ice rendered obsolete

«я устал решать,

как это горит во мне,

просто дай мне дышать»

— jeremy zucker

— Контролируй огонь, Шото! — кричал Старатель где-то позади своего сына. У Шото была почти гипервентиляция, он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме невыносимого жара вокруг и боли. Пламя впивалось в его кожу, проникало под нее, заползало в вены и сгорало в кровотоке. Тошнота подступала к горлу, но тошнить было уже нечем. Он не мог думать. Не мог отличить лево от права, верх от низа, где начинается и заканчивается огонь. — Цепляйся за своё отчаяние и используй его, чтобы отвести моё пламя от меня! Шото кашлянул от усталости, вскидывая руку и одновременно топая ногой в бесполезной попытке создать лёд. Адское пламя танцевало вокруг ужасным смерчем бесконечного огня, не оставляя места для выхода. Не оставляя места для воздуха и совершенно не оставляя шанса использовать лёд. Жар прилип к голой спине, рубашка давно сгорела. Зрение затуманилось слезами, тело протестовало при каждом движении. Лёд Шото растаял почти мгновенно, но его создание помогло охладить температуру тела. — Если ты не сможешь этого сделать, ты никогда не искупишь вину как неудачник передо мной и этой семьёй. — Узор огня сместился и приблизился к Шото. Мальчик вытер с лица слёзы усталости, вскипел, но не закричал от боли. Он ещё не использовал свой огонь. Он не хотел навредить себе больше, чем уже его обожжённая рука. — Ты всегда будешь неудачником. Ты никогда ничего не добьёшься, если не используешь мою кровь в тебе! Так было всегда. Шото толкали дальше за пределы его комфорта, плевали на его мысли и желания тела. Он падал от изнеможения, а огонь не замедлял своих атак. Его разум приходил в смятение, пытаясь найти хоть какую-то опору в тяжёлом дыхании. Чувства переставали функционировать до тех пор, пока мальчик не познавал ничего, кроме боли и страха. Так будет всегда, пока Шото не научится контролировать пламя своего отца и создавать никогда не тающий лёд. Это был бесконечный кошмар, от которого он никак не мог проснуться. Часы за часами. Сражаться и тренироваться. Никогда не отдыхать и не замедляться в наказание. Вынужденный голодать, вынужденный тошнить всем, что было в желудке, вынужденный падать в обморок от поражения. С каждым сражением его выносливость росла, что только удлиняло пытку. И даже солнце отвернулось от него — на улице стояла темнота. Повернув правую ногу, Шото создал ледник, ударивший в потолок, используя то самое отчаяние, которое отказался использовать с огнём. На мгновение он пробил янтарную клетку, создав грохот и позволив себе, наконец, дышать. Но как только этот момент наступил, он исчез, и мальчика снова окружило пламя, на этот раз придвинувшееся к нему ещё ближе. Отчаяние Шото достигло пика. — Это то, что ты сделал с Тойей? Собственный крик сопроводился воплем боли, когда его огненная причуда вспыхнула. Рука запротестовала, заблокировала мышцы и сковала движения. Его огонь смешался с огнём отца, и трудно было определить, где начинается адское пламя и где заканчивается пламя Шото. — Окружал его, пока не убил? Он видел лишь запах горящей крови. Шото закрыл глаза, внутренне создавая высокие скалы из непроницаемых ледников. Он выкрикнул боль вниз, в созданную им пропасть, пробуя её на вкус, как пробовал раскалённый гнев своего отца. — Ты собираешься убить и меня? Появилось ещё больше огня — злого, ненавистного, виновного огня, растущего и гниющего с его собственным. На его вершине Шото встретился с настоящей болью. Его левая рука вступила в барьер возмущения, пламя вгрызлось в ожог и разорвало кожу, но он не закричал. Он не издал ни звука, лишь сжал кулак и отбросил свой и адский огонь в небытие. Зрение стало неясным. Слыша боль и чувствуя запах скорого сна, мальчик опустил почерневшую руку с пустым лицом. Шото уставился на отца, а тот уставился на него в ответ. Красно-белая голова запрокинулась назад, а левый уголок губ приподнялся в ухмылке. — Одно очко в мою пользу. И затем голова потянула его вниз, и, словно мёртвый груз, Шото упал спиной на обугленный пол, не почувствовав никакой боли. Ничего не болело. Всё онемело, всегда немело, его клонило в сон, но мальчику никогда не хотелось спать. Его сознание колебалось, неустойчивое и готовое последовать за болью в самые глубокие ямы адского пламени. Холод проникал под кожу, целовал лицо и шептал над телом. А затем появилась жара. Невыносимая жара, которая пыталась растопить лёд, образовавшийся вокруг неподвижного тела Шото. Тяжёлый голос пробормотал — нет, усмехнулся — что-то. Он не смог разобрать, что именно. Горячие спирали обвились вокруг его лодыжек, вытягивая лед из сгоревшей комнаты. Шото услышал, как жало холода побежало прочь от несомненного тепла, и ощутил ледяной страх в крови. И тогда началось движение. Жар удалился из его присутствия, и его ледяная причуда, наконец, смогла произвести крошечные хлопья, которые так успокаивали его. Снег падал на повреждённую руку, таял, обжигал, жалил и дёргал. Шото хотелось застонать — может, он и застонал. Он не был уверен. Чьё-то присутствие нависло над ним, «какого хрена» мягким покалыванием пробежало по коже, прежде чем его тело подняли. Его спина выгнулась дугой в знак протеста, когда его руку задели, но в остальном он остался расслабленным на плече незнакомца. Стало больше голосов с привкусом мятного беспокойства. Больше шагов с запахом цветного барвинка. Кожа Шото услышала, как его уложили на мягкую поверхность после долгого времени ощущения холода. Его причуда, вероятно, решила, что она слишком тёплая, и мгновенно покрыла её нежным звуком морозного инея. Он смутно осознавал чей-то тонкий плач, состоящий лишь из неровного дыхания и редких едва слышных всхлипов, и ему стало любопытно, откуда же он доносился. — Его рука, его рука, — высокий голос, подобный свежевыпавшему снегу и на вкус по-прежнему напоминающий мяту, скользнул по его коже, — она выглядит как… — С ним всё будет в порядке, — перебил снег более низкий голос, похожий на формирующуюся сосульку. Мята перемешалась и превратилась в мокко тревожной ненависти. — Он должен быть в порядке. Два образования холода — одно из замёрзших капель, другое из сверкающего снега — ушли и создали отсутствие ощущений. Шото застрял в пустоте ошеломляющего холода, жжения нервных окончаний и приливов и отливов сознания, лишённого мыслей. Он не мог отличить время от времени, не мог понять, бодрствует он или спит. Он чувствовал лишь вкус крови и запах ненависти, слышал тишину, видел тьму и ощущал холод.

