eloquence

чувство радости влюбленных после долгой разлуки французский

В то мгновение, когда между ними исчезают те самые катастрофические восемнадцать тысяч пятьдесят девять километров, превращаясь в крепкое объятие здесь и сейчас, Ивайзуми кажется, что он больше не сможет почувствовать себя счастливее, чем в эту самую секунду. Ойкава прижимается к нему всем телом, радостно щебечет слова о том, как рад его видеть, раскачивается вместе с ним из стороны в сторону, ненароком толкая остальных пассажиров. Весь мир, который он пролетел, весь огромный терминал международного аэропорта, полный людей, не имеет никакого значения, пока Ивайзуми в его руках. И отпускать его Ойкава не спешит. Не хочет. — Эй, мы так тут несколько часов стоять будем, — смеется Ивайзуми, потому что Ойкава продолжает его обнимать, как будто бы ничего важнее в эти секунды не существует. И он думает о том, что он готов простоять так целую бесконечность. — Поехали. Тебе нужно отдохнуть, а я никуда не денусь, — Ивайзуми все же мягко отстраняет Ойкаву от себя, внешне не показывая того, что сам об этом безумно жалеет. Потому что после их разлуки кажется, что порознь они больше и не смогут. Ивайзуми забирает у Ойкавы его тяжелый чемодан, оставляя тому легкую сумку, ведет за собой к месту, где он припарковал машину, попутно слушая разговоры Ойкавы. О том, сколько всего ему нужно рассказать, хоть они и общались каждый день, рассказывая друг другу о самом важном и совсем незначительных мелочах. О том, как он тосковал по Японии, хотя яркая и солнечная Аргентина безумно впечатлила его. О том, как он успел устать за долгую дорогу и как сильно ему сейчас хочется поскорее добраться домой. О том, какой Ивайзуми очаровательный в своей заботе, превышающей все лимиты, установленные за годы, что они знают друг друга, Ойкава пока что решает умолчать. Ивайзуми открывает перед Ойкавой дверь машины, и тот едва ли сдерживается, чтобы не пошутить о том, не заболел ли он, но решает не портить момент. Пока Ивайзуми складывает его чемодан в багажник, Ойкава пристегивается и устраивается удобнее, ощущая дикую усталость после долгого перелета и одновременно с этим уютное спокойствие, потому что он снова дома, в машине Ивайзуми, рядом с ним — он, наконец, садится за руль. — Не замерз? — спрашивает Ивайзуми даже не глядя, пока сам пристегивается, проверяет зеркала и вводит в навигатор нужный адрес. Ойкава не может сдержать улыбку: ему стоит почаще улетать в Аргентину, чтобы получать от Ивайзуми столько заботы даже в самых мелочах? — Замерз. Маленькая ложь себе в удовольствие, чтобы понаблюдать за тем, как Ивайзуми возьмет плед с задних сидений, который всегда возит с собой, и молча укроет Ойкаве колени. Аккуратно расправляет ткань, пока Ойкава пытливо за ним наблюдает, за его в темноте незаметно дрожащими руками. Сегодня Ивайзуми хочет сделать все правильно — без нелепых шуток, напускной грубости, наигранного сопротивления, когда Ойкава тянется к нему всем собой. Сегодня Ивайзуми хочет позаботиться о нем так, как только умеет. Сегодня он хочет его только любить. — Так лучше? — он оставляет руку на бедре Ойкавы чуть дольше положенного, дольше того, к чему они оба привыкли, и это заставляет Ойкаву вдруг смутиться. — Да, спасибо… Его первоначальная игривость сменяется изумлением, но все же приятным, пусть и слишком удивляющим. Он привык, когда от Ивайзуми подобного понемногу, но в этот вечер он превосходит самого себя. — Сейчас поедем, и станет еще теплее, — говорит Ивайзуми, заводит машину и выезжает с территории аэропорта. Ойкава только кивает в ответ, сжимает в руках края пледа и старается просто максимально насладиться подобным отношением Ивайзуми. Ему даже не хочется шутить по этому поводу, акцентировать внимание, потому что ему это все до невозможного нравится, и он не хочет нарушать эту чуткость и внимательность к нему. — Я скучал по тебе, — Ойкава решает, что сейчас эти слова, произнесенные до этого уже так часто, будут звучать особенно уместно, когда они наконец наедине рядом друг с другом. В особенности в ответ на каждое маленькое, но такое значимое действие Ивайзуми. — Очень сильно. Ойкава бы повторил и слово «очень» миллиарды раз. Но он просто откидывается на спинку кресла и смотрит на профиль Ивайзуми взглядом, полным обожания. Тот улыбается — мягко и ласково. — А я скучал по тебе. Очень-очень, — повторяет, вызывая у Ойкавы прилив нежности внутри. Ойкава прикрывает глаза, отдается усталости после долгого перелета, только изредка посматривает на дорогу. Ему тихо, спокойно и хорошо. Ивайзуми на какое-то время погружается в собственные мысли, чуть крепче сжимает руль, чувствуя, как волнение понемногу начинает захватывать его. И он понимает, что это тот самый момент. Ивайзуми делает глубокий вздох и спрашивает: — Помнишь тот день, когда ты собирал вещи в Аргентину, а я сидел у тебя в комнате? — постукивает пальцем по рулю, смотрит вперед, а на Ойкаву в этот же