ice rendered obsolete

«я бы просто сделал вид,

что было холодно,

после всего этого дерьма

я не могу подпустить тебя к себе»

— jeremy zucker

Шото всё больше начинал беспокоиться о своей способности случайно засыпать в одном месте и просыпаться где-то совершенно в другом. Он уже не находился в автобусе — это было совершенно точно. Не было слышно ни низкого гула двигателя, ни рассеянной болтовни нескольких пассажиров, ни частых, но коротких стоянок на светофорах или автобусных остановках. Боль в руке перестала быть постоянной благодаря лекарству, с надеждой думал он, которое он принимал… Как давно это было? Может быть, ему нужно было принять ещё? Шото не знал. Сейчас он вообще ничего не знал. Например, то, где находился. Как только он решил, что его рука не болит, её тряхнуло. Шото замычал, напрягся, а затем сильнее свернулся в объятиях того, кто его нёс. Подождите, что. Теперь, более внимательный, Шото точно мог сказать, что кто-то нёс его на руках. Голова его была прижата к крепкой груди и частично лежала на плече, однако теперь, после того как он пошевелился, по большей части покоилась на шее другого человека. Тот был тёплым и пах жжёной карамелью. Это был очень приятный аромат, и Тодороки решил, что не хочет прекращать его ощущать. Ему хотелось, чтобы этот аромат окутал его полностью, переполнив все остальные чувства, пока существовала возможность насладиться сладостью этой карамели. — Не разбуди его! — Это был голос Мидории, тихий и далёкий. Человек, нёсший его, что-то проворчал в ответ, и это вызвало в чужой груди странно приятный гул, который Шото захотел почувствовать снова. — Я и не пытаюсь, ботан. — Вибрации чужого голоса были длиннее, спокойнее, глубже, чем ворчание. Шото сильнее прижался к шее в надежде снова ощутить их. — Ты, блять, сам попробуй нести его. Что-то в этих словах пробудило в красно-белой голове смутно знакомое чувство, однако Тодороки не был достаточно сознателен, чтобы углубиться в размышления. Вместо этого он мурлыкал себе под нос, бормоча что-то похожее на слово «тепло». До сих пор он ощущал холод после своего трюка с замораживанием комнаты. Вероятно, ему не следовало заходить так далеко с собственной причудой, однако прямо сейчас на это было всё равно. Сбоку от него была теплая грудь, так что ничего больше для Шото не имело значения на данный момент. — Эй! Я нёс его… Почему ты остановился? Очевидно, его полусонного бормотания было достаточно, чтобы заставить человека остановиться. Шото не возражал, только притянул ближе к себе свои руки. Он прерывисто вдохнул из-за неприятной пульсации, возникшей при этом движении, но не стал сосредотачиваться на этом. Он тонул в сладости человека и ощущал покой. Ему было безразлично, в чьих руках он находился. Этот человек был сильным, осторожным и чересчур знакомым, чтобы причинить ему какой-то вред. К тому же, Мидория определённо был рядом. — Что ты сделал? — Шепнул зеленоволосый мальчик куда-то в сторону. Человек снова начал идти медленными, тихими шагами. — Не знаю, чёрт возьми. Думаю, он сказал, что «мне тепло» или что-то такое. Рокот в чужой груди помог Шото забыть о пульсации в руке. Он снова прижался к ней, стараясь не задеть ожог. В ночи воцарилась тишина. Он лучше осознавал своё положение теперь, когда активно пытался его изменить. Его голова оказалась на первоначальном месте. Руки лежали на собственной груди, но опирались на чужую, более широкую. Ноги и спину поддерживали крепкие руки того, кто его нёс. В глубине мыслей мелькнуло имя, однако сон слишком сильно сковал его сознание, чтобы Шото мог до него добраться. Возможно, он вспомнит его, когда проснётся. Сейчас же тёплых вибраций было достаточно, чтобы наполовину погрузить его в сновидения. — Ты знаешь, что случилось, Деку, — пробормотал личный чан Шото со сладко пахнущим теплом, нарушая долгое молчание. Прозвище, сорвавшееся с чужих губ, кольнуло имя ещё сильнее. Он проигнорировал проснувшееся любопытство, слишком довольный теплыми, глубокими вибрациями голоса, отдающимися в красно-белой голове урчанием. — Какого хрена ты мне не рассказываешь? — Я знаю суть, но не всё, — теперь голос Мидории звучал ближе. Холодный озноб пробежал по коже Шото, и он задумался, это случилось из-за чужого дыхания или же это был ночной воздух. — Это не моё дело. Большую часть того, что я знаю, мне рассказал Тодороки-кун, но что насчёт остального… Думаю, он не хочет, чтобы я был в это посвящён. — Если бы я не нёс этого нахлебника, я бы, блять, тебя прибил нахрен, Деку, — Тодороки хихикнул над подобной аллитерацией, если бы она действительно была произнесена в японском стиле, что было на самом деле не так, поэтому он не понимал, почему чувствовал себя на грани смеха, смешанного со сном. — Я просто не понимаю, какого чёрта ты можешь знать всякую хрень без ведома этого ублюдка, а я не могу. Теплых вибраций, исходящих от голосовых связок человека, было достаточно, чтобы убаюкать Шото и вернуть в мир сна. Разговор продолжился, но эмоционально и физически уставший мальчик глубоко вздохнул, снова замурлыкал и отпустил сознание. Ещё глубже его затянуло в бессознательное состояние из-за жженой карамели, успокаивающего и постоянного гула в голове. Было комфортно. Достаточно комфортно для Шото.

