает о результатах экзамена, — мальчик напрягся, но его лицо не выдало ничего из его внутреннего смятения. — Я думаю, что лучше всего пойти к нему раньше, чем позже. Он пытается измениться, Шото. Тебе не нужно бояться. Фуюми, как всегда оптимистка. Шото повернулся и вышел из кухни, даже не задержавшись на короткий миг. Его сестра всё ещё чувствовала себя виноватой, что ничего не смогла сделать, чтобы остановить мучительные методы обучения их отца в его детстве, но всё же не хотела злиться на него за его действия. Она закрывала глаза на всё, надеясь, что когда-нибудь они станут настоящей семьёй. Надежда, которую Шото давным-давно отверг. Фуюми не воспитывалась Старателем. Фуюми видела лишь последствия жестокого обращения этого человека. Войдя в свою комнату, Шото бросил сумку и опустился на футон. В попытке успокоить колотящееся сердце он поднял правую руку над лицом и пустил снежинки. Ощущение, как снег медленно приземлялся на его кожу, таял или кристаллизовался в зависимости от той стороны, на которую он падал, никогда не переставало успокаивать его. Мягкий аспект его причуды напоминал ему, что он не просто разрушительное оружие, которое дышит и думает. Шото мог создавать гигантские ледники в мгновение ока. Он побеждал рой мелких врагов одним топотом ноги и движением руки. Мог создать горящую стену пламени, испепеляющую всё на своём пути. Он победил одного из самых жестоких злодеев вместе с одноклассниками, бросаясь огнём и льдом, как будто это было ничто. Но здесь, в одиночестве и страхе, он также мог заставить нежные снежинки и ветер танцевать у него на руке и в воздухе. Шото так и заснул: в уличной одежде, без одеяла и с падающим на лицо снегом.

///

Он очнулся от звука громовых шагов и крика — резкого голоса, выплюнувшего его имя, словно яд. Шото мгновенно перестал дышать. Всё ещё полусонный, он вскочил с кровати, но, зацепившись ногой за неиспользованное одеяло, упал и только после этого неуверенно поднялся. Снова раздался грохот — возможно, стол отбросили в сторону. Прежняя усталость исчезла, а температура в комнате упала по меньшей мере на десять градусов, когда от страха его правая сторона начала излучать холод. Лёд покалывал кожу, дыхание вырывалось облачками пара. Шото не должен был приходить. Ему следовало побродить по городу несколько дней, возможно, вернуться домой и украсть кредитную карту, чтобы заплатить за гостиницы. Он уже делал такое раньше в течение нескольких недель после проигрыша на спортивном фестивале, так что, вероятно, он мог сделать это снова. Он не должен был возвращаться домой. Бежать было некуда. В комнате Шото не было окон, вероятно, чтобы он не смог улизнуть, и всё, что оставалось, это ждать, пока… Дверь с грохотом распахнулась, и порыв огненного ветра резко нагрел промерзшую комнату. Непроизвольно Шото сделал полшага назад, но поднял голову и расправил плечи. Сбросив страх, он позволил оцепенению заморозить его сердце для защиты внутреннего тепла. Его челюсти сжались, и Шото решил не падать духом. Старатель кипел в дверном проёме, глаза его были тонкими, лицо застыло в рычании, а его огонь был горячим и обжигающим. — Да, от…? — начал Шото с того, что его отец любил называть «необоснованной уверенностью», но вскоре был прерван пощечиной в лицо. Угрожающая фигура сделала шаг вперёд. Шото не двигался, его голова всё ещё была повёрнута влево. — Ты позоришь имя Тодороки, — начал свою речь его отец, выплёскивая огонь против неудач собственного сына. Его голос был грубым от разочарования и рычащим от гнева. Он блокировал выход. Старатель грубо схватил сына за горло, прижав его спиной к стене, и втиснулся в пространство мальчика, позволяя своему пламени лизнуть его лицо. Шото не отрывал взгляда от земли. — Ты неудачник. Слабак. Как ты мог провалить один простой тест? А, Шото? — Старатель тряс сына, уничижительные замечания сыпались с его пылающих губ, словно бомбы. — Это то, чему я тебя учил? Чёртовой слабости? — Именно твоё обучение отдалило меня от людей, — пробормотал Шото, сжимая руку вокруг горла. Он не верил собственным словам. Огонь и лёд боролись за температуру в комнате, заставляя прийти её в равновесие. — Из-за этого нежелания сотрудничать я провалил экзамен. Пламя Старателя разгорелось сильнее, его пальцы с силой толкнули голову Шото, чтобы тот посмотрел на отца. Но мальчик не хотел смотреть на него. Не хотел видеть гнев и недовольство, пылающих в этих