eloquence

В так называемом «человеческом обществе», где я жил до сих пор, как в преисподней, если и есть бесспорная истина, то только одна: все проходит. «Исповедь неполноценного человека», Дазай Осаму

Коноха выходит из поезда в Осаке и вдруг отчётливо ощущает безвозвратность. Как раньше никогда не будет. Он не будет таким, каким был до, сколько бы времени он сам себе не отвел. Ещё день, может, пару часов. Вдруг неделю? Думается ему, слишком долго. Нет смысла, хотя прихваченных зачем-то наличных точно хватит на пару ночей в дешёвеньком хостеле. Надо было оставить их Нишимуре-сан, ей нужней. Она кошек подкармливает, которые живут у них в подъезде и во дворе. Или купила бы сладости двум внучкам, приезжающим к ней каждые выходные — Коноха и сам угощал девочек когда-то. — Чего встал прямо здесь? Его грубо толкают плечом, и только в этот момент он замечает, что остановился посреди главного зала станции, выпав из реальности. — Извините… Он едва ли не шепчет, потому что тот, кто его толкнул, ушёл сразу же, ни на секунду не задержавшись, его все равно не услышали бы. Коноха всматривается в толпу, бесцельно и безрезультатно пытаясь его отыскать, поспевающего куда-то. Некоторые прохожие хмурятся, когда смотрят на него, потерянного во всех смыслах, непонимающего, куда ему идти, где будет лучше все закончить. Конохе становится неловко от косых взглядов, от того, что каждый второй его задевает — прямо как на улицах шумного Токио, прямо как напоминание о его совершенно непримечательном существовании в этом мире, которому до него нет никакого дела, — и он направляется к выходу из здания вокзала. Он в Осаке до этого никогда не был, хотя ехать всего ничего. Ни разу не смотрел план города, не интересовался, что здесь да как. Знает парочку достопримечательностей, знает, что сюда и в Киото любят приезжать на сезон цветения сакуры, но сам раньше так и не добрался. Теперь Осака его встречает холодным и промозглым дыханием приближающегося марта, блеклыми красками без намёка на то, о чём рассказывают путеводители. Может, стоило приехать в апреле? Хотя бы увидел, ради чего сюда съезжаются со всего мира — а мимо него-то жизнь так и прошла, скованная мегаполисом, обязательствами и незнанием, что и как делать дальше. До апреля, кажется, что совсем ничего, но Коноха почему-то уверен, что не дотянул бы всё равно. А сакуру он и в Токио видел. — Вам что-то подсказать? — звучит прямо за спиной. Коноха оборачивается и видит перед собой мужчину, терпеливо ожидающего ответ. Он кажется ровесником, может, чуть старше, в деловом костюме и с черным кожаным дипломатом в правой руке — судя по виду, он должен был бы спешить домой из офиса или с какой-нибудь очень важной конференции, но вот он всё ещё стоит здесь, не торопит и, кажется, действительно готов помочь. — Вы турист? — задает еще один вопрос с точно таким же сомнением, с котором Коноху оглядывал Тсукишима. Коноха даже не находит, что ответить. У незнакомца лицо закрыто маской, но по глазам видно, что он слегка улыбается — собираются мелкие морщинки в уголках и взгляд не кажется таким тяжёлым, каким показался еще пару минут назад. Две родинки над бровью делают его даже очаровательным. — Хотя, вряд ли. Он тоже замечает отсутствие вещей, и если в Токио в обычных обстоятельствах это не показалось бы странным — родной город, всё же, — то здесь, на вокзале Осаки, мужчина обратил внимание на это. Как и на абсолютную апатичность Конохи. Конохе придумать что-то быстро совсем не удаётся — уставшее сознание не выдает адекватные ответы, да и в принципе Коноха не понимает, что может и не отвечать, а просто уйти. Через минуту странных гляделок между ними он всё же спрашивает первое, что приходит в голову, поддерживая не менее странно складывающийся диалог: — Почему «вряд ли»? Он критично осматривает себя: вроде как, одет прилично, на безумного не похож. Обычный прохожий, который, как ему самому казалось, никак не должен был привлечь внимание. — Обычно туристы выглядят чуточку воодушевлённей. И тащат за собой чемодан. Логично. — Да, я не турист, — чистосердечное. Зачем? Не знает. Это всё ещё кажется ему очень странным, но ладно. И стоит и ждёт чего-то от незнакомца, сам не зная чего. Тот поднимает левую руку, чтобы посмотреть на циферблат наручных часов: шесть вечера. Весна близко, но