///

Когда он вновь проснулся, за дверью раздался стук. Страх застыл в венах, мгновенно зародившись в желудке и стремительно распространившись по конечностям до самых кончиков пальцев. Мальчик изо льда и огня снова оказался в своей комнате без окон. Сердце бешено колотилось, глаза не мигали, дыхание было неровным, а отец в ярости нёсся по коридору в комнату сына. Мысли быстро проносились в голове, начинаясь с того, как ему бороться, и заканчиваясь тем, как ему спастись. Если он останется спокойным и собранным, то у него появится возможность найти лазейку, на которую Старатель не обратит внимание, и Шото сможет ускользнуть. Да, именно так он и должен был поступить. У него не было сил сражаться, если отец по-прежнему был настроен на то, чтобы его сын использовал Адское пламя. Левая рука протестовала при каждом движении. Шото поднялся из лежачего положения в кромешной тьме, прижимая к груди постоянное напоминание о том, что так безрассудно сотворил отец. Он придал своему лицу выражение холодного безразличия, но это не убавило страха, по-прежнему бушевавшего в его сердце. Он постарался запечатать свои эмоции за семью замками, спрятать в бездонной коробке, где хранились все его чувства, однако стук в крови так глупо на него действовал, словно трещина в целостности ящика. Глубокие вдохи и беспристрастное лицо не остановили лёд, ползущий по стенам спальни. Отец мог войти в любую секунду, шаги становились всё громче и громче, а потом… — Бакуго-кун, иди тише. Сейчас семь утра. Что? Почему Бакуго находился здесь? Ему хотелось умереть? Чей это был голос? Точно не отца, не его брата и сестры, тогда чей? Целителя? Что тут происходит? — Прошу прощения, Очкарик. Мне чертовски жаль, что мои громкие шаги разбудили твою задницу. Очкарик? Разве это было не прозвище Бакуго для Ииды? Почему он тоже был здесь? Почему Старатель терпел все эти вопли? Что, во имя святого, происходило? — Бакуго, язык. Последовала долгая пауза. Шото ненавидел слышать звук собственного дыхания. Он прикрыл рот и нос рукой, покрытой инеем. Когда его рука успела стать ледяной? — Это… — снаружи в коридоре послышался треск. — Лёд? — Твою мать, — раздался стук в дверь. — Эй, Половинчатый, какого хрена ты творишь? Шото опустил руку и сделал несколько глубоких вдохов через нос, смотря на свою ладонь. Он очистил разум от всех панических мыслей, бросив их в метаморфическую клетку, и постарался логически осмыслить происходящее. Несколько раз моргнув, он сосредоточился на боли от ожога в надежде, что это принесёт какую-то пользу. Во второй серии негромких стуков в дверь в сознании Шото, наконец, промелькнуло понимание. Точно. Он вернулся в общежитие. Он был в безопасности. Мидория и Бакуго приехали за ним, и он заснул в автобусе. И Бакуго отнёс его в общежитие? Эта часть, должно быть, была сном. Не может быть, чтобы Бакуго пах сладкой, жгучей карамелью, ведь он постоянно потел из-за своей причуды. И он ни за что не стал бы добровольно нести кого-то. Так ведь? Шото сделал последний глубокий вдох и собрался с силами. Он плотно закрыл глаза, позволяя огненной причуде выскользнуть из левой руки. Огонь непроизвольно затрещал на коже, прожёг рубашку и бинты, заставляя агонию оседать на нервных окончаниях. Правая рука снова закрывала рот, заглушая всхлипы, пока он быстро плавил лёд. Мучения были необходимы. И рядом не было Старателя, который растопил бы лёд, по глупости созданный самим Шото. — Тодороки-кун, ты там в порядке? — вновь заговорил Иида, в его голосе послышалось беспокойство. Должно быть, он имел в виду лёд, а затем его внезапное отсутствие. Более того, он был одним из тех людей, к кому обратился Мидория, подумав, что Шото могли похитить. В этот момент он почти желал, чтобы его действительно похитили. Тогда у него было бы лучшее оправдание для своего ожога, кроме «тренировки». — Я выломаю эту чёртову дверь, если ты не ответишь, говнюк. Бакуго снова колотил в дверь. Шото закончил размораживать комнату, тяжело дыша. Он только что проснулся, а ему уже было больно, и уже приходилось врать. Если бы не его злосчастный рефлекс на питьё таблеток на голодный желудок, он принял бы пять прямо здесь и сейчас. Мальчик шатко поднялся с кровати, ещё более шатко подошёл к двери. Он стиснул зубы и положил правую руку на левый локоть, застывшую над обгоревшими бинтами. Это было не лучшее время для боли. Тем не менее, трюк, который уже сработал однажды, в этот раз ничего не дал. Несмотря на это, он открыл дверь, оставив иней на дверной ручке. Шото ненавидел быть эмоциональным. Лицо снова стало спокойным, однако его квирк не подчинился этим правилам. — Извините, моя причуда вышла из-под контроля. — Голос был странно спокоен. Шото прятал левую сторону за дверью и не сводил взгляда с двоих одноклассников. Ему нужно было сделать перевязку, нанести мазь, что-нибудь поесть и наконец-то получить хоть какое-то чёртово облегчение от постоянной жгучей пульсации в руке. Сейчас было хуже, чем обычно, и Шото ещё не понимал, было ли это потому, что он слишком часто использовал свой огонь, или потому, что он до сих пор не принял лекарство. — Твоя причуда вышла из-под контроля? — Иида ответил невероятно быстро, что было вполне логично, учитывая, сколько беспокойства было в его голосе ранее. К тому же юноша только что узнал, что один из самых сильных учеников класса по-прежнему не мог контролировать свой квирк. По-настоящему, отец никогда не учил его регулировать колебания льда и огня под воздействием эмоций. Почти в тот же момент, когда Иида заговорил, Бакуго вклинился в разговор с яростным рычанием: — Чушь собачья! Обе пары глаз повернулись к нему. — Прошу прощения? — Иида поправил очки. Сам Шото ещё больше передвинулся за дверь, испытывая дискомфорт от нежелательного внимания и непрекращающейся пульсации. Лёд на его руке почти полностью