глазах — в тех самых глазах, которые были и у Шото. Он вообще не хотел смотреть в глаза Энджи. — МОЯ вина? Ты говоришь, что это моя вина? Ты неудачник. Ты слабак. Ты недостаточно силён, ещё нет, даже близко нет. Ты станешь моим шедевром, но не такими темпами. Всё, что я когда-либо делал, это делал тебя сильнее, Шото. — Последнее предложение мужчина произнес с усмешкой, превратив его в то, что мальчик никогда не хотел слышать. Он был неудачником. Он был недостаточно силён. Он был всего лишь слабаком и никем больше. Он никогда не собирался стать великим героем, шедевром Старателя. Мужчина выпрямился, поставил Шото на пол и толкнул его к выходу из комнаты. Мальчик поднял руку и потёр шею, зная, что на ней будет синяк. Он даже не понял, что его подняли в воздух, пока не опустили обратно, но в этом был смысл. Демонстрация превосходства, неравенства в силах. Отец снова толкнул его, заставив споткнуться. Шото не отрывал взгляда от земли и напрягся, когда его вновь схватили за шею, чтобы «отвести» в тренировочный зал. Он знал, что его ведут туда, даже если на нём не было специальной одежды. Старателю было плевать. Всегда было плевать. Тренировка началась, и, кто знает, сколько уже прошло времени, Шото не был уверен, что она когда-нибудь прекратится. Изнеможение проникало в его кости, свинец тёк по венам и давил на него. Тяжело дыша, он уклонился от очередной атаки отца. Его лёд замедлялся и образовывался не так вдвое быстро, как ему хотелось. Его вырвало, как ему показалось, час назад. Встретив ещё одну стену пламени, Шото уклонился, пригнувшись к земле, с лёгким головокружением от недостатка воздуха. Он обхватил правую руку левой, а затем создал вокруг себя толстый ледяной купол. Ему нужно было перевести дух. Его тело уже покрылось новыми синяками, как от уклонений, так и от ударов отца. На торсе и ногах было несколько пластов льда, слабо державшихся, чтобы защитить новые раны от ожогов. Концентрация, необходимая для того, чтобы его защита не расстаяла, истощала Шото, и он не мог поддерживать её слишком долго. Его дыхание начало приходить в норму в тот момент, когда купол начал таять. — Прячешься? Бежишь? Перестань быть трусом и посмотри мне в глаза, сын! Шото больше не верил, что его отец имеет право называть его своим сыном. Лёд полностью растаял, и, сделав последний глубокий вдох, Шото снова атаковал. Его встретил огонь. Ничего, кроме огня. Жгучий, сильный огонь, который хотел причинять ему боль до тех пор, пока он не сможет двигаться. Адское пламя, стремившееся уничтожить весь тот прогресс, которого он достиг в мгновение ока. Губительный жар, неослабевающий, даже когда на него обрушивались ледник за ледником. Всё, чего хотел Шото, это чтобы огонь перестал гореть. Всё, чего он хотел, это никогда больше не чувствовать пламени. Он хотел заснуть навечно и никогда не проснуться. Прежде чем Шото понял, что он делает, его левая рука вытянулась и с отчаянным криком рассекла воздух перед отцом. Звук эхом разнёсся по коридору, и рваное дыхание Шото стало единственным звуком после этого. Его левая рука была вытянута в сторону, тёплое шипение огня ползло по руке, прожигая остатки рубашки. Было жарче, чем обычно. Когда его действие встретили молчанием, без слов и нападок, он приоткрыл серый глаз. Зрение было нечётким, заплывшим от усталости и затуманенным от прищуривания, но картина была ясной. Шок прокатился по его венам почти так же сильно и полно, как усталость. Шото открыл оба глаза шире, переводя взгляд с отца на собственную руку. Старатель молчаливо замер, столь же потрясённый украденным у него огнём. В следующие несколько мгновений произошло несколько событий. Во-первых, Шото погасил пламя — адское пламя — которое ползло по его коже. Во-вторых, он переместил свою оборонительную стойку так, чтобы держать левую руку перед лицом, а правую сбоку, вместо своей обычной стойки, в которой его руки менялись местами. В-третьих, на лице Старателя появилась кривая ухмылка, когда он вновь зажёг свой адский огонь, а искра заплясала в его глазах. В-четвёртых, «герой» направил своё пламя прямо на сына, с его губ слетело какое-то извращённое поощрение. В-пятых, Шото сдерживал жар левой рукой, правой поддерживал её и замораживал — огонь всё прибывал, и прибывал, и прибывал, и прибывал. Наконец, он упал на колени, разжал скрещённые руки с криком и двумя волнами жара и холода и упал на землю в бессознательном состоянии.