///

— Клянусь грёбаным Богом, Энджи, — в комнату ворвался новый голос, подобный листьям, бегущим от весеннего дня. Это сопроводилось таянием его ледяной пещеры с адским отвращением. Шото вцепился в ускользающее сознание, слушая, как новый голос пронзило мягкое зелёное раздражение. — Я сказал, что после Тойи я вылечу ещё один такой ожог, а теперь посмотри — я лечу второй. Я, блять, больше не сделаю этого, не с этим ребёнком, после… — Этот будет последним. Это была чистая ошибка. — От ворчания непреклонно красного по позвоночнику Шото пробежала дрожь. Он хотел уйти, но собственное тело запрещало ему двигаться. Мальчик тяжело вздохнул. — Ты не можешь продолжать делать это дерьмо. Это насилие, Энджи. Хуже, чем грёбаное насилие. Ты мог убить своего сына таким образом. Не так, как произошло раньше. Из-за тебя он чуть не потерял руку второй раз за эти два дня. Честно говоря, я не должен так скоро снова лечить ту же грёбаную руку. Думали ли эти два цвета, два голоса, которые, вероятно, принадлежали людям, что Шото был без сознания? Он не знал. Возникло движение. Где, к чему — он не знал, лишь ощущал это сверхчувствительной кожей на левой руке. Несмотря на то, что, казалось, говорил целитель, он не понимал эту повышенную чувствительность в собственной руке. Но опять же, он почти ничего не понимал. — Я больше не буду исцелять ничего подобного. Я уже отказывался это делать, а ты, блять, снова его мучаешь. Моё исцеление — уже достаточная пытка. Ты и сам знаешь почему. И всё равно причиняешь ему такую боль. Тебе плевать на собственных детей, Энджи. — Вылечи его, — рычащий тон полностью проигнорировал уханье своего собеседника и продолжил разговор в грубом раздражении, — и на этом ты закончишь. Я больше ни о чём не попрошу. Жар ушёл из комнаты, и температура снова понизилась. Хотя он и не заметил первоначального напряжения, Шото расслабился. Весеннее раздражение опустилось на колени рядом с ним, тяжело вздыхая в неизвестном чувстве. Созданный воздух прошёлся по слишком чувствительной руке, и Шото пошевелился. Он не знал, зачем. — Шото-кун, — голос весеннего дня манил его ещё дальше из полубессознательного состояния. Резкость, приобретённая в разговоре с отцом, исчезла из его звучания, и в тоне появилась какая-то мягкость, снова напомнившая ему об опадающих листьях. Боль вновь проникла в сознание. — У тебя сильный ожог на левом предплечье. Есть ещё один выше по руке, но он не такой сильный. Ты меня понял, Шото-кун? — …Да — выдавил из себя мальчик, пытаясь открыть глаза. Одна его половина разума стояла на пороге агонии, другая яростно пыталась остаться в стороне. Это была битва между двумя частями его самого. Но опять же, Шото привык бороться с самим собой, с целой половиной своего тела. — Моя причуда исцелит тебя, но ты заново переживёшь боль от травмы. Ты понимаешь, Шото-кун? Наступило тягостное молчание. Он понял слова целителя, но не мог заставить себя подтвердить это. Всё его существо дрожало вместе с тяжелым дыханием. — Шото-кун, ты понимаешь меня? — Да, — пробормотал он сквозь зубы, отказавшись от попыток открыть глаза. Вместо этого он плотно закрыл их. По крайней мере, целитель предупредил Шото. Отец толкнул бы его в этот процесс без всяких слов. Тем не менее ничто не могло подготовить его к последующей агонии. Безудержный крик вырвался из груди Шото, когда пальцы проникли в его рану в поисках здоровой ткани для исцеления. Его тело выгнулось дугой на кровати, извиваясь и сотрясаясь от мучительной боли, охватившей его левый бок. Он закричал об освобождении прежде, чем успел всё осмыслить. Его голова откинулась назад, рот постоянно открывался, а с обмороженных губ срывались рыдания. Шото чувствовал только муки, страдания в самых глубинах своей души. Слёзы лились из его закрытых глаз. Всё его сознание было поглощено красным, боролось за то, чтобы избавиться от переживаемой им мучительной боли. Страдания только усиливались. Шото стал активно бороться с мучениями, пытаясь отдёрнуть руку от целителя. Но его крепко держали за запястье, большую часть тела сковали льдом. Не его собственным льдом. Он покрыл всю его правую сторону, медленно переходя на левую, удерживая его неподвижным. Это закрепило Шото в изогнутом положении, не позволяя расслабиться, пока боль быстро распространялась по коже. Мальчик глотал воздух между рыданиями, умолял, шептал «пожалуйста, остановитесь, простите, пожалуйста, остановитесь, простите». Слёзы падали всё сильнее. Пальцы целителя сдвинулись, и еще один истошный крик сорвался с губ. За все годы обучения Шото никогда не испытывал таких мучительных ощущений. Это было бесконечно. Это было даже продолжительнее безостановочного дня тренировок в наказание. Жгло так, как никогда раньше. Его кожа горела, а огонь леденил кровь. Шото жаждал смерти, чтобы освободиться от боли. — Мне очень жаль, — пробормотал весенний голос. Мальчик едва уловил его в своём спутанном разуме. Другой голос согласился, голос, который сиял, как осколки прозрачных сосулек. Шото хотелось протянуть руку, притянуть один из них поближе и решить, физические они или нет. Хотелось почувствовать тепло, холод, что-то физическое. Что угодно. Он хотел почувстовать что-то ещё, кроме боли. — Мне действительно жаль. Ещё раз. Боль была повсюду. Шото был настолько истощён, что перестал реагировать на нее. Он хотел заснуть и никогда не просыпаться. Сражаться уже не было сил. Он больше не хотел этого, не хотел иметь ничего общего ни с болью, ни с чувствами. Лёд растаял, спина расслабилась, но слезы продолжали течь. Рыдания утратили свою силу, но дыхание Шото едва выровнялось. Тошнота распространилась от его нутра к горлу, пережитое слишком сильно давило на тело. Он тяжело дышал, и покрытые инеем пальцы повернули его голову набок. Его потянули, чтобы он мог нормально лечь, усталость снова проникла в кости Шото. Агония отступала, но боль все еще отдавалась в коже. Мальчик плакал всё реже, пока не перестал. Исцеление, наконец, завершилось после того, что казалось вечностью. Из глаз вытекло несколько непрошенных слезинок, тихие, похожие на стоны рыдания вибрировали в глубине горла. Шото задавали вопросы, но он не слышал их. Они проникали в уши и вылетали из его глаз и рта. Разум и тело не реагировали, продолжая мёртвым грузом выдыхать извинения. В конце концов, сильная боль могла означать только то, что он сделал что-то не так, верно? В конце концов, отец обжигал его только тогда, когда он заслуживал страданий, верно? В конце концов, Шото был всего лишь неудачником, верно? Поэтому он должен был извиниться. Его руку обмотали бинтами. Что-то, излучающее тепло, поставили рядом с ним, и оно растопило снег, который его причуда всё ещё пыталась создать. Тёплую ткань положили на лоб под его беспорядочные волосы после того, как ещё более тёплой тканью обтёрли тело, когда Шото хотел только спать. Он вновь что-то пробормотал о боли и борьбе, но успокаивающее тепло было приятным. Оно было мягче, чем огонь. Как раз в тот момент, когда его сознание было совсем слабым и когда Шото думал, что точно исчезнет, пара рук неуверено обхватила его. Голова легла на плечо, одна рука — под шею, другая — на грудь. Человек обладал средней температурой, но это было желанное тепло посреди холода, в котором он находился. Это было необходимое подтверждение того, что происходящее было реальным, даже если Шото ничего из этого не видел. Как только появились руки, они тут же исчезли, всё время избегая его левого бока.