момент хоть на секунду глянуть — уже боится. Ойкава моргает часто-часто, прогоняет дрему, смотрит на Ивайзуми. Помнит. Конечно же помнит, потому что помимо дикого восторга от предстоящего путешествия он все еще испытывал тоску, которую повлекло за собой неминуемое расставание. И слова Ивайзуми о том, что он будет очень сильно скучать, Ойкава тоже помнит. Бережно хранит в своей памяти каждые редкие минуты, когда Ивайзуми позволяет себе открыто проявить привязанность по отношению к нему. За исключением сегодняшнего вечера. — Да, — отвечает Ойкава, в свою очередь не сводит взгляда с чужого лица. Уличные фонари за окном проносятся, мельтешат, быстро скользят по коже светом, залегают тени на короткие моменты. Ивайзуми радуется тому, что разглядеть его эмоции сейчас не совсем легко. Он тяжело вздыхает, собираясь силами, потому что озвучивать то, на что не хватило смелости еще тогда, сейчас кажется еще страшнее. Но другого момента он искать не желает и не будет. После стольких месяцев и километров разлуки Ойкава снова рядом с ним, и Ивайзуми хочет, чтобы так было как можно дольше. Желательно — всегда. — Тогда я понял кое-что очень важное, но испугался озвучить. Он внимательно следит за дорогой, перестраиваясь в другую полосу, и сосредоточение помогает ему не так сильно нервничать, хотя повод тот еще. А Ойкава внимательно слушает его, не перебивая, не подгоняя, а только в волнении закусывая губы. Что-то в грудной клетке приятно отдает робким, волнительным предвкушением и ожиданием. — И мне показалось, что если скажу это, то все испорчу. И себе ожидание твоего возвращения, и тебе сам полет. И в целом нашу с тобой дружбу. На последнем слове Ивайзуми усмехается, потому что от дружбы между ними осталось одно лишь слово — с его стороны так точно. Ойкава начинает волнительно стучать пальцами по своей коленке, и удивительно, что он сам еще молчит. — И я долго, очень долго думал об этом, буквально все время твоего отсутствия. Пытался понять, стоит ли что-либо говорить, когда ты вернешься, потому что не знал, как все сложится, — Ивайзуми коротко все-таки смотрит на Ойкаву, замечает, конечно же, знаки его волнения. И сам начинает переживать еще сильнее. — Но когда я встретил тебя сегодня в аэропорту, мне стало понятно, что с тех пор ничего не изменилось, и молчать теперь нет смысла. Потому что ты снова со мной, и я хочу, чтобы ты был моим. Ивайзуми вдруг коротко смеется с самого себя, немного нервно и неловко, качает головой: — Как же много я говорю… Ведь все можно уместить в три коротких слова. Он тяжело выдыхает, удивляясь тому, как слова находятся сами собой, заставляя его оттягивать, вероятно, один из самых важных моментов в его жизни. Возможно, он слишком очевиден. Возможно, он сейчас путает Ойкаву, заставляет слишком сильно нервничать, вместо того, чтобы сказать все, как есть — не приукрашивая, не оправдываясь, не пытаясь найти пути отступления, которых-то по сути и нет. Но когда они останавливаются на длинном красном сигнале светофора, Ойкава сам обращает на себя внимание: — Посмотри на меня, — голос слегка дрожит от смущения, потому все, что происходит между ними сейчас, кажется слишком интимным даже для таких бесконечно близких друг другу людей, как они. — Пожалуйста. И Ивайзуми смотрит. Сейчас они видят друг в друге что-то совершенно новое, неизведанное, оттого и пугающее. Но страх этот ничто в сравнении с трепетом, до этого неизвестным им обоим, который в данную секунду они делят между собой. Он пробуждает в них обоих понимание, что сейчас все изменится. Ойкава готов сам все изменить в наилучшую для них двоих — уже не по отдельности — сторону. Он улыбается ласково и кладет свою ладонь на щеку Ивайзуми, к которой тот непроизвольно льнет. Сдается перед собой, Ойкавой и чувствами к нему. — Тебе совсем не стоило бояться, — шепчет, будто бы переживая, что кто-нибудь еще его услышит, хотя это невозможно. Просто хочется, чтобы этот хрупкий момент был только между ними и для них. — И мне, судя по всему, тоже. Сердце Ивайзуми замирает. Ойкава медленно проводит большим пальцем по скулам Ивайзуми с такой нежностью, в которой любви столько же, сколько в самых громких и романтичных признаниях. Ойкава всегда был таким — маленькие, незначительные детали, которые, казалось бы, для других могут быть даже незаметными, для него красноречивее всего, потому что они никогда не соврут. Он коротко смотрит на губы, потом снова в глаза. А сам Ивайзуми уже совсем откровенно наслаждается касаниями. Он, кажется, как и Ойкава, понимает, к чему все идет, и решается взять его ладонь и прижать ее к своим губам в настолько сокровенном жесте, что Ойкава невольно задерживает дыхание. И хоть Ивайзуми слишком переволновался, испугался — так не по-взрослому, но так искренне и честно — чтобы в открытую признаться, он оказался достаточно очевидным, и Ойкава сам все понял. И пусть будет так. Пусть… Этого ему вполне достаточно. Потому что: — Я тебя тоже.