растаял, боль не утихала. Ему нужно было ускользнуть. Ему нужно было избавиться от страха, который до сих пор эхом отдавался в груди. — Попробуй ещё раз, мятная принцесса. Теперь меня не проведёшь. Какого хрена ты замораживаешь свою комнату? — Бакуго хмыкнул и наклонился ближе, на что Шото сделал полшага назад. Он встретился взглядом с рычащим зверем и его сверкающими красными глазами. В своё время он мог бы счесть эти глаза немного пугающими, поскольку они слишком сильно напоминали ему отца. Но теперь, когда он видел, как они смягчаются (даже до самой незначительной степени), когда их обладатель искренне беспокоился о ком-то, Шото не мог найти в себе сил для страха. Последние капли этого чувства улетучились из его организма, оставив ощущение полной пустоты. К этому моменту все его эмоции уже были заперты в бездонной яме. — Такое иногда случается, Бакуго, — ответил Тодороки как можно более ровным голосом. Брови Ииды дёрнулись вверх, однако Шото оставил это без внимания. Он по-прежнему смотрел на светловолосого мальчика, который, казалось, вот-вот взорвётся. Он начал закрывать дверь. — Я пойду посплю часок. До свидания. Бакуго, очевидно, не желая прекращать разговор, хлопнул предплечьем по двери, чтобы она не закрылась. Иида выглядел так, будто хотел вмешаться: он протянул руку, и его лицо исказилось в желании всё это прекратить, однако он этого не сделал. Вероятно, староста тоже хотел получить ответы. Шото мог только догадываться, что у этих двух было по крайней мере четверть от того количества вопросов, которые проносились в его голове. Это казалось верным. Когда его дверь открыли пошире, мальчик вздрогнул. Дверная ручка ударилась о его теперь уже полностью размороженную руку. От этого боль усилилась, однако лицо осталось беспристрастным, не выражая совершенно никакого обвинения. — Покажи мне свою руку. — Бакуго прорычал приказ без всяких вульгарных выражений, что было редкостью. Однако тон его голоса — тёмный, властный, низкий и хриплый — компенсировал отсутствие ругательств. — Нет, — просто заявил Шото, без колебаний в голосе или изменений в лице. Он схватился правой рукой за ручку двери и оттолкнулся от чужой несгибаемой силы. Лишь через несколько мгновений ему удалось закрыть дверь. Он не знал, был ли это его собственный подвиг или Бакуго в конце концов отступил. После этого Шото запер дверь. Несколько секунд он стоял на месте. Правая рука снова нависала над ожогом. Он задал всё тот же вопрос, который уже давно не давал ему покоя: почему после «исцеления» всё так сильно болит? — Что это было, Бакуго-кун? — Он услышал, как Иида задал вопрос по ту сторону двери. Шото крепко зажмурил глаза, молясь, чтобы этот придурок не признался, что подстроил драку со Старателем, чтобы забрать его из дома Тодороки. — Не твоё собачье дело. Ох. Шото не ожидал, что его молитвы будут услышаны. Они никогда не исполнялись. Никогда. Раздались тяжёлые шаги, уходящие прочь, а затем более мягкие, удаляющиеся в противоположном направлении. Шото остался один. Его плечи тут же расслабились, глаза закрылись, и он позволил страдальческим слезам покатиться по щекам. Выражение его лица и поза не изменились. Он устал от боли, а ведь ещё не прошло и недели. Простояв в тишине дольше, чем следовало, Шото включил свет и, шатаясь, направился к шкафу, где стояла сумка для ночлега. Ему нужно было поспать, но при такой сильной боли это было просто невозможно. Он присел на корточки, стараясь двигаться медленно, чтобы не причинять руке лишнего дискомфорта. Ожог и так был раздражён, и это раздражение только усилилось, когда повязки были сняты. Шото даже не удивился, что некоторые участки кровоточили. Впервые он смог хорошо рассмотреть этот ожог. «Заживший» было весьма условным термином для того, как выглядело его предплечье. Он ожидал, что это будет рубцовая ткань, однако большинство участков по-прежнему оставались открытыми ранами. Кожа была красной и покрытой волдырями, и несколько из них вновь горели. Шото глубоко вздохнул, осматривая рану, но боли не почувствовал. Странный недуг, однако тело почти привыкло к постоянным страданиям. Не то чтобы он не испытывал мучений, но теперь, когда кожа успокоилась от прикосновений, это было более терпимо. Не обращая внимания на вид ожога, Шото достал мазь. С трудом сняв колпачок, он выдавил немного крема на самые повреждённые участки кожи и стал осторожно втирать его, избегая кровоточащих мест. Самой чистой частью старых бинтов он промокнул кровь. Это был не самый чистый и не самый безопасный способ, но на данный момент это должно было сойти. В комнате не было лишней марли, так как Шото был плохо подготовлен к лечению собственных ран. По своей глупости он взял за правило обращаться к Исцеляющей Девочке, когда ему было больно. Он не мог позволить ей увидеть это. Не мог позволить кому-нибудь из учителей увидеть это. Они быстро всё поймут, и тогда Шото получит по рукам при следующей встрече с отцом. Если чего он и хотел, так это жить. Но действительно ли это было так на самом деле? Шото стал медленно перевязывать больную руку бинтами из сумки. Он почувствовал, как его лицо нахмурилось, но не подал виду. Если он умрёт, его друзьям будет немного больно. Возможно, они будут плакать из-за того, что он действительно был им так дорог, как они говорили. Им будет грустно, и Шото больше никогда не сможет стать героем. Это были единственные два минуса, о которых он мог думать. Если он покончит с собой, его смерть станет стимулом для его одноклассников. Он станет примером того, как не надо поступать. Он станет мотивационным инструментом: «сделай это для Тодороки, раз уж он не смог сделать это для себя». Это заставит их стать лучшими героями, лучшими друзьями, ближе к людям и более заботливыми по отношению к себе и другим в целом. Они заметят недостатки в своих личностях