///

— Шо-чан, — голос Нацуо звучал так, словно он уже не в первый раз пытался привлечь внимание Шото. Ладонь легла на его правое плечо в небольшом, утешительном пожатии. Вместе с этим пришла непроизвольная боль, прокатившаяся по левой руке. — Ты должен проснуться. Первым было онемение. Почему его должно волновать, что ему нужно было проснуться? Сознательный мир таил в себе только еще больше боли, еще больше страданий, еще больше тренировок, похожих на пытки. Пробуждение означало, что Шото должен был встретиться с отцом. Это означало, что ему пришлось бы пройти через боль от травмы и боль от того, что он мог навредить себе ещё больше. Не было ничего хорошего в том, чтобы проснуться в этот момент. Никто не будет скучать по нему и не моргнёт дважды при его исчезновении, так почему же стоило начинать новый день? Старатель наверняка будет в ярости, что его шедевр раз и навсегда провалился, но разве это будет так уж ужасно? Мужчина будет поставлен на место, наконец-то осознав, что рождение и воспитание следующего героя номер один было против судьбы. Конечно, смерть ещё одного брата могла ранить его брата и сестру, но они были не настолько близки. Единственная проблема с вариантом онемения заключалась в двух обстоятельствах — Мидории Изуку и Бакуго Кацуки. Эти двое не приняли бы его онемение, узнав о нём. Мидория бы постоянно предлагал ему свою поддержку, тихо бы спрашивал, не может ли он утешить Шото. Бакуго, как бы он ни пытался отрицать этого, яростно беспокоился за всех в их классе. В основном за его Бакусквад и тех немногих, кто помог ему спастись. Этот взрывной мальчик пробил бы все личные щиты Шото и выбил из него онемение. Вторым был страх. Если ему нужно было проснуться, то следующим логическим шагом было то, что отец хотел, чтобы он тренировался. Сама мысль о сражении в том состоянии, в котором Шото находился, заставила панику расцвести и укорениться в груди. Боль, пробегающая по его коже, может, и не шла ни в какое сравнение с теми страданиями, которые терзали его до потери сознания, но она была огромной. Тодороки были мастерами откладывать боль подальше. И то, что Шото не мог этого сделать, было более чем тревожно. Боль завладела его мыслями настолько, что постоянно присутствовала в них. И если он должен был сражаться так, то… нет. Шото не мог так тренироваться, поэтому ему пришлось бы нарушить приказ. И это означало, что отец придёт в ещё большее недовольство, чем уже был. Если он выберет страх, то за этим непременно последует слабость. А потом ещё больше боли. — Я… — пробормотал Шото, поднимая правую руку к голове. Он выбрал оба варианта. Ему было страшно, потому что это всё, на что он был способен, а онемение взяло вверх над всем остальным. Он приложил холодные пальцы к левому глазу, позволяя им задержаться на мгновение, прежде чем отдёрнуть их. — Я не могу. Я не могу, Нии-сан. Голос Шото был тихим, твёрдым и непоколебимым. Его конечности отяжелели от усталости, от боли, от онемения, бегущего, словно свинец, чтобы убить его сердце. — Он ушёл. Сегодня утро понедельника. Он ушёл, Шото. Тебе не нужно ничего делать сегодня, — слова Нацуо были сияющим светом в яме отчаяния. Шото тяжело вздохнул и медленно кивнул. Он использовал свою неповреждённую руку, чтобы принять сидячее положение. Увидев его усилия, Нацуо сдвинулся, чтобы помочь брату прислониться к стене. — У меня есть немного завтрака и обезболивающее. Я бы дал тебе поспать подольше, но решил, что тебе нужно поесть. — Который час… — начал Шото, но остановился и уставился на простыни. Мидория. Он не разговаривал с ним с тех пор, как их телефонный разговор внезапно прервался в субботу ночью. Если подросток вспомнил, почему их связь оборвалась, он наверняка забеспокоился. А когда Мидория волновался, он бормотал, бредил и строил теории. Это было бы нехорошо. Другие люди начнут беспокоиться о Шото, и всё выйдет из-под контроля. — Где мой телефон? — Ох, — Нацуо сделал виноватое лицо, и беспокойство мальчика усилилось. Мидории не позволялось волноваться о нём, а он, вероятно, волновался, поэтому Шото нужен был его телефон. — Ну… — Где мой телефон, Нацуо-нии? М… Мои друзья могут волноваться. — Он снова пошевелился, из-за чего шипение вторглось в его стоический голос. Боль в руке усиливалась с каждым мгновением, пока он приходил в себя. Лицо Шото осталось спокойным, несмотря на запинку в собственных словах. — Он… По правде я не знаю. Я взял его с кухни в субботу, но не знаю, куда положил, — Нацуо взял миску с маленького подноса, стоявшего у его ног. Он выглядел так, словно хотел прекратить разговор. — Сейчас 10:55, если тебе интересно. Но тебе нужно поесть. Мир Шото завертелся. Было ли это каким-то извращенным знаком того, что он должен снова изолировать себя? Неужели все эти выходные говорили ему, что было бесполезно поддерживать дружеские отношения, которые он так тщательно создавал? Лицо Нацуо стало противоречивым, когда он посмотрел на чашу в своих руках, как будто он боролся с каким-то внутренним разговором. Шото догадывался, о чём могла идти речь. Он протянул правую руку. — Я могу поставить её на колени и поесть, Нии-сан. Его брат кивнул, и это означало, что у него были верные догадки. Когда Нацуо вытянул руку, его глаза все еще хранили глубоко запрятанное чувство вины и не хотели встречаться со взглядом Шото. Это поползло по его коже так же быстро, как и боль, заглушая все остальные ощущения. Что такого сделал младший Тодороки, что не заслужил обычный зрительный контакт? Неужели его вчерашняя неудача была настолько серьезной, что даже Нацуо — тот, кто возмущался тренировками, которым подвергался Шото, — разочаровался в нем? Теплая миска с раменом опустилась ему на колени. Было приятно, но в то же время это сбивало с толку. Даже если Нацуо не знал о нем многого, но он ведь знал, что Шото предпочитает холодную пищу, верно? Палочки оказались в его замёрзших пальцах, и почти сразу же бамбук покрылся инеем. Это еще больше усилило замешательство ледяного мальчика; с его правой рукой всё было в порядке. Он хорошо обращался с палочками для еды. Было ли это из-за мороза, о котором беспокоился Нацуо? — Тёплый рамен? Шото решил сосредоточиться на этой части путаницы. Его брови поползли вверх, когда брат отодвинулся от края кровати и поставил обогреватель на своё прошлое место, позволяя теплому воздуху окутать его брата. — Ты можешь использовать свой лёд чаще, чем огонь, но ты всё равно восприимчив к холоду. — О. Шото не думал, что Нацуо это заметил. Возможно, его брат знал о нём больше, чем он предполагал. Это вызвало у него чувство вины глубоко в животе. — Поскольку сейчас твоя причуда всё замораживает, а левая сторона не работает и не может уравновесить это, целитель сказал, что нам нужно окружить тебя теплом, чтобы противостоять этому. Шото уставился на рамен на своих коленях, затем поднял глаза на обогреватель и брошенную на полу тряпку, которая, вероятно, когда-то была на его лице. Он кивнул. Это не Нацуо догадался. Это был безликий, безымянный целитель, который одновременно помог и навредил ему вчера. — Спасибо, Нии-сан. Нацуо кивнул, мрачное выражение всё ещё присутствовало на его лице. Когда его брат уже собирался уходить, Шото рискнул. — Нацуо? Голова брата резко повернулась, чтобы посмотреть на Шото. Взгляд превратился в озабоченный и любопытный, когда их глаза встретились. Это заставило раненого мальчика почувствовать себя немного лучше, даже если это ничего не значило. Глаза Нацуо наполнились беспокойством, виной и ещё одним чувством, которое, скорее всего, было жалостью. Шото не смог точно определить. — Ты был там, не так ли? Когда… происходило исцеление. Последовало долгое молчание. — Да. — Подтверждение прозвучало как вдох во время шторма. — Целитель заставил