///

При пробуждении Шото почувствовал знакомое жжение боли. Некоторое время он страдал с закрытыми глазами, приоткрытым ртом и насупленными бровями, выдыхая боль. Он снова потерпел неудачу. Она не должна была причинить столько боли, сколько причинила, но на мгновение Шото подумал, что у него был шанс закончить спарринг как-то иначе, чем обмороком. Младший Тодороки сглотнул, стараясь не обращать внимания на тяжесть в груди, и открыл глаза. С минуту он тупо смотрел в потолок, а затем повернул голову на бок. Медленно моргнув, Шото посмотрел на левую руку: она была почти полностью покрыта марлей и была источником боли. Повернув голову в другую сторону, в темноте он заметил на столе стакан с водой, обезболивающее, крем от ожогов и ещё больше марли. Конечно, Старатель был ублюдком. Он слишком сильно давил на сына, сломил его дух, искалечил его личность и украл у него детство. Но даже тогда он не был полным монстром. Он никогда не причинял боль Шото только для того, чтобы навредить ему. Как бы мальчику ни было неприятно это признавать, но всё, что с ним делал отец, должно было сделать его сильнее. Конечно, Старатель никогда не должен был быть таким жестоким, таким ужасным, но так, по его мнению, он создавал сильного героя. Так что не было ничего необычного в том, что в какой-то степени он помог подлатать Шото после того, как навредил ему. Он осторожно поднялся с кровати, заметив, что одет в пижаму. Кто-то должен был снять с него остатки прежней одежды. Значит, либо Старатель перешагнул порог своей токсичной мужественности, либо Фуюми или Нацуо увидели его в таком виде, либо кто-то ещё из третьих случайных лиц подлатал его. Ни один из этих вариантов не устраивал Шото, дрожь пробежала по позвоночнику. Он ненавидел мысль, что кто-то мог увидеть его таким уязвивым, таким слабым и быть свидетелем всех его шрамов. Более того, Шото понятия не имел, который сейчас час. Судя по пустоте в желудке, была глубокая ночь, но без окна было трудно угадать. Подросток сделал неровный вдох, и боль пронзила руку. Это лишь заставило тяжесть в груди ещё больше опуститься в желудок. Он встал на ноги легче, чем во время другого грубого пробуждения, мягко подошёл и сел за свой стол. Включив лампу, он обнаружил свой телефон подключенным к сети с ассортиментом «товаров для улучшения самочувствия», и это привело его в замешательство. Шото не помнил, как доставал его из сумки. Но это не имело значения. Всё равно у него не было никакого личного пространства. Он потянулся к телефону неповреждённой рукой, чтобы проверить время, с небольшой гримасой на лице. Его брови поднялись вверх, когда он увидел все свои уведомления. Он почти никогда не получал их. Брови поднялись ещё выше, когда Шото увидел, что сейчас 01:24 ночи воскресенья. Должно быть, он проспал всё утро, а затем тренировался днём и вечером, прежде чем потерять сознание. Отлично. Так вот почему он был так голоден. На мгновение Тодороки отложил эту мысль и проверил многочисленные текстовые сообщения, отображающиеся на экране. В основном они были от Мидории и, как ни странно, несколько от Бакуго. (Пятница, 18:43) Мидория Изуку: Привет, Тодороки-кун! Я просто хотел попрощаться и пожелать тебе хороших выходных. Ты ушёл в такой спешке! Жаль, что я не успел поймать тебя (Пятница, 20:55) Мидория Изуку: Ты в порядке, Тодороки-кун? После ужина о тебе никто не слышал (Пятница, 21:36) Мидория Изуку: Наверное, у тебя разрядился телефон? Его следует зарядить. ТАааак, как твои дела? (Пятница, 23:08) Мидория Изуку: Пожалуйста, скажи мне, что ты в порядке (Суббота, 01:03) Мидория Изуку: Пожалуйста (Суббота, 8:17) Бакуго Кацуки: йо ледышка. ты в норме? деку беспокоится, и это раздражает. так что, блять, ответь ему. или мне, или ещё кому-нибудь (Суббота, 10:22) Мидория Изуку: Ладно, я знаю, что отправил уже пять других сообщений, но сегодня суббота, и я всё ещё очень волнуюсь, особенно из-за того, что произошло с нашим классом в этом году, поэтому, пожалуйста, ответь мне или кому-нибудь ещё, что ты в порядке, потому что я очень, очень волнуюсь за тебя, Тодороки-кун (Суббота, 10:49) Урарака Очако: Эйо, Тодороки-кун!!! Ответь, пожалуйста, Деку, чтобы он не объявил тебя в розыск!!! (Суббота, 14:11) Бакуго Кацуки: клянусь грёбаным богом, ледышка, если ты не ответишь кому-нибудь, думаю, этот чёртов ботан может заявить о твоей пропаже. тогда мне придётся пойти с ним, и это будет бардак, так что просто. ответь кому-нибудь и будь в порядке (Суббота, 14:14) Иида Тенья: Я прошу тебя сообщить, что ты физически в порядке и безопасности дома. Мидория начинает рассуждать, куда Лига Злодеев похитила тебя. (Суббота, 16:24) Бакуго Кацуки: и он рассказал всемогущему, что ты не отвечаешь. весело. если ты действительно в порядке и он доставит нам неприятности из-за этого, то это будет твоя вина, знай (Суббота, 20:33) Мидория Изуку: ладно, так, Урарака и Всемогущий сказали, что мне не стоит сильно волноваться, потому что ты можешь быть просто занят и не смотрел свой телефон, но я всё равно чертовски волнуюсь, так что если бы ты, пожалуйста, ответил мне, это было бы