и пересмотрят свою жизнь, когда внезапно исчезнет такой неважный, но часто присутствующий человек. Его смерть даст им почувствовать, каково это — потерять близкого коллегу или друга в борьбе со злодеем. Злодеем, однако, станет сам разум Шото. Зная этот факт, Мидория, вероятно, посвятит себя какой-нибудь кампании по борьбе с издевательствами и предотвращению самоубийств, используя свой собственный опыт и свои отношения с покойным Тодороки, чтобы поклясться в вечном спасении. Именно это заставило Шото приостановиться в перевязке. Когда его мысли снова стали склоняться к самоубийству? Возможно, они присутствовали всегда. Мальчик продолжил бинтовать. Если он покончит с собой, репутация Старателя либо взлетит вверх, либо упадёт в геометрической прогрессии. Его изобразят скорбящим отцом или неудачливым родителем, который подтолкнул своего ребёнка к самоубийству. Первый вариант, конечно, компенсировал бы потерю шедевра в глазах Старателя. Второй был бы настолько катастрофичен, что Старатель не признался бы, что когда-то считал Шото своим произведением искусства. Однако оба варианта сделают его ненужным в глазах своего Отца. Если он покончит с собой, семья Тодороки, скорее всего, окажется под следствием. Это будет негромкое расследование, но оно будет. В конце концов, у людей в любом случае возникли бы вопросы, если бы двое самых могущественных детей из семьи Тодороки умерли в подростковом возрасте. В возрасте 17 лет Шото был ближе всего к смерти своего старшего брата, чем остальные дети. Может быть, для уверенности в расследовании, он подождёт, пока Нацуо не исполнится двадцать. До этого события оставалось чуть меньше полугода. Шото ведь сможет продержаться столько? Он ведь сможет прожить ещё столько же, да? Если он покончит с собой, то сможет вновь увидеть своего старшего брата. Он больше не будет обузой для своего второго старшего брата. Он больше никому не будет в тягость. Отец больше не будет нависать своей волей над плечами Шото, как и угроза наказания над его головой. То, что начиналось как сценарий «что если», превратилось в веский аргумент в пользу дальнейшего существования Шото. Он закончил перевязку, поднял бутылёк с таблетками, вытряхнул две синие овальные капсулы на левую ладонь и поднялся на ноги. Открыл шкаф, оделся в форму, не выпуская из рук лекарство, словно спасательный круг. Было странно, что, держа что-то в левом кулаке, он отвлекался от боли, а не усиливал её. Ему не хотелось знать, как это работало. Успешно собравшись и не всхлипнув от боли, Шото выскользнул из комнаты и направился на кухню. Он должен был что-то съесть. Он должен был принять лекарство, хранившееся в забинтованной руке. Сегодня был вторник — один из дней отдыха, который был назначен Иидой. Никому не разрешалось заниматься дополнительными тренировками вне уроков. Староста практически патрулировал общежитие в поисках рано проснувшихся, которые могли проскользнуть мимо него и покинуть жилое здание. Это же означало, что Иида чаще всего будет находиться в гостиной, располагавшейся рядом с кухней. Поэтому Шото должен быть осторожен. Неизвестно, что сделает Иида, если узнает, как сильно страдает Тодороки. Прогулка до общей комнаты прошла без происшествий. В тёмных коридорах никого не было, включая патрулирующего старосты. В голове мелькнула мысль, почему Бакуго не спал, раз ему не было разрешено тренироваться, но он быстро отмахнулся от неё. Естественно, этот взрывной мальчик рано вставал, учитывая, что ложился спать в неоправданно ранний час. В этом отношении Иида мало чем отличался от Бакуго. В голове Шото это прозвучало так странно — сравнивать таких абсолютно разных людей, что он чуть не отшатнулся. Он отмахнулся от этих мыслей, когда вошёл в кухню. Иида уже был здесь. Шото постарался не обращать на него внимания и направился прямо к шкафу с хлопьями. Было странно готовить в такой пустой кухне с включённым светом, когда обычно он делал это без него. Иида тоже молчал. Левая рука Тодороки болталась сбоку, а правой он потянулся вверх и схватил коробку с самыми безвкусными хлопьями. Он достал все необходимое для приготовления каши, усложнив себе задачу тем, что не использовал левую руку. Всё это время Иида взглядом буравил его спину. Он сел на крайний правый из пяти барных стульев у стойки. Староста сидел посередине, и между ними был только один стул. Шото по-прежнему игнорировал синеволосого мальчика и вместо этого молча ел свой завтрак, стараясь не думать о боли. В его тарелке были хлопья с изюмом. Текстура была странной на вкус, но неплохой. Молоко было однопроцентным. Шото предпочитал двухпроцентное, однако разница была достаточно мала, поэтому он не возражал. В холодильнике также стояло полгаллона цельного молока. Мальчик никогда раньше не пробовал такое молоко. Могли ли оно понравиться ему больше этого? Формально все студенты несли индивидуальную ответственность за свое питание, но в общежитии составлялся план питания, и на него выделялись деньги. Однако цельное молоко не входило в этот список, а значит, кто-то специально покупал его для себя. Он не хотел рисковать, разозлив того, чьё это было молоко. — Есть ли причина, по которой ты не используешь левую руку? — Голос Ииды просочился в уши Шото, прервав его довольно неспешные размышления. Ему было интересно, какой вкус будет у его каши с шоколадным или клубничным молоком. Шото очень нравилось последнее. — Есть ли причина, по которой ты расспрашиваешь меня, Иида-кун? — спросил Тодороки, съев ложку, не отрывая глаз от миски. Он не хотел видеть чужое выражение лица. Только слишком поздно он заметил, что использовал почётное обращение, которое никогда не применял по отношению к другим людям, за исключением Нацуо. — Есть ли причина, по которой ты обратился ко мне почётно, Тодороки-кун? На тебя это не похоже, — Иида задал вопрос