меня… — Нацуо повернулся к двери, положив одну руку на дверной косяк. Вся его спина была напряжена, пальцы сжаты. Он совсем не походил на того обычного беззаботного брата, которого он привык видеть смеющимся вместе с Фуюми. — Крепко держать тебя. Своим льдом. Ты боролся с ним, маленький засранец. — Твой лед похож на мой, — пробормотал Шото себе под нос, начиная вертеть палочками в своём рамене. Он не успел увидеть, каким было последнее выражение лица у Нацуо, прежде чем звук закрывающейся двери разнесся по комнате. Вот так просто Шото остался один на один со своими мыслями. В этом никогда не было ничего хорошего. Мысли роились в его голове, как статические помехи, металлическая неразбериха стягивалась вместе и разделялась болью. Трудно было ухватиться за какую-то одну из них, когда его разум создавал эту суматоху черной радиопереговорной. Они разбегались в стороны, подобно крысам, убегающим от набрасывающейся на них кошки, когда Шото пытался ухватиться за них. Это оставляло его растерянным и опустошённым, с каким-то оцепенением, которое не совсем было оцепенением. Мысли были далекими. Они были холодом, кусающим разум. Они были жаром, поглощающим мысли. Они были шаром, который бросили в море других одинаковых и который больше никогда не увидят. Тишина вокруг тоже не приносила пользы. Гул обогревателя и исходящие из его собственного рта хлюпанья рамена не оставляли ему ничего, за что бы он мог ухватиться. Обычно, когда его мысли становились такими беспорядочными, Шото слушал музыку. Знакомые мелодии служили якорем, удерживающим его в реальности, и вместо путаницы в голове он мог сосредоточиться на этом. Или мальчик сидел в гостиной общежития, позволяя жизни своих одноклассников омывать и возвращать его в реальность. Но здесь ничего из этого не было. Здесь, в его маленькой спальне, отгороженной от остального мира, царила тишина. Шото плыл, а его разум парил в атмосфере, обдумывая худшие последствия. Если история повторится, Шото вскоре будет убит. Этот первый ожог — лишь начало короткого путешествия, в котором ожоги охватят всё его существо, погрузят в агонию, от которой он не сможет убежать. Как только отец обнаружил, что если он достаточно ткнёт и толкнёт Тойю, и тот научится контролировать другие языки пламени, на старшего брата обрушился ад. Тренировки, независимо от их продолжительности, приводили к страшным, ужасным ожогам. В конце концов, огонь проник слишком далеко и слишком глубоко — Тойя не пережил ту последнюю тренировку. Шото тоже не переживёт. Даже потом люди смирятся его смертью. Его семья не будет сильно переживать по этому поводу, учитывая, что они не были близки. Мать, вероятно, больше всех, так как они только начали восстанавливать свои отношения. Нацуо может снова винить себя, но рядом с ним будет Фуюми. Эти двое были близки, насколько мог судить Шото. Они не будут скучать по нему. Единственная проблема, которую мальчик видел в своей смерти, — его одноклассники. Сначала он не играл в друзей из-за этой самой проблемы, а также из-за потребности добиться успеха. Они были противниками, но теперь? Теперь Мидория — его первый и лучший друг, позволяющий Шото довериться ему и быть рядом в поддержку. Бакуго часто кричал на него, когда замечал, что мальчик избегал ужина, сердито вытаскивая его из замороженной комнаты при необходимости. Иида следил за тем, чтобы он не переутомлялся; Шото совершенно уверен, что непреднамеренно стал для него мотиватором после боя с Пятном. Бессонными ночами он и Урарака молча наблюдали за звездами, просто наслаждаясь присутствием друг друга и не задавая вопросов. Момо всегда готовила ему чай, когда у неё была чашка, и мягко улыбалась при сравнении ответов домашнего задания. Киришима с удовольствием пытался сломать его лёд с помощью своей причуды и не раз говорил, что Шото — хороший партнёр по тренировкам. Никто из одноклассников не замечал, когда Шото намеренно делал комнату холоднее или теплее в зависимости от того, какие жалобы были у людей в тот день. Возможно, только Цую догадывалась об этом. Они могут быть опечалены его кончиной. Но, опять же, они быстро справятся с этим. Бакуго и Киришима были друг у друга, чтобы яростно заботиться и спрарринговать. Урарака и Иида уже были товарищами по учёбе, и Иида, вероятно, будет заинтересован в академическом наблюдении за звёздами. Солнечный шарик по имени Мидория, который заводил дружбу со всеми, кого встречал, поддержит весь класс, к тому же у него и Момо был одинаковый вкус в чае. У каждого была система поддержки, включая тех, о ком Шото не думал в тот момент. Они, вероятно, не заметили бы его отсутствие персонального обогревателя для всех. Шото — единственный, кто всё ещё держал всех на расстоянии вытянутой руки, несмотря на то, что стал ближе к ним, чем раньше. Он изо всех сил старался не привязываться, как из-за страха, так и из-за отсутствия способности заводить друзей. Ему было интересно, как они будут скорбеть, и будут ли вообще. Перестанет ли Мидория есть, будет ли вести себя тихо и всегда делать что-то, чтобы отвлечься от мыслей о Тодороки? Будет ли Бакуго тренироваться усерднее, просто чтобы быть достаточно сильным, чтобы сбросить Старателя со здания? Будут ли с Ураракой парить рядом вещи, потому что она будет чувствовать пустоту без Тодороки, который смотрел с ней на ночные звёзды? Не сможет ли больше Момо пить чай, который они обычно разделяли? Будет ли Киришима сопротивляться спаррингу с кем-то другим, говоря, что единственным его спарринг-партнёром был Тодороки? Почувствует ли класс ощутимую пустоту на месте Тодороки? В общежитии? В перепадах температуры? Произойдёт ли замена Тодороки, несмотря на отрицание, распространяющееся по классу? Почувствует ли Айзава-сэнсэй себя ответственным за смерть своего ученика? Виноватым, что отправил Тодороки домой к жестокому отцу, который в конечном итоге убил его? Отреагируют ли он по-другому, если Старатель убьёт его или если Шото сам покончит с собой? Они, вероятно, сильно разозлятся на себя, что не заметили «сигналов». Мидория может корить себя, что ничего не сделал с жестоким обращением в семье Тодороки, хотя и не знал, насколько все плохо. Бакуго может стать еще более замкнутым, чем уже был. Урарака может винить себя, что не сблизилась с ним, не узнала причину его бессонных ночей. Момо может ругать себя, что ее чая не хватило на внутренние конфликты Тодороки. Киришима может подумать, что он был слишком жесток в спарринге. Они могут чувствовать себя виноватыми, что не заметили его усилий, направленных создать им комфорт. Они не знали бы и половины того, о чем он думал. О том, о чем он всегда думал. Страх, который Шото ощутил при первом пробуждении, давно угас, понял он сейчас. Теперь он был оцепеневшим, пустота в груди болела и тянула глухой печалью. Он покончил со своим раменом, бульоном и всем остальным, чего не заметил. Из размышлений его выбила боль в левой руке. Он попытался сдвинуться, чтобы взять лекарства и бутылку с водой на полу. Дыхание Шото стало неровным, пока он избавлялся от боли. Он усмехнулся про себя, трясущаяся рука зависла над ожогом, не зная, что делать. Он ничего не понимал. Боль не должна была быть такой сильной после помощи кого-то, кто обладал причудой исцеления. Теперь на его теле было два шрама от ожогов. Один от матери, другой от отца. Когда худшее осталось позади, он осторожно сел на край кровати. Здесь было теплее, так как он находился ближе к обогревателю. Его холодная кожа приятно согрелась лёгким теплом. С тусклыми глазами Шото поставил миску обратно на маленький поднос и с небольшим трудом взял стакан и лекарство. Теперь он знал, как трудно работать одной рукой. После приёма лекарств Шото, не зная, что делать, лёг в кровать и попытался заснуть.