здорово, что-то вроде «не умер, не захвачен», и тогда тебе не придётся говорить со мной, если ты не хочешь, прости, я просто волнуюсь! (Воскресенье, 01:28) Вы: не умер, не пойман. прости, что побеспокоил вас Мысли вихрем пронеслись в голове. С каких это пор эти люди заботились о нём? Возможно, Шото чувствовал это давно, просто не осознавал. В конце концов, он жил с ними. В последнее время не было и дня, чтобы он не видел своих одноклассников, так что внезапная невозможность общаться с ним могла вызвать бездействующее беспокойство. Эта мысль теплом просочилась в тяжесть его сердца, но этого было недостаточно, чтобы разморозить его. Этого было недостаточно, чтобы успокоить бесконечный груз. Телефон Шото завибрировал; Мидория ответил почти мгновенно. (Воскресенье, 01:29) Мидория Изуку: ТОДОРОКИ-КУН СПАСИБО БОЖЕ (Воскресенье, 01:29) Мидория Изуку: Я так овлновался я рад что ыт в ропядке Шото прикусил губу, читая второе сообщение. В нём было много опечаток, а Мидории не было свойственно делать их так постоянно. (Воскресенье, 01:30) Вы: Мидория, пожалуйста, отдохни немного. Ты повсюду делаешь опечатки Ожидая ответа, Шото начал снимать повязку с левой руки. Под ней оказался сильный ожог, частично заживший. Значит, Старатель действительно попросил кого-то с причудой исцеления прийти и вылечить его сына. Это объясняло, почему он не чувствовал боли от других ран, но также говорило, насколько Шото сильно пострадал. (Воскресенье, 01:30) Мидория Изуку: Но ТЫ проснулся! И прости, я просто рад, что ты в порядке (Воскресенье, 01:30) Мидория Изуку: Ты ведь в порядке? (Воскресенье, 01:31) Вы: Да. Я только что проснулся, так что сегодня я действительно спал (Воскресенье, 01:32) Мидория Изуку: Ты меня поймал. Я буду спать, если это сделаешь ты? (Воскресенье, 01:32) Вы: Хорошо. Шото, всё ещё чувствуя, что он чем-то обязан Мидории за его сильное беспокойство за него, решил сделать предложение. Мирное предложение. Что-то, что, возможно, поможет им обоим почувствовать себя лучше. Мидория провёл последние тридцать шесть часов или около того, волнуясь за благополучие Тодороки. Шото провёл это время и даже больше, беспокоясь о действиях отца или сталкиваясь с его гневом. Он чувстовал себя истощённым, как эмоционально, так и физически. Боль не помогала. (Воскресенье, 01:33) Вы: Если тебе станет легче, мы можем созвониться, пока ты не заснёшь? (Воскресенье, 01:33) Мидория Изуку: Да, это заставило бы меня почувствовать себя намного лучше Быстро, как только он мог, Шото заново обработал ожог. Он намазал крем, также служивший от шрамов, практичной рукой, стараясь не обращать внимания на стреляющую боль при прикосновениях к поражённому участку. Даже будучи частично зажившим, ожог был глубоким и злым. Шото часто получал ожоги, но этот был самым большим и глубоким. Самым страшным, который у него когда-либо был. В голове возник полуживой образ Тойи, который делал то же самое, что делал сейчас Шото. Его старший брат был таким испуганным, злым и страдающим. По позвоночнику пробежала дрожь, и на стол упали маленькие снежинки. Шото понимал, что он сейчас чувствует. Взглянув на время, он трясущимися руками намотал бинты на руку, закрепил повязку и выпил полстакана воды. Обезболивающее выглядело заманчиво, а его руки всё ещё дрожали от боли, но на пустой желудок оно бы не помогло. Шото уже пробовал, но приём любых лекарств без еды всегда вызывал у него тошноту. Мальчик встал из-за стола, схватив телефон. Разблокировав его, он нашёл контакт Мидории и быстро нажал на кнопку вызова. — Я почти подумал, что ты снова заснул, — раздался голос Мидории после нескольких гудков. Он звучал устало, но с облегчением. Шото отнял телефон от уха, чтобы проверить время — 01:47. Перевязка заняла больше времени, чем он думал. — Я не знал, радоваться мне этому или огорчаться. — Нет, я не заснул, — голос Шото слегка дрожал. Видимо, он много кричал во время тренировки. — Я немного отвлёкся. Извини. — Всё в порядке! — На другом конце линии послышался шум, и он мог только предположить, что Мидория ложится в постель. Когда зеленоволосый мальчик вновь заговорил, Шото уже направлялся на кухню. — Теперь я в постели и готов к тому, чтобы ты уговорил меня заснуть. — Вероятно, всё закончится тем, что говорить будешь ты, Мидория, — полушёпотом произнёс Шото, когда его шаги гулко отдались в коридоре. — Почему ты будешь молчать? Что-то случилось? Мидория, всегда бдительный, хотел получить ответы на тихий тон своего друга. Конечно. — Я иду на кухню. Я… тренировался сегодня, потерял счёт времени и в итоге не поел. Тодороки наконец-то добрался до кухни, возблагодарив все святое, что луна давала достаточно света, чтобы он мог видеть. В противном случае ему пришлось бы либо использовать свой квирк, либо включить свет, а ни то, ни другое в его нынешнем положении не казалось хорошей идеей. — Тодороки-кун! — Мидория воскликнул достаточно громко, чтобы Шото вздрогнул и слегка отодвинул телефон от уха. — Тренировки на пустой желудок вредны для здоровья! — Я знаю, — он открыл холодильник, чтобы посмотреть, что там есть. К своему удовольствию, он