почти сразу после того, как Шото закончил предложение, поправляя очки так, чтобы свет отражался от них, делая выражение своего лица более угрожающим. Однако мальчик не смог ответить быстро, так как только что съел ложку хлопьев. Он жевал нормально, но Шото казалось, что это длится на целую вечность дольше, чем обычно. В центре тяжёлой тишины левая рука Тодороки угрожала заплясать огнём. Его злость на себя жалила в такт руке. Раздираемый эмоциями мальчик затолкал все чувства в свою метаморфическую тюрьму, не дав причуде активироваться. — Нет, — пробормотал Шото, позволив хлопьям и молоку упасть с ложки обратно в миску, пока он переворачивал металл на бок. — Я не знаю. Иида молчал ещё несколько мгновений, предоставляя ему возможность продолжить есть. Шото почти закончил приём пищи, и это означало, что пришло время облегчения. Левая рука дрожала как в предвкушении, так и в ответ на усиливающуюся боль. Кулак, хранивший лекарство, разжался. — Я хочу прояснить для тебя, что я твой друг, Тодороки-кун, — голос старосты не дрогнул. — Я здесь для тебя и вне учёбы. Если тебе что-то понадобится, я смогу помочь. Пожалуйста, знай это. — Я ценю это. — Шото встал, решительно отстраняясь от Ииды. Он поставил тарелку в раковину и, повернувшись спиной, засунул в рот обезболивающее, проглатывая лекарство. Движение левой рукой причиняло боль, но он все равно начал мыть свою тарелку. — Мне не нужна помощь. Я в порядке. — У Мидория-куна другая история. Шото хотел бы, чтобы той маленькой искры привязанности, которая зажглась в его груди при упоминании лучшего друга, не было. Отец всегда говорил, что иметь таких близких друзей — особенно тех, кто также был героем — помеха. Личные чувства могли помешать работе, ведь Шото мог быть более склонен защищать своих друзей, чем случайных гражданских. Но он уже сделал это во время инцидента с Хосу, что говорило о том, насколько близко Мидория подобрался к нему за такой короткий промежуток времени. Он отодвинул дружескую симпатию подальше вместе с остальными эмоциями. — Мидория также сделал вывод, что меня похитили, когда я не ответил ему. — Но он также сказал, что ты слишком сильно давишь на себя на тренировках, — спина мальчика напряглась, но это было едва заметно под его формой. — Позволь мне спросить тебя снова, Тодороки. Есть ли причина, по которой ты не используешь левую руку, и почему ты только сейчас принял лекарство? В раковине звякнула посуда. — Я в порядке. Я переусердствовал с огнем, и теперь страдаю от последствий. Мысли Шото метались, в основном, из-за страха. Он боялся. Ни при каких обстоятельствах Иида не должен был знать о методах тренировок Старателя для своего сына. Если он узнает об этом, то, конечно, попытается что-то сделать, чтобы всё прекратить. И если он попытается… под угрозой окажутся все, кто был дорог Шото, помимо самого Шото. Он мог рисковать только сам. Так что он был в порядке. Один. — Я не верю, что это вся история. Мальчик затаил дыхание, услышав серьёзность в тоне своего друга. Он не мог защитить Ииду. Он был едва в состоянии уберечь своих братьев и сестёр, а теперь и Мидорию, от неприятностей. Бакуго был сильно близок к тому, чтобы попасть в этот список. Он не мог позволить и Ииде оказаться среди них. Это было бы слишком. Всё уже было слишком. — Тогда я не знаю, что тебе сказать. У меня болит левая рука, потому что на этой стороне у меня находится огненная причуда. Я переусердствовал с ней. — Шото даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Иида по-прежнему буравил его спину. Он снова поднял посуду и продолжил мыть её, игнорируя-игнорируя-игнорируя боль. — Бакуго тоже выглядел обеспокоенным. Это… не в его стиле. Вопреки здравому смыслу Тодороки нагрел пальцы, чтобы высушить намокшие бинты. Это было до ужаса мучительно и зажгло боль в руке. — Почему ты так думаешь? — Потому что он хотел посмотреть на твою руку. — Чёрт. Шото начал вытирать мокрую посуду полотенцем. — Это говорит о том, что он знает, что с ней что-то не так, а не просто потому, что ты слишком часто используешь свою причуду. Никогда, как сейчас, Шото желал, чтобы его одноклассник не был настолько осведомлён обо всём. Ему следовало бы знать, что лучше не пытаться проскользнуть мимо него. В голове мелькнула мысль: если Иида такой наблюдательный, то каким бы был разговор с Мидорией? — Ну и что, если так? — Тогда ты должен позаботиться об этом! — Иида подскочил со своего места. Шото подумал, что староста вновь делает быстрые жесты руками, производя больше шума, чем сам обычно одобрял. — Тебе нужно сходить к Исцеляющей Девочке, чтобы вылечить всё как можно лучше. Иначе ты можешь потерять чувствительность в руке или даже саму руку. И ты знаешь, что мы рядом и можем помочь тебе, но ты должен позволить нам это сделать. — Мой отец уже попросил одного целителя взглянуть на мою руку, Иида, — Шото всё ещё вытирал тарелку, повёрнутый спиной к собеседнику и удивлённый тому, как сильно протестовала его левая рука. Он решил, что боль только усилится, если он вновь воспользуется своей причудой, поэтому смирился с постоянным жжением. Лекарство должно было скоро подействовать. — Как я уже сказал, мне не нужна помощь. — Если бы все уже зажило, тебе не было бы больно. А тебе явно больно. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, — голос Шото изменился, став намного холоднее. В нем появилась какая-то грань, которой не было раньше. Колючий, ледяной огонь поселился в глубине его слов. — Мне пора. Очевидно, ошеломлённый внезапным прощанием, Иида ничего не ответил. Тодороки воспользовался этим молчанием, чтобы поставить тарелку на своё место и покинуть кухню. Он выяснит, как успокоить волнением Ииды позже. Меньше всего ему хотелось, чтобы о нём беспокоились другие люди. Шото не стоил чужого беспокойства. Он знал, как справиться с болью. Мальчик с ледяными поцелуями на коже глубоко вздохнул, как только скрылся из виду, позволяя себе сосредоточиться на боли, которую прежде отгонял от себя в надежде, что она сможет контролировать его причуду. Это была последняя попытка, но попробовать стоило, верно? Когда он позволил усилиться болезненной пульсации, она сразу же завладела всеми отделами его мозга, полностью перекрыв испытываемый им страх. Шото решил: вместо того, чтобы позволять боли становится трещиной в его защите, он сделает её замазкой, которая, наоборот, всё скроет. Как только он закрыл дверь своей спальни, в коридоре открылась другая. Приближалось время, когда им всем нужно было просыпаться и готовиться к предстоящему дню. Когда боль неудержимо пронеслась сквозь тело, заглушая все эмоции, Шото достал из сумки телефон. Ему нужно было проверить, что произошло. Он присел на край кровати, нетерпеливо подергивая пальцами корпус. Если то, что сказал Бакуго, действительно было правдой, то в его телефоне было что-то, что он должен был срочно посмотреть. Когда устройство наконец включилось, Шото получил десятки сообщений. На этот раз было несколько от Бакуго, большинство из которых состояло из ругательств и того, что Тодороки — идиот. Ему прислали сообщения и Яойорозу с Киришимой, что само по себе было интересно. Он никогда не писал этим двоим раньше, несмотря на то, что их номера телефонов были насильно внесены в его контакты. Все они остались без ответа, выражающие беспокойство и замешательство. Именно с контактом Мидории всё стало интереснее. Сердце Шото замерло, когда он прочитал первое сообщение друга. (Воскресенье, 02:01) Мидория Изуку: Тодороки-кун? Ты в порядке? Я… повесил трубку, но думаю, я услышал больше, чем ты, вероятно, хотел бы. (Воскресенье, 02:02) Мидория Изуку: Мне жаль, Тодороки-кун. Я не хотел. Я проснулся, когда вошел твой отец, и больше не смог снова заснуть. С твоей рукой все в порядке? Я слышал… Я слышал, как ты кричал. (Воскресенье, 02:18) Мидория Изуку: Ты спишь? Твои братья и сестры позаботились о тебе? (Воскресенье, 12:14) Ты: мне жаль, что тебе пришлось это услышать, мидория. как много ты услышал? Шото втянул воздух, его спина напряглась. Он этого не отправлял. Воскресенье, 12:43) Мидория Изуку: Тодороки-кун!!! (Воскресенье, 12:49) Мидория Изуку: Я слышал фрагменты твоего разговора с братом, как он предлагал тебе йены, чтобы вытащить тебя. А затем попытался выдать иены за деньги для ставок, потому что??? Ты можешь управлять другим пламенем, кроме своего собственного????? Кстати, я хочу поговорить с тобой об этом для моего анализа героев, потому что это супер интересно, даже если ты не знаешь многого об этом, я хотел бы знать, что ты знаешь, понимаешь? Но тогда дело в том, что Нацуо должен быть рад, что он «не силен», но, судя по тому, что ты мне сказал, он вроде как сильный? Но не настолько, как хочет твой отец? А потом ты закричал и у тебя пошла кровь сквозь бинты, так что я могу предположить, что отец схватил тебя за ожог, и мне захотелось ударить его по лицу, но я не буду, потому что это, наверное, грубо. Потом твои братья и сестры отвели тебя обратно в твою комнату, но я сразу после этого повесил трубку. (Воскресенье, 12:52) Ты: итак, все (Воскресенье, 12:53) Мидория Изуку: я чутко сплю (Воскресенье, 12:55) Ты: вероятно (Воскресенье, 12:55) Ты: мне нужно идти, прости (Воскресенье, 12:55) Мидория Изуку: Ты слишком много спекулируешь и извиняешься. Ты уверен, что с тобой все в порядке, Тодороки-кун? (Воскресенье, 12:56) Ты: я в порядке, прямо сейчас я в порядке Шото пришлось на мгновение отложить телефон и переварить только что прочитанный разговор. Диалог ещё не был полностью просмотрен, однако слишком много эмоций пытались вырваться из темной ямы. Мидория знал. Он слышал этот разговор. Он слышал, как отец причинил ему боль. По позвоночнику пробежала дрожь, страх попытался пробиться сквозь трещины в его защите. Так вот почему его глаза наполнялись глубочайшим беспокойством, когда он смотрел на Шото. (Понедельник, 04:32) Ты: мидория? (Понедельник, 04:33 утра) Ты: мидория, пожалуйста, проснись (Понедельник, 04:35) Мидория Изуку: ??? Почему ты не спишь? (Понедельник, 04:35) Ты: спасибо, чёрт возьми У Нацуо не очень хорошо получалось изображать своего младшего брата, но, видимо, всё было в порядке. Сонный Мидория, казалось, не замечал того очевидного факта, что это писал не его лучший друг. (В голове мелькнула мысль: неужели Тодороки тоже был лучшим другом Мидории? Был ли уровень и ярлык их дружбы взаимным, или Шото был отчаянным одиночкой, цепляющимся за малую толику дружбы там, где он мог ее найти?) (Понедельник, 04:35) Мидория Изуку: Ух ты, кажется, я никогда раньше не слышал, чтобы ты ругался. Все в порядке? (Понедельник, 04:36) Ты: нет. ничего не в порядке (Понедельник, 04:36) Ты: я пытался заснуть и притвориться, что все в порядке, но это не так. (Понедельник, 04:36) Мидория Изуку: Что случилось? Чем я могу помочь? Ты в безопасности??? (Понедельник, 04:37) Ты: я не думаю, что он позволит мне уйти, мидория. не раньше, чем я сделаю то, что он хочет от меня. и я не знаю, смогу ли я это сделать (Понедельник, 04:37) Ты: если сможешь, мне нужна твоя помощь, чтобы выбраться отсюда. тебе не придется драться. он отпустит меня, если в деле будут участвовать другие люди. мне просто нужно, чтобы это был кто-то, кроме моих брата и сестры (Понедельник, 04:38) Ты: если есть шанс, что он причинит тебе боль, я не позволю этому случиться. я понимаю, если ты этого не хочешь. я просто… мне нужна помощь. и ты единственный, к кому я могу обратиться (Понедельник, 04:39) Мидория Изуку: Дай мне свой адрес, и я буду там через пятнадцать минут. (Понедельник, 04:42) Ты: было бы смертельным желанием, если бы ты пришёл прямо сейчас. я понимаю, что, наверное, мне следовало бы спросить позже, но я