///

Он изо всех всех сил старался остаться в стране, населённой исключительно снами, но в итоге ему пришлось встать, чтобы сходить в туалет. В конце концов, он был человеком. Шото с трудом выбрался из постели, вышел из своей комнаты и осторожно, насколько он мог, направился в ванную. Пустота внутри него всё расширялась, когда он шёл по направлению тренировочного зала. Его личная ванная комната была местом, где прошли почти все его детские воспоминания, и, когда мальчик вошёл в неё, ему стало жаль, что он не знал, где находились другие ванные комнаты. Этот дом был огромным, но он знал дорогу только по одному коридору. Одной рукой Шото делал своё дело так эффективно, как только мог. Затем он помыл эту единственную руку так хорошо, насколько мог, что, честно говоря, вышло не очень здорово. Его причуда превратила воду в кашу, но, к счастью, не заморозила полностью. Шото глубоко вдохнул и сосредоточился на тепле, а не холоде, подставив ладонь под кран. На этот раз всё получилось. На самом деле было забавно, как он мог создавать удивительно мощные и разрушительные вещи с помощью своего квирка, а затем случайно превращать воду из-под крана в грязь. Для детей его возраста это было нормально — хорошо разбираться в своей причуде, но всё равно время от времени ошибаться. Если бы отец увидел ошибку с его причудой, Шото бы снова получил пощёчину. Когда он вышел из ванной, его правая нога поцеловала пол льдом. Левая растопила замёрзшие следы. — Где он? Всё тело Шото сжалось, страх затопил внутренности. Это, должно быть, был его отец. Никто другой в этом доме не задавал этого вопроса. Тело подростка начало мелко дрожать, рот приоткрылся, но в остальном он остался неподвижным от охватившего его ужаса. Шото не мог. Не мог снова сражаться с ним, не сейчас, не сегодня. Шото не мог. Боль внутри его вен была слишком ужасной, слишком сильной, чтобы он мог бороться с ней или против неё. Шото не мог. Противостоять отцу было невозможно, но и тренироваться с ним — тоже. Шото не мог. В голове закружили мысли о возможном побеге, он пытался найти окно, которого, как он клялся, у него не было. Шото не мог. Он не мог контролировать лёд, растущий вокруг него. Не мог контролировать жар, истончающий его повязки. — Шото? Куда ты ушёл? — Голос раздался снова, позволяя дрожащему подростку услышать, кто произнес эти слова. Огонь смягчился и опустился на землю, чтобы растопить лёд. Тело Шото расслабилось, напряженные плечи опустились обратно. Это была Фуюми, не отец. Он был в порядке. С ним все было в порядке. Ему не нужно было сражаться. — О, вот ты где… Его сестра завернула за угол с чем-то в руках, а затем остановилась как вкопанная. Именно в этот момент боль вернулась на передний план его сознания. Шото застонал, но сдержал это в основном в горле, глядя вниз на свои теперь испорченные бинты. Когда Фуюми подошла ближе с явным беспокойством, его правая рука опустилась на левый локоть. Это длилось всего мгновение, но это было всё, что нужно Шото. Он заморозил собственную руку, позволяя льду охладить ожог. Это помогло справиться с болью, заглушив крики нервных окончаний. — Ты в порядке? — прошептала Фуюми тем снежным голосом певчей птицы, который заставил Шото закрыть рот. Он кивнул, не доверяя собственному голосу. Она одарила его той же грустной улыбкой, что и Нацуо перед его первым уходом. Фуюми подняла тарелку в руках, на ней лежал бутерброд и слишком много гарнира. — Я приготовила тебе обед. Кстати, уже 15:30. Ты поспал какое-то время. Шото снова кивнул, приподняв правый уголок губ в лёгкой улыбке. Фуюми засияла от этого и направилась обратно в его комнату. Она никак не прокомментировала его замороженную руку, оставив ему только обед и воду, которую мальчик не заметил. Это смутило его, как и то, откуда она вообще взялась. Нацуо снова вошёл, поменял у него повязки, заменил бутылку с водой и бинты и забрал тарелку. Они не проронили ни слова.