обнаружил миску холодной собы с наклеенной запиской с его именем. — Но похоже сестра всё равно приготовила мне холодную собу. — Это хорошо! Разве это не твоя любимая еда? — Мидория как будто бы улыбался, что вызвало небольшую улыбку и у Шото. — Да, и мне не нужно использовать свою причуду или шуметь микроволновкой, чтобы разогреть её. Но, опять же, обычно я ем пищу холодной, — объяснил он, доставая еду, ставя её на стойку и ища палочки для еды. — Часто ли ты кушаешь поздно ночью? Найдя палочки, Шото прислонился к стойке и взял собу. Для этого он зажал телефон между ухом и правым плечом. Боль только усилилась от держания миски в левой руке, но в тот момент голод пересилил жжение. — Ты удивишься тому, как часто я это делаю, — пробормотал мальчик, прежде чем откусить несколько кусочков от своего любимого блюда, не особо заботясь о том, насколько громко это звучало по телефону. — Тодороки-кун, ты так беспокоишь меня, — тон Мидории был напряжённым и возмущённым. Шото чуть не засмеялся, но в последний момент остановил себя от лишнего шума. — Ты часто так делаешь? В общежитии? — Не совсем, — пробормотал Шото, проглотив лапшу. — Это было скорее обычным делом до расписания классных обедов, — он сделал ещё один укус, но быстро прожевал и проглотил. — Пожалуйста, не беспокойся обо мне. — Я буду беспокоиться о тебе, потому что ты мой друг, Тодороки-кун. И это не значит, что я единственный… кто беспокоится… о тебе. Эти слова ударили его под дых, но Шото продолжил есть. Люди не должны были беспокоиться о нём. Нет. Ведь единственное, чем он был хорош, так это своей причудой. Не личностью, не интеллектом, не увлечениями, не мотивами, только причудой. Он мог держать себя в руках, а значит, беспокоиться о его безопасности было бесполезно. Шото был силён. Он должен был быть сильным, если хотел выжить. Если Мидория намекал на его психическое состояние, то беспокоиться о нём было глупо. Его мысли не имели значения, никогда. Только после этих минут самоуничижения он заметил, что слова Мидории становились медленными и прерывались зевками. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как чуть не заперся в своей комнате? — Шото выпил бульон и поставил пустую миску на стойку. Его перевязанная рука была благодарна, что ей больше не нужно было держать её. — Мм? Нет? Что произошло? — Мидория говорил невнятно, почти на грани сна. — Это случилось, когда мне было восемь или около того, — Шото поправил телефон, чтобы его было удобнее держать. — Я был чем-то расстроен. Не помню, чем именно, но думаю, что это было связано с тренировками. Казалось, всё связано с ними. Я забаррикадировался в своей комнате, и моя причуда стала выходить из-под контроля. — Ты, потерял контроль? — Голос Мидории был почти неслышен из-за навалившегося на него сна. — Послушай, — перебил Шото и продолжил, когда его друг замолчал. Его голос был слегка напряжённым, но он надеялся, что Мидория не заметил этого. Боль становилась всё сильнее. — Температура в комнате резко упала, и все покрылось инеем. Кажется, шел снег. Я могу создать его, снег. Я использую это, чтобы успокоиться, чтобы напомнить себе, что моя причуда может делать что-то еще, кроме того как разрушать. Так или иначе, в моей комнате шёл снег, и я не знал этого, но лёд образовывался и снаружи. Я знал, что весь пол покрыт льдом, но не думал, что и за пределами комнаты тоже. Так я заморозил свою дверь, и маленькие ледники начали загромождать коридор. Видимо, отцу потребовалось время, чтобы всё растопить. К тому моменту я уже заснул на футоне, покрытом инеем. Я… думаю, я простудился на неделю после этого. Когда Шото закончил свой рассказ, дыхание Мидории превратилось в ровный ритм спящего человека. Мальчик расслабился, прислонившись к стойке, и стал реагировать на боль, вспыхнувшую в руке. Должно быть, разговор заставил его забыть об этом ощущении, но теперь, когда его друг спал, оно вернулось. — Шото? — голос заставил его сильно вздрогнуть, и его правая рука вытянулась вперёд для защиты. Это было немного неудобно, так как он всё ещё держал телефон, но Шото повернулся в ту сторону, откуда доносился звук, взгляд был твёрдым и ледяным, готовым к ответному удару. Из тени вышел Нацуо, и мальчик расслабился. Руки брата были в карманах, но он вытащил одну и жестом указал на его перевязанную руку. — Выглядит болезненно. — Ты не знаешь, как это выглядит, — Шото положил телефон на стойку, телефонный разговор по-прежнему продолжался. Он надеялся, что Мидория действительно спит. — Я видел у Тойи. Наступила тяжёлая пауза. Шото молчал, подыскивая, что ответить. Тойя всегда был щекотливой темой в этом доме. О нём не было принято говорить, как и том, что с ним случилось. Обычно это не приводило к хорошему разговору. По крайней мере, с Шото. Насколько он знал, его брат и сестра регулярно говорили с нежностью о пропавшем брате, но он, никогда не имевший их дружбы, ничего не слышал из этого. — Не может быть, чтобы мой ожог был таким же сильным, как у Тойи, — наконец ответил Шото после нескольких секунд молчания. — Почему ты не спишь? Нацуо придвинулся ближе к