подумал, что ты захочешь узнать это немедленно (Понедельник, 04:43) Мидория Изуку: Наверное, ты прав. Прости, я просто! Я не хочу оставлять тебя в одном доме с ним! Я готов сражаться с ним, если потребуется! Мне плевать на уловки! Я готов идти! Я уверен, что смогу заставить и Каччана тоже!!! (Понедельник, 04:45) Ты: прости, что разбудил тебя, мидория. спасибо тебе за все. я не хочу, чтобы ты дрался, но то, что ты готов, много значит. (Понедельник, 18:02) Мидория Изуку: Ладно, не буду врать, я так волновался и буквально был взбудоражен весь день, что моя мама начала задавать вопросы. Я уговорил Каччана, и это было удивительно легко, когда я упомянул, что ему, возможно, придется сражаться со Старателем. Ты в порядке? Можно узнать твой адрес, чтобы я мог приехать за тобой? (Понедельник, 18:04) Ты: ты должен пообещать, что после этого удалишь сообщение и никому его не расскажешь, хорошо? и он тоже должен поклясться в этом, в конце концов, это дом нынешнего героя номер 1 (Понедельник, 18:04) Мидория Изуку: Да, конечно. Обещаю. (Понедельник, 18:04) Ты: спасибо, мидория Нацуо дал Мидории адрес дома Тодороки, и на этом разговор закончился. Шото прикусил нижнюю губу, разрываясь между желанием разозлиться на брата за вторжение в его личную жизнь, выразить благодарность за то, что он помог ему уйти из дома, или оставить все как есть. Действительно, вряд ли Старатель позволил бы ему уйти, если бы не его друзья. (Были ли они с Бакуго друзьями? Могли ли они быть друзьями? Как Шото мог получить этот ярлык? Что случится, если он спросит? Должен ли он спрашивать? Была ли причина, по которой Бакуго так беспокоился о нем, в том, что он думал, что они уже друзья? Но, опять же, взрывной герой никогда бы не признался, что у него есть друзья, даже своему бакускваду). Отец держал бы его под пристальным наблюдением, не выпуская из дома, пока Шото не научился бы управлять другим пламенем. Или пока не умер бы. Это было частью его гнилого характера: Старатель всегда должен был в полной мере иметь контроль над ситуацией. Когда этого не происходило, все становилось плохо. Именно поэтому против отца всегда было так трудно выстоять. Кроме отказа использовать свой огненный квирк, Шото мало что мог сделать. Впрочем, Нацуо не нужно было притворяться своим младшим братом. Мидория понял бы, если бы он написал ему с телефона Шото: «Здесь становится слишком небезопасно. Отец не позволит Шото уйти. Пожалуйста, если можешь, приедь и спаси его. Нацуо». Так было бы логичнее объяснить, почему Бакуго пришел с Мидорией, так как, говоря что-то подобное, не уточняется, будет ли драка или нет. Но нет, Нацуо должен был выдать себя за Шото и вызвать замешательство у этих первокурсников. Боль жалила и вспыхивала по руке в приступе ярости, неумолимо продвигаясь вверх по предплечью и останавливаясь у локтя. Мальчик поморщился от внезапно вспыхнувших искр, выронив при этом телефон. Его правая рука снова бесполезно нависла над повязкой, не зная, что делать. Шото изо всех сил терпел боль, сбитый с толку тем, насколько неосознанно он вел себя в последнее время. Его мысли были слишком разрозненными, слишком беспорядочными, совсем не похожими на тот упорядоченный процесс, который был у него раньше. Интересно, что всего несколько месяцев назад он был таким же холодным и беспечным, как его отец. Он так же стремился быть лучшим, не используя огонь отца, только чтобы досадить ему. Но теперь в его жизни появилось больше людей, о которых он заботился и которые заботились о нем, и он задавал себе слишком много вопросов. Когда-то у него было только тоскливое чувство, постоянно присутствующее в груди. Но теперь Шото испытывал множество эмоций, мыслей и чувств, возникающих вместе с полостью в груди, когда боль пронизывала его руку и разум. Пальцы Шото осторожно обхватили бинты, глаза плотно закрылись. Нет. Он не мог чувствовать. Не сейчас, не тогда, когда ему было так больно. Он не мог делать и то, и другое. Он никогда не мог делать и то, и другое. Нерешительный стук заставил его снова открыть глаза. Шото неуверенно поднялся на ноги, остановился у своей сумки для ночлега и снова нашел бутылку с лекарствами. На всякий случай он проглотил таблетку. Он не знал, сколько времени прошло с того момента, когда он впервые принял лекарство, до настоящего момента. Он не знал, стоило ли ему волноваться из-за этого. Он вернул бутылку на прежнее место на всякий случай, пальцы слегка подрагивали. На всякий случай, сказал он себе. На случай, если это станет совсем невыносимо. Заняв такую же позицию перед дверью, как и тогда, когда он открывал ее для Бакуго и Ииды, Шото прикоснулся холодными пальцами к холодному металлу. Тот не замерз. Перед ним стоял Мидория, широко раскрыв сверкающие глаза, раскачиваясь взад-вперед на носочках. Его губы были растянуты в улыбке, которая казалась какой-то неправильной. Шото не видел достаточно улыбок в своей жизни, чтобы понять, почему именно эта была неприятной, но что-то в ней было не так. По позвоночнику пробежала дрожь. Возможно, это было тяжёлое беспокойство, грозившее разрушить её. — Тодороки-кун! — Странный, похожий на песню голос Мидории поднялся в воздух, пронесся в голове Шото и заставил еще одну дрожь пробежать по его позвоночнику. Зеленые глаза, в которых плескалась тысяча вещей, заблестели, и улыбка зеленоволосого мальчика смягчилась. — У тебя все хорошо? Тодороки сказал первое, что пришло в голову, не утруждая себя подбором нужных слов. Он часто не фильтровал свои мысли, когда разговаривал, и из-за этого выглядел холодным и безразличным. Когда он говорил о своем отце, то, напротив, сильно контролировал свою речь, просто потому, что ему нужно было сохранить боль, через которую он прошел, на обыденном уровне. Он не знал, приведут ли сейчас нефильтрованные мысли к катастрофе или нет. — Против сотен