///

Прошло ещё больше времени, большую часть которого Шото проводил, уставившись в стену. Ему было запрещено двигаться, и мальчик по сути был прикован к постели. Нацуо искал его телефон, но у него также были дела по учёбе, так что это было не особо важно. Поэтому у Шото не было ничего, чем бы он мог отвлечься, чтобы справиться с помехами в голове. Фуюми дала ему книгу, но он уже успел подпалить страницы и наполовину заморозить её. Так что он проводил время, уставившись в стену, а иногда и в потолок, с настолько пустым умом, насколько это было возможно. Он все еще слишком много думал о своей смерти. Шото становился беспокойным. Ещё больше еды приносили и уносили. Ещё несколько раз он ковылял до ванной. Солнце садилось, окрашивая небо каскадом теплых цветов, которые были слишком насыщенными для того, что чувствовал Шото. Бутылки с водой постоянно обновлялись. Он принял еще обезболивающего, но оно не принесло пользы. Шото ещё немного попялился на стену. Его причуда больше не выходила из-под контроля, не замораживала и не сжигала без его разрешения. Шото хотелось заняться чем-то активным или тем, что стимулировало бы его разум. И то, и другое было бы здорово; и то, и другое было бы благословением. И в то же время он не мог заставить себя пошевелиться, например, чтобы выключить теперь бесполезный обогреватель. Он не думал ни о чём другом, кроме того, что же случится, если он просто… остановится. Ещё один шквал вопросов пронёсся в его переполненном помехами мозгу. Уловят ли автоматически люди его исчезновение в собственном сознании? Прекратится ли, наконец, боль? Придется ли ему уничтожить нити мотивации, всё ещё проходящие через него, чтобы стать героем? А станет ли он когда-нибудь героем вот так? То есть, сможет ли он стать героем на его нынешнем пути? Сможет ли после занятий по временному лицензированию полностью догнать своих одноклассников? Сможет ли стать героем? Сможет ли работать с другими героями достаточно хорошо, чтобы спасать людей? Если он действительно станет героем, будет ли он похож на своего отца? Был ли он уже похож на него? Тот мальчик на экзамене с причудой ветра и эксцентричным характером думал именно так. Был ли гнев Шото настолько свирепым? Был ли он всё ещё так полон им до того, как начал подпускать людей? На кого был направлен этот гнев — на него самого или других? Хотел ли Шото, чтобы он (гнев) горел? Существовал ли способ контролировать процесс горения? А нужно ли было вообще его (гнев) сжигать? Если бы он (гнев) причинил кому-то боль, если уже причинил, сожгло ли бы это и Шото? Если да, то физически или умственно? Что мешало всем решить, что Шото слишком зол, как и его отец, и оставить его на произвол судьбы? Что мешало всем решить, что у него слишком много работы, и уйти? Что мешало им увидеть, каким жалким и слабым он был? Что мешало им сорваться и также причинить ему боль? Несколько образов вспыхнули в его сознании. Свистящий чайник, поднимающийся над его головой. Огненная пощёчина, обжигающая его холодную щёку. Покрытая льдом рука, упирающая ему в плечо. Вихрь голубого огня, толкающий его в спину. Обледенелая деревянная ложка, шлепающая его по его перебинтованным запястьям. Шото прижал руку к лицу, крепко зажмурив глаза в попытке прогнать воспоминания. Единственный, кто был в здравом уме и намеренно пытался причинить ему боль, был отец. Шото должен был верить в это. Это было единственное, что помогало ему оставаться в здравом уме. (Он не верил.) Он заслуживал каждого назначенного наказания. Будь то от отца, брата, сестры или даже от Айзавы-сэнсея — он заслуживал всё, что на него обрушалось. Всегда. Если бы он не облажался так чертовски сильно, то, возможно, огромного шрама на предплечье бы не было. Нет, Шото покачал головой и уткнулся в подушку. Нет, он старался изо всех сил на экзамене. (Его старания были недостаточно хороши.) Он не заслуживал той мучительной боли, которую ему причинили. (Заслуживал.) Старатель был подонком. (Как и Шото.) Его семья любила его и заботилась о нём. (Нет.) Они не хотели, чтобы он подвергался такой боли. (Хотели.) У Шото были друзья, которые также заботились о нём. (На самом деле им было наплевать на него.) У него была добровольная система поддержки, к которой он мог обратиться в любой момент. (Шото был не более чем обузой и неудачником.) Шото прижал руку к груди, внезапно возненавидев пустоту под своими разрывами. Она была слишком всепоглащающей, распространялась и только усиливала боль. Мальчик больше не хотел тратить время на размышления о себе и своих отношениях. Со своими вопросами он так ни к чему и не пришёл. Он никогда не получал ответы на эти вопросы, потому что не мог ответить на них сам. И не мог задать их вслух. Это было бесполезно. Шото был бесполезным. Он был хорош лишь своей причудой. Шото не заслуживал дружбы, которую ему предлагали, и всё же не отталкивал её. Он наслаждался ею, жаждал ласки и внимания, не заканчивающихся синяками и ожогами. Когда одноклассники говорили, каким потрясающим, или сильным, или милым, или забавным, или добрым он был, Шото не возражал. А должен был. Он должен был не соглашаться. Они не знали, о чём говорили. А Шото знал, что не был никем из этого, за исключением силы. Шото был сильным, и это было всё, на что он годился. Он был рождён, чтобы быть сильным, обучен, чтобы быть сильным, воспитан, чтобы быть сильным. Всё, что не имело прямого отношения к силе Шото, не имело значения. Именно так его воспитывали. Единственная причина, по которой он остался в живых, — это сила, но если он пойдет по тому же пути, что и его брат, то даже её будет недостаточно, чтобы сохранить ему жизнь надолго. Шото был настолько поглощён своими мыслями, что не услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Не слышал, как тяжелые шаги эхом прокатились по коридору, как прошли мимо его двери и ушли вдаль. Однако несколько часов спустя он услышал тихий стук в свою дверь. Он никак не отреагировал на звук и остался неподвижным, привалившись правым боком лицом к стене, когда дверь мягко открылась. Вероятно, это была сестра, поскольку Старатель никогда не поступал так. Он оказался наполовину прав, когда рядом с ним на кровать сел мягкий груз. Шото почувствовал, как к нему потянулась рука, но её вскоре отдёрнули. — Ты не спишь? — Заговорил первым голос, показывая, что это был Нацуо. С тех пор, как Фуюми вернулась домой, брат не заходил и не приносил ему ничего на протяжении всего дня, что было странно. Шото не хотел думать об этом. — Нет. — Шото повернул голову и увидел, что Нацуо держит тарелку с ужином, а под мышкой — ещё одну бутылку с водой. Он бы посмеялся, как его брат и сестра были полны решимости не допустить его обезвоживания, если бы не чёртово онемение, которое никак не проходило. — Ужин? Шото довольно умело принял сидячее положение — у него был всего один день, чтобы приспособиться не использовать левую руку. Нацуо кивнул и протянул брату тарелку. — Я нашёл твой телефон, но он разряжен. Каким-то образом он оказался под кухонным шкафом, — мальчик достал из кармана упомянутый предмет с небольшой улыбкой, которая не достигла его глаз. Шото задался вопросом, говорили ли они с Фуюми о нем за его спиной и о том, как чувствовали себя виноватыми. — Где твоё зарядное устройство? — На столе, возле лампы, — направил Шото и принялся за еду. Он всё ещё ел в своей комнате из-за своего здоровья или потому, что был позором семьи? Вероятно, последнее. Так бы сказал отец. Кивнув, Нацуо встал с кровати, подключил телефон и вышел из комнаты.