брату, протягивая свои руки к его раненой руке. — Могу я посмотреть на него, чтобы судить? — Шото кивнул, не сказав, что недавно наносил крем и что ожог уже наполовину зажил. — Я слышал твой разговор. — Я был таким громким? Шото начал паниковать внутри, хотя на его лице ничего не отобразилось. Нацуо принялся разматывать бинты на его руке. — Нет… Вообще-то я ждал, когда ты проснёшься. Нацуо втянул воздух, а его глаза расширились, когда ожог стал виден. Кожа была красной, покрытой волдырями и опухшей. Под мазью не было ни крови, ни гноя, но, учитывая степень тяжести, они, вероятно, когда-то были. Это был ожог второй степени, возможно, третьей — Нацуо не мог определить в темноте. — Ни хрена себе. Это… — Он уже частично исцелился. Отец, должно быть, попросил кого-то… — Нацуо прервал его, вскинув голову и встретившись взглядом с двухцветными глазами брата. — Плохо, Шото. Это плохо. Хуже, чем я думал. Нацуо не стал уточнять, вместо этого он решительно покачал головой и снова забинтовал его руку. Несколько мгновений стояла тишина, пока оба юношей смотрели на перевязку заживающего ожога. — Ты узнал об этом от Фуюми или как это произошло? — спросил Шото, как только повязки были наложены. Нацуо встал рядом с братом, прислонившись к стойке. — Оба, — только и сказал он, прежде чем полез в задний карман. Он достал пачку йен и протянул её Шото. Младший лишь недоумённо взглянул в ответ, переводя взгляд с купюр на лицо брата. Нацуо протянул её дальше, подняв брови в странной мольбе. — Возьми, Шото. — Что ты имеешь в виду под «возьми»? Мальчик вслепую схватил телефон, готовый закончить разговор со спящим Мидорией, если дело примет слишком личный характер. Даже если его друг спал и уже знал о степени дерьмовости его отца, он не хотел ничего менять. — Ты знаешь, что если останешься, то завтра он заставит тебя снова покорить его огонь. Ему будет плевать, как больно это будет с таким ожогом, как ублюдку, — Нацуо осторожно взял его за левую руку и вложил в неё деньги. Мальчик не пошевелил ни единым мускулом. — Возьми и уходи. Ты уже делал это раньше, Шото. — Почему ты пытаешься защитить меня? — он попытался вернуть деньги, но его брат упорно вкладывал их ему обратно, и Шото становилось больно двигать рукой. — Ты едва знаешь меня, Нии-сан. — Потому что ты мой брат… Нацуо был прерван Шото, который толкнул деньги ему в грудь, несмотря на сильную боль, поднявшуюся в руке от этого действия. — Потому что ты не смог спасти Тойю. Между ними снова воцарилось молчание, рот Нацуо открылся от шока. Шото знал, что тот всё ещё чувствует вину перед старшим братом, хотя не был ни в чём виноват. В этом был виноват только один человек. — Но я могу спасти тебя, Шото. Пожалуйста… — Что здесь происходит? — Рокочущий голос Старателя нарушил тишину, в которой шептались два брата Тодороки. Шото запаниковал, когда из его телефона раздалось тихое «что?». Он снова поднёс его к уху, услышав, как Мидория зашевелился. Должно быть, его отец нарушил хрупкий сон другого. — Спи. Всё хорошо. Я в порядке, — прогудел Шото в трубку, заработав два странных взгляда и положительное бормотание от своего друга. Когда Мидория ничего не сказал после этого, мальчик снова отодвинул свой телефон и попытался нажать кнопку завершения вызова. — Ты разговаривал по телефону? С кем? — спросил Нацуо, игнорируя отца. — С Мидорией Изуку, — ответил Шото, подыгрывая брату в игнорировании возвышающейся в комнате фигуры, и положил телефон обратно на стойку. — Он беспокоился обо мне, когда я не отвечал ему весь сегодняшний и почти весь вчерашний день. Подросток посмотрел на отца, поскольку это была его вина. На лице Старателя появилось искаженное выражение растерянности и гнева. — Разве… — Нацуо замялся, прежде чем в его глазах сверкнула вспышка узнавания. — Это не он сделал ту штуку во время спортивного фестиваля? — Да… — Шото собирался ответить что-то еще, но его оборвал разъяренный отец. — Я спросил, что здесь происходит. Голос Старателя сочился ядом, как карамельное яблоко, поражённое ненавистью и обожженное враждебностью. Челюсть Нацуо отвисла, плечи напряглись, а глаза немного расширились. Шото почувствовал ощутимый страх, охвативший его брата, когда тот впервые услышал этот ядовитый тон. Однако Шото слышал эту ненависть больше раз, чем следовало бы. — Не твоё дело. Очевидно, не удовлетворившись этим ответом, Старатель угрожающе шагнул вперёд. Огненная борода зажглась по его команде, пытаясь придать ему более грозный вид. И, видимо, благодаря храбрости Шото, жёсткость Нацуо ослабла. — Всё, что касается тебя, Шото, это моё дело. — Мы заключили пари. Я проиграл, поэтому пытаюсь расплатиться. — Нацуо попытался замести следы и боковым зрением наблюдал за братом, акцентируя внимание на слове «пытаюсь». До сих пор ему не удавалось дать мальчику денег на побег, и он знал, что теперь, когда отец проснулся, сбежать Шото будет практически невозможно. — Пари? — Старатель тяжело дышал, в притворном интересе покачивая головой. — На что? — Если бы я мог управлять пламенем, которое создано не мной, — придумал он ходу. И Нацуо, и отец, казалось, напряглись