невинных гражданских лиц, я не заслуживаю спасения. — Что? — автоматически ответил Мидория. Улыбка, неуверенно державшаяся до этого момента на его губах, полностью исчезла. Вместо этого уголки потянулись вниз вместе с бровями, веснушчатое лицо потемнело от сильного беспокойства. Губы дрогнули. — Ты же не можешь на полном серьёзе… Спина Шото выпрямилась, голова поднялась в попытке придать себе уверенности в том, что он собирался сказать. Он не думал о том, что белки его глаз могут быть красными. Он не думал о жжении в них и руках. Он не думал о тяжести, которая давила на его плечи, о тяжести, которая всегда присутствовала. Даже если всего на мгновение она замирала в глубине сознания, то всё равно не переставала давить на него. Сейчас, в этот момент, эта тяжесть грозила повалить его на землю. — Я серьёзен, Мидория, — Шото прервал беспокойный бред своего друга ещё до того, как он начался. Он изо всех старался не замечать, как зеленоволосый мальчик неловко сдвинулся с места, его рука поднялась, чтобы схватить Тодороки за плечо. Дрожащая губа скривилась, зубы сжали её. — Мой отец — могущественный герой. Он… он мудак и псих, но своей работой он спасает тысячи невинных. Я всего лишь один человек, Мидория. Я достаточно хорошо справлялся с собой последние десять лет, справлюсь и до окончания школы. Не преследуй моего отца. — Ты… ты говоришь мне не спасать тебя? — Плечи Мидории ссутулились, взгляд уткнулся в пол. Из-за преувеличенной разницы в росте Шото почувствовал прилив сил. Это ощущение исчезло так же быстро, как и появилось, но во рту остался неприятный привкус, который едва можно было как-то описать. Когда зеленоволосый мальчик поднял голову, не изменив угол наклона своей головы, привкус усилился. Шото переступил с ноги на ногу, кивая. — Но как героев, это наша… Тодороки снова оборвал Мидорию, хотя это было противоположно правильному поступку. — Как героев, наша задача — побеждать злодеев и беречь население от бед. Редко когда нашей целью становится спасение какого-либо конкретного человека. Ты должен верить в это, Мидория, иначе количество жертв в любом крупном сражении сломит тебя. Его драгоценный друг был готов на всё, чтобы помочь людям, о которых заботился, но он был настолько увлечён спасением людей, что это превращалось в саморазрушение. Шото не мог допустить, чтобы Мидория навредил себе или подверг себя опасности, пытаясь уничтожить Старателя ради своего друга. Нет, точно нет. Мидория кивнул сам себе, эмоции на его лице быстро сменяли друг друга, словно он мысленно рассуждал сам с собой. Догадка Шото оказалась верной: губы одноклассника частично приоткрылись, и он начал что-то бормотать себе под нос. Тодороки не мог расслышать, что именно, но если судить по выражению его лица, друг, вероятно, пытался найти способ обойти то, что Шото только что сказал ему. — Послушай, Мидория, это не значит, что я не ценю то, что ты для меня сделал. Я ценю, — зеленоволосый мальчик прекратил своё бормотание и поднял голову. Привкус во рту Шото исчез. — Даже если мой брат выдал себя за меня и написал тебе сообщение, он поступил правильно. И я всё равно благодарен тебе за то, что ты забрал меня. Но ты не должен делать ничего, что может поставить под угрозу жизнь моего отца. По правде говоря, Шото мог бы меньше заботиться о своём отце. Единственная проблема заключалась в опасности того, что Мидория будет вовлечён во всё это ещё больше прежнего. Попытаться дискредитировать нынешнего героя номер один в Японии? Даже если Старатель не заслуживал этого титула по силе, он всё равно был самым сильным действующим взрослым героем. Обойти это было невозможно. Его личность и тот факт, что он издевался над своей семьей до безумия, уродства, недоверия, отрицания и смерти, не имели ничего общего с количеством злодеев, которых он уничтожил. — Ладно, — наконец решил Мидория после нескольких минут молчания. — Я не буду преследовать Старателя. Но ты не можешь ожидать, что я просто… позволю тебе вернуться туда, хорошо? Ты не вернёшься туда, нет, если у меня есть право голоса. — Он протянул ключ, серебряный и непритязательный. — Вообще это то, зачем я сюда пришёл. Это запасной ключ от дома, если он тебе понадобится. Просто возьми его, хорошо, Тодороки? Шото долгое время неподвижно смотрел на ключ, изучая его хитросплетения. Он был отнюдь не новым, в некоторых трещинах на головке виднелась ржавчина. На самом ключе были вмятины, словно кто-то несколько раз пытался вставить его в замок неправильно. Или уронил его. Но он по-прежнему блестел, как будто Мидория почистил его, прежде чем отдать своему другу. Эта мысль — Мидория, сгорбившийся над своим столом с специальным чистящим средством для серебра, — заставила Шото улыбнуться. Тогда он ещё не понимал, что в тот момент его друг не обратился к нему почётно. Он понял это позже, посреди урока, тихо про себя. Но не сейчас. Возможно, именно из-за отсутствия формальностей он чувствовал себя так комфортно, принимая ключ из рук друга. Шото осторожно повертел его в руках, разглядывая одно долгое мгновение, и аккуратно положил его в карман, словно это было сокровище, которое нужно было тщательно беречь. — Ты в порядке? — негромко спросил Мидория, когда Тодороки, наконец, убрал ключ. На ноге ощущалась тяжесть, приятная тяжесть. Сквозь руку до сих пор проходили пульсации. — Да. Спасибо, Мидория-кун. Шото улыбнулся самой маленькой из улыбок, настолько маленькой, что это было больше похоже на подрагивание губ. Его взгляд спокойно прошелся по зеленым волосам, спустился к веснушкам под ними, и, наконец, остановился на ясных зеленых глазах, в которых было слишком много эмоций, чтобы их описать. Оба стояли дольше положенного, рассматривая друг на друга, нежно, мирно и безучастно, словно ни один из них не хотел уходить первым. Вдалеке за углом притаился Бакуго.