///

Шото начинал беспокоиться. Он съел ужин, принял обезболевающее, которое не помогло, снова поковылял до ванной. Солнце садилось, окрашивая небо в каскад холодных цветов, которые были совершенно тусклыми для того, что он чувствовал. Он принял ещё обезболивающего, но оно не принесло пользы. Попялился на стену. Как долго, он не мог сказать. Его разум отключился, а глаза едва моргали. Возможно, он бы и смог заснуть, если бы не постоянный укол, напоминающий о его сознании. Он снова шёл в ванную, когда услышал голоса, не принадлежавшие его семье. Шото слегка свернул с своего пути, высунув голову из длинного коридора на кухню. Он едва мог это видеть, но Старатель стоял в дверях и разговаривал с кем-то снаружи. Мальчик подумывал уйти прямо сейчас, но тут его отец сдвинулся. Там, в дверях, стояли обеспокоенный Мидория Изуку и раздражённый Бакуго Кацуки. Может быть, Шото всё-таки спал, и ему снилось спасение. Должно быть, да. Но боль в руке по-прежнему не утихала, что не прибавляло уверенности. Шото наклонился ещё немного вперёд, и почти вся его правая сторона стала видна из-за угла. Бакуго, который, по-видимому, смотрел мимо про-героя один в дом, мельком увидел его. — Эй, Ледышка! — Почти прорычал Бакуго, заставив Шото отшатнуться. Что, во имя святого, происходило? — Ты идёшь? Шото мысленно повторил: что, чёрт возьми, происходило? Старатель напрягся, услышав уверенность Бакуго в его вопросе, и отвернулся от двоих в дверях, чтобы посмотреть на сына. Шото всё ещё был довольно хорошо скрыт за стеной, чему был рад. Насколько ему было известно, они пока ничего не знали о его ожоге. При этой мысли его передёрнуло от боли. — Ты что-то знаешь об этом, Шото. — Заявил отец, как будто обвинял его, а не задавал вопрос. — Нет, отец, — сразу, инстинктивно ответил мальчик. Он напрягся, ненамеренно чуть-чуть отступив назад. Отрицание и ложь по любому поводу, который, казалось бы, мог доставить ему хоть какие-то неприятности, были для него второй натурой. Особенно сейчас, когда ему нужно было сделать все возможное, чтобы уберечь себя от наказания. Он мог бросить вызов отцу, когда был здоров или когда они были где угодно, кроме дома. Здесь Старатель сохранял свою власть над сыном, а если добавить к этому ослабленное состояние и ожог Шото и то, что он не знал (или знал), что происходило, было бы неразумно тыкать в уже зажжённую бомбу. Что-то промелькнуло в глазах Мидории одновременно с тем, когда Бакуго сделал свою штуку Бакуго. Блондин агрессивно шагнул вперёд, на кончиках его пальцев заискрились маленькие взрывы. Столкнувшись с гигантской блокадой, которой был Старатель, он решительно и эффективно нырнул под пылающую руку и скользнул в дом. — Какого хрена ты все еще здесь? Не заставляй нас ждать, придурок, — Бакуго переступил порог кухни. Он все больше приближался к Шото. — Мы примчались сюда после того, как Деку взбесился из-за твоего сообщения. Мальчик двинулся, чтобы схватить другого за руку, но прежде чем он успел вытащить его из коридора, рука Старателя легла на плечо Бакуго. Шото был в замешательстве, как и Мидория, одиноко стоящий в дверях. Они посмотрели друг другу в глаза, обменявшись напряжёнными взглядами, в которых было слишком много эмоций, чтобы назвать их. Одним движением глаз и поворотом головы Мидория прогнал Шото в его комнату, чтобы тот собирал свои вещи. — Шото не пойдёт с вами. Старатель крепче вцепился в плечо светловолосого мальчика, совершенно не обращая внимания на то, что его сын исчез из виду. И все же этот поступок был плохим решением. Взрывной мальчик резко обернулся. В его глазах застыли кинжалы, рука теперь лежала поверх руки героя, быстро сбрасывая ее с плеча. Краем глаза Шото заметил, как зеленоволосый нервно зашёл в дом, пытаясь удержать в узде хулигана его детства. Шото не видел, что произошло дальше. Вместо этого он отступил на несколько шагов назад, повернулся и вернулся в свою комнату. Он двигался так быстро, как только мог с одной рукой. Шото в спешке сложил свои бинты, мазь, обезболивающее, телефон, зарядное устройство и одежду в беспорядке. Он почти сорвал с себя бинты, не заботясь о том, что это может ужалить его нервы. Сейчас он не мог справиться с ограниченностью движений, однако мог справиться с болью. Он должен был действовать быстро. Бакуго не собирался причинять вред отцу. Не прошло и пяти минут, как Шото перекинул сумку через правое плечо. Он поморщился от боли, поднявшейся в левом боку, но проигнорировал ее, насколько позволяло тело, и поспешил выйти за дверь. Ему было все равно, что он все еще был в спортивных штанах и толстовке, совершенно не готовый выйти в мир. Единственной мыслью в его голове были его друзья и то, как они ждали его в коридоре, споря с разъяренной свободной пушкой. По крайней мере, в тот момент Шото думал о своём отце именно так. Смутно он задавался вопросом, где сейчас был Нацуо, Фуюми. Он внутренне умолял, чтобы они помогли успокоить ситуацию. — Отец! Шото всё равно должен вернуться в UA! Завтра он снова пойдёт в школу… — Голос Нацуо донёсся из коридора, когда спокойные шаги Шото приблизили его к друзьям. Он сунул в рот две таблетки обезболивающего, зажатые в руке, и проглотил их без особых усилий. Он не знал, был ли он в поле зрения, в этот момент ему было все равно. Он только надеялся, что это снимет напряжение. — Этот ребенок проявил неуважение ко мне в моем собственном доме. — Что ты, чёрт возьми, сказал, жалкое подобие дерьма? — выплюнул Бакуго, когда Шото снова завернул за угол. Мальчик был вынужден остановиться из-за сильного жара в комнате, о чем свидетельствовало увеличившееся пламя вокруг Старателя. Нацуо выглядел слабым, а на полу уже было несколько чёрных следов от огня. Шото предположил, что по крайней мере некоторые из них были сделаны Бакуго. Чтобы сгладить сильную жару, Шото почувствовал, что расслабляется. Он позволил своему страху и боли вытечь из него в виде инея. Мороз потянулся в воздушное пространство и ухватился за тепло, в считанные секунды распространившись по комнате. Дыхание мальчика вырвалось из губ порывами ледяного воздуха, когда холод — не лёд, а холод — охватил весь воздух, который он мог видеть. Маленькие ледяные шипы росли у его ноги, мягко выталкивая холод с правой стороны. По команде Шото снег атаковал мини-пламя, вырывающееся из тела Старателя. В мгновение ока все прекратили спорить. В мгновение ока Шото заморозил комнату. Он никогда раньше не окутывал своим холодом всю комнату на глазах у других людей, но ему нравилась шокированная реакция всех присутвующих. Мидория уже был в доме, оставив свою обувь у двери, и протягивал руку к Бакуго. Он потрясённо уставился на Тодороки с приоткрытым ртом и сверкающими от интереса, беспокойства и благоговения глазами. Зеленоволосый мальчик ровно выдохнул, его собственное дыхание тоже замёрзло. На вдохе он вздрогнул, очевидно, под влиянием резкого падения температуры. Шото отстранил эффект своей причуды от Мидории, позволив ему быть окружённым кругом комфортного тепла, которое создавала его вторая сторона. Шото проигнорировал боль в левой руке. Он сделал то же самое и с Бакуго, но его шар температуры был теплее, чем у их зеленоволосого друга. Шото не знал, как именно он смог это сделать, но сейчас ему было не до этого. Однако его заинтересовал Бакуго, который изобразил насмешку и интерес на лице в сторону Тодороки. Половинчатый мальчик также постарался не слишком задумываться над этим взглядом. На сегодня с вопросами было покончено. По мере того, как он регулировал личную температуру Бакуго, усмешка блондина таяла до его обычного сурового выражения, но, Шото мог поклясться, что видел в красных глазах какое-то искажённое благоговение. Взгляд ледяного мальчика переместился на брата. Тот дышал морозом, но выглядел вполне