при этих словах. — Учитывая то, что произошло на тренировке, я победил. — Кстати об этом, — большой герой сделал еще один шаг вперед, все больше приближаясь к своим сыновьям. В этот момент он полностью игнорировал Нацуо. Шото вздрогнул, почувствовав непреднамеренный холод, который производил его брат своей причудой и избытком эмоций. С другой стороны, это могло быть прямым противостоянием тому, что Старатель добавил тепла в комнату. — Тебе нужно снова лечь спать. Завтра нам нужно работать, Шото. Старатель посмотрел на бинты на левой руке мальчика, но ничего не сказал по этому поводу. Однако подросток напрягся от его слов и от того, куда упал его взгляд. Подсознательно он положил левую руку на правую, адреналин забурлил в его теле от движений отца. — Ты причинишь ему боль, — попытался возразить Нацуо, но был встречен яростным взглядом и непоколебимой волей. — Ты должен быть благодарен, что не обладаешь силой, Нацуо, — их отец повернулся к старшему сыну, усмешка всё ещё сохранялась на его лице после разговора с Шото. — Ты не стоишь… — Кто сказал, что я намеренно использую свой огонь, если это только вредит мне? — Мальчик перебил своего отца, бросая ему вызов и отвлекая его внимание от Нацуо. Логически он понимал, что разгневанный герой не причинит старшему подростку никакого физического вреда, но это не мешало Шото чувствовать крайнюю обеспокоенность ситуацией. Он хотел вернуть гнев Старателя на себя, заставить его выплеснуть в его сторону оскорбления. Нацуо никогда не приходилось сталкиваться с подобными словесными оскорблениями. Игнорирование было достаточным поводом для беспокойства, и мальчик не хотел, чтобы к этому добавилось что-то ещё. Гнева заслуживал Шото, не Нацуо. Без всякого предупреждения Старатель схватил его за левую руку и потянул. Шото непроизвольно вскрикнул, боль пронзила его рану. Она прошла через всю руку, острая, колющая, жгучая, и охватила всё его сознание. Он снова застонал от болезненных ощущений, когда хватка отца сжалась вокруг ожога, притягивая его ближе. Лицо Шото исказилось, он стиснул зубы и сощурил глаза, не моргая. Он задыхался от боли, причинённой отцом поворотом запястья. Нацуо что-то кричал, но он не слышал его, разбирая лишь ослепляющую боль и лицо отца. На нём не было и намёка на раскаяние. — Да. И будешь, пока не овладеешь своим огнём. Ты не решаешь, когда прекратить сражение на поле боя или со мной, — прорычал Старатель на ухо Шото. Он был достаточно близко, чтобы его пламя вновь лизнуло лицо сына. — Возвращайся в постель. И вдруг «герой» отпрянул назад. Левая рука Шото теперь была свободна, и он прижал её к груди. Нацуо снова что-то кричал, и он смутно осознал, что Фуюми появилась на кухне. Он успел только заметить, как спина Старателя удалялась по коридору в направлении зала, его и Шото комнат. Боль томилась в его руке, дыхание Шото было слабым и дрожащим от того, как желудок грозился вывернуть его ужин. — Шото? — Мягкий голос, совершенно противоположный голосу его отца, гудел легко и прохладно, когда надежные руки легли на его плечи. — Насколько больно, Шото? — Сильно, — прошептал мальчик, подняв глаза, чтобы увидеть бирюзовые и серые выцветившие взгляды. — Я ещё не принимал никаких обезболивающих. — О, милый, — снова напевала его сестра, словно певчая птичка, но обеспокоенно, как мать. Наверное, она научилась этому, потому что заботилась и преподавала детям. Шото не часто доводилось это видеть. — Давай вернем тебя в постель. Обновим повязки, дадим лекарства. Нацуо… — Уже. Его брат делал то, чего он не знал. Мозг Шото всё ещё был зациклен на боли. Он не мог сосредоточиться ни на чём. Не было ни злодея, ни отца, с которым он мог бы сражаться и на котором мог зациклиться вместо агонии, разгоревшейся на его руке. — В моей комнате есть всё, что нужно… — пробормотал Шото, думая, что именно это Нацуо и искал. — Я сменил повязки не так давно. — У тебя сквозь них течёт кровь, Шото. Нацуо схватил телефон младшего брата и пачку денег с прилавка (когда он успел их положить туда?). Он кивнул, стиснув зубы. Фуюми начала разворачивать его в сторону комнаты, но это вызвало новую волну боли. Шото стиснул зубы сильнее, не обращая внимания на прозвучавшие извинения. Мальчик отрывисто кивнул и позволил отвести себя в спальню. Он сел в кресло письменного стола в тот момент, когда включили свет, и это позволило увидеть Шото, насколько сильное у него кровотечение. Большая часть бинтов пропиталась красным, что заставило задаться вопросом, почему ему не было больнее, чем уже было. Нацуо ушёл и вернулся с марлей, и пока он ходил, младший Тодороки успел принять две таблетки для облегчения страданий. Это был первый раз, когда его брат и сестра помогали ему с ранами. Но не в первый раз Нацуо помогал при ожогах. В конце концов, Фуюми оставила Нацуо заканчивать работу. Она ушла, поцеловав лоб Шото, а пропитанную кровью марлю взяла в руки, чтобы избавиться от нее. Она пробормотала надежду на будущее, в котором не будет так больно. Братья не слышали ее. — Я оставлю тебе йены, независимо от того, используешь ты их сегодня или нет, — спокойно объяснил Нацуо, когда мальчик опустился на кровать. Его рука пульсировала, но больше не причиняла ему боли. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, Шото. Никто из нас не хочет. — Он слишком силён, чтобы полностью противостоять ему, — признался подросток, заползая под одеяло. — Лучшее, на что я могу надеяться, это небольшая боль или окно. Но у меня нет ничего из этого. Нацуо огляделся в этой жалкой спальне, и его губы скривила легкая усмешка, когда он понял, что у него буквально не было ни одного окна. Как и шанса сбежать. По крайней мере, не сегодня. Брат выключил свет и ушел, не сказав больше ни слова. Чудесным образом, несмотря на события той ночи, Шото спал спокойно. Недолго, но мирно. Только через несколько часов он снова проснулся от боли. На этот раз он был не один в своей комнате. Нацуо сидел рядом с ним, а левая рука Шото была в его заботливых руках, которые снимали с неё бинты в третий раз. Нацуо не обратил внимания, что брат проснулся, повернув голову в его сторону, и продолжал заниматься обработкой ожога. Сняв повязку, мальчик наблюдал, как он обмакивает тряпку в воду, а затем протирает ею рану. Шото невольно напрягся, резко втянув воздух. — Будет ещё немного больно, — пробормотал Нацуо, продолжая очищать рану. Он удалял гной и излишки мази, которые не успели впитаться за ночь, и, возможно, немного крови. Судя по всему, ожог затянулся быстрее, чем накануне вечером, благодаря быстродействующему лекарству. — Я наложу обезболивающее. Тебе оно понадобится сегодня. Нацуо, старший брат-защитник, был практически бессилен против той боли, в которую был вынужден погрузиться Шото. — Спасибо, Нии-сан. Шото откинул голову назад и уставился в потолок. Он хмуро смотрел в пустоту, затаив дыхание, когда худшее из поврежденных нервных окончаний перестало болеть. Нацуо пробормотал что-то о том, что он не должен делать это снова, но мальчик не расслышал, что именно он сказал. Его брат поднял миску с белой мазью, что вызвало у него любопытство. — Я уже смешал твой крем от ожогов и обезболивающее, так что мне нужно только нанести одно средство на твою руку, — объяснил его брат, начиная делать это, что заставило Шото снова напрячься. После этого все было тихо. Братья не чувствовали необходимости говорить, возможно, потому, что у них не было общих тем. Они мало знали друг о друге, так как почти не общались. Однако Шото был благодарен Нацуо. Несмотря на то, что на нём не было никакой ответственности и младший брат мог справиться сам, Нацуо всё равно помогал. Возможно, это было остаточное чувство вины перед Тойей, но мальчик всё равно был благодарен. Как только Шото снова подлатали, а рука начала неметь, Нацуо встал. Младший Тодороки свесил ноги с кровати и посмотрел на брата в знак благодарности. На лице обычно веселого мальчика появилось мрачное выражение. Его белые волосы слегка падали на лицо, глаза горели ненавистью и беспокойством. — Отец ждёт на кухне. — «Ты никак не сможешь ускользнуть незамеченным». — Фуюми приготовила завтрак. Если хочешь, я могу попытаться отвлечь его чем-нибудь и… — Не надо, Нацуо, — Шото встал, расправив плечи. Он все еще был немного ниже своего сутулого брата. — Мы не должны злить его больше, чем это абсолютно необходимо. Кроме того, он не сделает со мной того, что случилось с… ним. — Шото вдруг обнаружил, что не может произнести имя своего старшего брата. — Я его последняя надежда на… шедевр. Который он не хочет слишком испортить. Шото казался невероятно спокойным для того, кто намекал на то, кем он был. — Именно поэтому я пытаюсь вытащить тебя отсюда. Он выходит из-под контроля, с тех пор как ты использовал свой огонь. Ты не какая-то игрушка, Шото. Ты ведь знаешь это? — Нацуо осторожно взял его за правую руку. Не только чужая рука была холодной для Шото, но и его собственная тоже. И тут младший понял, насколько холодно в комнате. Прежде чем мальчик успел что-то ответить, их обоих окликнули по имени, и они повернули головы к двери. Их дыхание танцевало в воздухе перед ними, более заметное, чем должно было быть. На какое-то тяжелое мгновение оба замерли, глядя на дверь, покрывшуюся инеем. Шото глубоко вдохнул и выдохнул, позволяя льду отступить, а тёплым усикам согреть комнату. Он старался не использовать для этого руку. — У нас обоих есть свои причины. Чувство вины, защиты, беспокойство, обязательства. Я могу справиться со своими. — Шото отмахнулся от руки Нацуо слишком теплыми пальцами, что заставило его ледяного брата отпрянуть. Он должен был защитить своих брата и сестру от того, что отец мог сделать с ними, если ему вдруг понадобится ещё один шедевр. Не было ничего, на что бы он не пошёл, если бы это избавило их жизни от постоянных упреков отца, постоянного груза тренировок, постоянной тени воли Старателя над ними. Шото был достаточно силён, чтобы выдержать это. Он мог защитить тех, кого должен был защищать. Если для этого придется пожертвовать своим телом, то так тому и быть. Шото загонит свои эмоции — страх, беспокойство, нежелание — глубоко внутрь. Его немеющая рука могла быть не единственным предметом для выживания.