комфортно. Шото полагал, что Нацуо всегда был чувствительным к жаре. После пребывания в наполненной огнём комнаты брат должен был оценить успокаивающий холод, проникающий глубоко в его кости, но под восхищенным блеском благодарных серых глаз все еще скрывалось чувство вины. И, наконец, Шото повернулся лицом к отцу. Пламя вокруг героя значительно уменьшилось. Должно быть, Старатель был застигнут врасплох, потому что раньше Шото не мог этого сделать. Его отец просто раздвигал пламя еще дальше, чтобы противостоять наступающему холоду. Однако прямо сейчас он поддался ему. В его глазах, как обычно, плескались пламенное разочарование и гнев. Шото, готовясь к попытке Старателя бороться с холодом, чтобы взять контроль над комнатой, ещё сильнее надавил своей причудой на отца. И это получилось слишком просто. Весь день Шото боролся с тем, чтобы не замёрзнуть. Боролся со страхом, болью и онемением, миллион и один вопрос крутились в его голове. Вместо того, чтобы сдержать желание создать снег, запечатать коридор льдом, выпустить его из-под ног и позволить забрать всё в свои объятия, мальчик просто отпустил его. Дыхание чистого холода, лишённого жжения, наконец, проникло в его лёгкие. Ещё больше льда распространилось вокруг его ног, лицо по-прежнему ничего не выражало. Шото не знал, надевал ли он маску сильного человека только для своих друзей. В этот момент он чувствовал уверенность. Даже силу. Он почувствовал, как ледяная причуда пробежала по его венам, заставляя пятна льда образовываться на его теле; в комнате стало ещё холоднее. Конечно, только не Мидории и Бакуго. Только не тем, кого он защищал. — Ш-Шото, — Нацуо поёжился, давая ему понять, насколько стало холодно. Где-то рядом с ним лопнул стакан, полный твёрдого льда. — Я иду с ними, отец. — Голос Шото не оставлял ни малейшего места для обсуждений. Было странно тихо, холодно. Тишина, которую первоначально нарушил Нацуо, полностью разрушилась от предложения Шото. Несколько последовательных небольших взрывов вывели половинчатого мальчика из состояния застывшего блаженства. Он начал втягивать причуду в правый бок, сдерживая желание сделать все таким же холодным, как чувствовал себя внутри, и с огромной мукой позволил левой стороне выпустить тепло в комнату. Нос Шото вспыхнул, челюсть сжалась, — и больше никакой реакции на боль не было. — Соси хуи, второсортный герой, — снова съязвил Бакуго, заставляя Старателя значительно вспыхнуть. Со следующим шагом Шото намеренно обложил отца льдом. Затем он сделал ещё один шаг, и ещё, и вот уже молча надевал обувь вместе с Мидорией (Бакуго так и не снял свою) у двери. Тодороки по-прежнему дышал ледяным дыханием, но всё ещё сохранял тепло для своих друзей. Изнеможение грозило пронзить его до костей из-за длительного, затянувшегося использования редко выполняемой стороны его причуды: контроля температуры. Ни Нацуо, ни Старатель не делали никаких движений в их сторону. Шото не знал почему, не хотел знать, и решил, что оставаться в тени, вероятно, было лучшим вариантом. Было тихо. Мидория до сих пор не произнёс ни слова, насколько он знал, а Бакуго был нехарактерно тих после своей «заключительной реплики». Шото вышел вслед за своими друзьями, закрыв за собой дверь, и оставил лёд на дверной ручке. Как только он оказался снаружи, в нескольких шагах от дома, мальчик полностью отпустил свою власть над температурой и позволил себе расслабиться от напряжения, которое, как он и не подозревал, нарастало в его плечах. Шото на мгновение закрыл глаза, просто дыша и чувствуя, как Мидория идёт справа от него, а Бакуго — слева. Он больше не находился в этом доме. Больше не было угрозы сильного огня. Больше ничто не угрожало его жизни. Тепло поселилось в его сердце от осознания, что ближайшее время ему не придётся возвращаться сюда. Если еще раз произойдет подобное странное закрытие общежития, Шото собирался использовать йены, которые Нацуо сунул ему в сумку. Если бы это всё продолжалось ещё дольше? Что ж, он сожжёт этот мост, когда до него дойдёт очередь. Сейчас он был в безопасности. Только это имело значение. Между троицей царила тишина. Шото до конца верил, что она так и останется, пока не услышал тихий голос, зовущий его по имени. Он повернул голову на звук и заморгал, когда понял, что они уже ждут на автобусной остановке. Он смутно подумал, как мог так потеряться во времени, но решил не слишком погружаться в это дело. В конце концов, он ведь сказал, что на сегодня с вопросами было покончено? Если быть честным, Шото хотел только спать. Исчезнуть. — Мы… действительно не собираемся говорить ни о чем, что только что произошло? — Наступила пауза. Мидория почесал затылок, нервно улыбаясь. Не получив ответа, он ссутулился, потерпев поражение. — Я даже не знал, что твоя причуда способна на такое. — Способна на что? — Шото притворился непонимающим, повернувшись, чтобы осмотреть темную дорогу в поисках позднего ночного автобуса. Он надеялся, что тот скоро приедет, но так как не знал, который сейчас час, то понятия не имел, приедет ли он вообще. Наверное, это будет последний ночной рейс. — Ты знаешь! — Мидория на секунду замахал руками, не находя слов. — Ты заморозил комнату, и она действительно была очень холодная, а потом перестала быть такой, но все равно была? Как? — Это было нетрудно. Моя причуда хотела этого весь день, так что… я просто позволил ей. — Шото твёрдо смотрел вперёд, не смея позволить другим увидеть эмоции, которые, возможно, плавали в них. Он был уязвим, слишком устал, чтобы думать. Слишком оцепенел, чтобы хотеть этого. — И какого чёрта твоя причуда хотела… — Интенсивность голоса Бакуго заставила не только голову Шото резко повернуться к нему, но и всё его тело. Именно тогда блондин заметил бинты, выглядывающие из-под рукава его толстовки. Не теряя ни секунды, Бакуго схватил его за руку, заставив Шото заметно поморщиться, и начал закатывать рукав, полностью обнажая бинты; глаза и движения танцевали с некоторой неистовой озабоченностью. — Что, блять, случилось с твоей рукой? — Тренировка, — Шото легко отмахнулся от него, отдёрнув руку и опустив рукав так осторожно, как только мог. Ожог пульсировал, но обезболивающее, которое он принял перед уходом, не давало ему гореть. Но это не означало, что не было больно. Больно было всегда. — Ты поморщился. Ты никогда так не делал. — О, прекрасно, всезнающий и всевидящий бог Мидория. — Это произошло не только из-за тренировки. Твой отец… — Мой старик — подонок, — Шото был на взводе. Слишком. — Мы это уже выяснили. Мороз угрожал разъесть его кожу, огонь тоже был голоден. Но Шото устал. Он чертовски устал от попыток контролировать голод. Прежде чем кто-то успел ответить, автобус подъехал к остановке, фактически прекратив разговор. Все молча поднялись на борт, оставаясь в тишине на протяжении всей поездки, наполненной напряжёнными взглядами. В какой-то момент кто-то попросил сфотографироваться с Бакуго, на что тот, в общем-то, согласился. Шото не хотел думать над этим. Его разум работал как слякоть, замерзший, но не совсем. В тот день он слишком много задавался вопросами, и больше не оставалось места для размышлений. Он не задавался вопросом из-за косых взглядов, которые Мидория бросал в его сторону. Не задавался вопросом о панической возне друга, которая материализовывала его скрытое волнение. Не задавался вопросом, почему Мидория постоянно выглядел так, словно его собственный вопрос вертелся на кончике его языка. Не задавался вопросом, почему эти двое вообще пришли к нему. Не задавался вопросом о первоначальном и постоянном присутствии Бакуго. Он вообще ни о чём не думал. На самом деле его голова убаюкивающе склонилась влево. Красно-белые волосы упали на крепкое плечо, позволяя Шото погрузиться в глубокий сон без сновидений.