темнеет всё так же рано. — У меня не так уж много времени, — сообщает мужчина, поднимая взгляд обратно на Коноху. — Но пару минут найдётся, чтобы подсказать дорогу, Может, нам даже по пути. Знал бы Коноха сам, куда ему идти, как он спросит-то направление? Разве что, если это не будет что-то вроде «подскажите, где у вас тут ближайший мост?» Коноха усмехается: слишком откровенно. И пугающе. Наверное. Что бы он сам подумал, если бы ему сказали подобное? Обходится малым: — Говорят, Окава вечером красиво подсвечивается, — чудом вспоминает название реки, о которой случайно услышал когда-то от кого-то. — Хотел бы посмотреть. Только ли? Мужчина, который после этих слов представляется Сакусой Киёми, кажется, считывает настроение и чужое состояние. Чувствует холодок по коже, вызванный уж точно не сквозняком, гуляющим по залу станции. И кивает на выход из вокзала: — Я покажу. Мне по дороге, — врёт. Коноха, которому терять нечего, молчаливо соглашается на компанию незнакомца. Даже не страшно, кем этот Сакуса Киёми может в итоге оказаться. Себя он боится больше. Пока они идут до ближайшей станции метро — Сакуса чуть впереди, но постоянно оборачивается, отмечая чужое присутствие рядом — Коноха рассматривает его более детально. Рассматривает внешность: вьющиеся волосы, с утра, видимо уложенные, а сейчас находящиеся в лёгком беспорядке; строгая осанка, широкая крепкая спина, обтянутая дорогим кашемировым пальто. Замечает детали — как он то сжимает, то разжимает пальцы свободной руки, видит классическое обручальное кольцо тонким ободком золота на безымянном. Как он немного хромает, наступая на правую ногу, но почти незаметно. Сакуса статный, думается Конохе. Интересно, как выглядит его жена? Наверное, рядом красиво смотрелась бы какая-нибудь хрупкая женщина. Вскоре они садятся в вагон метро — Сакуса сказал, ехать всего несколько минут, можно было бы и пройтись, но погода не лётная. Коноха возражать не стал. Пока он рассматривает карту метро, гаснущие огоньки станций, которые они проезжают, Сакуса достаёт телефон из кармана, чтобы написать сообщение жене. «Я уже в Осаке, но буду дома немного позже. Задерживаюсь. Приеду — расскажу. Поужинай без меня, хорошо? Люблю» Сразу после этого он прячет телефон обратно, но Коноха, сидящий рядом, успевает прочитать чужое сообщение, лишь немного чувствуя стыд за то, что нарушил чужое личное пространство, пусть даже совсем незаметно. Коноха вновь смотрит перед собой и задумывается: мог бы у него в жизни появится кто-то, кто ждал бы его так, как ждут Сакусу? Девушка, которая впоследствии стала бы женой. Или парень… И такой опыт был. Его бы тоже ждали дома с ужином. Или без — не так важно, можно приготовить вместе. Потом обмен новостями за день за столом, а после — тёплая постель. Такое произошло бы с ним, наверное, только в одной из параллельных Вселенных. В этой — у него одиночество, пустота и апатия. Сакусе приходится дважды окликнуть его, прежде чем сказать, что им пора выходить. Коноха послушно — или просто на автомате? — поднимается и следует за ним. Они вдвоём выходят из метро, почти даже не разговаривая друг с другом всё это время, проходят ещё какое-то расстояние и наконец оказываются у одного из самых широких мостов через Окаву. Останавливаются в начале пешеходной зоны. Сакуса оборачивается, смотрит на Коноху и надеется, что он не просчитался. Коноха, конечно же, всё равно вытворит всё, что захочет, но перед этим Сакуса подарит ему ещё пару минут размышлений. В этот раз Коноха оказывается впереди, когда начинает идти вдоль моста, положив руку на перила, покалывающие ладонь металлическим холодом. В этот раз Сакуса следует за ним, внимательно следит за каждым шагом. Думает, зачтётся ли этот вечер ему в карму хотя бы за попытку. Когда они оказываются примерно на середине, Коноха обхватывает обеими руками ограждение, чуть склоняясь вперёд, чтобы посмотреть вниз. Что там говорят про бездну? Он действительно ожидал увидеть мрачную темноту под собой, такую же, как и в себе последние годы, но путеводители не обманывают: Окава подсвечивается разноцветными огнями, которые разгоняют мрак. Есть в этом что-то символичное. Сакуса останавливается рядом, расслабленно опирается предплечьями на перила, поставив дипломат под ноги. Кроме них на мосту совсем немного людей, и то — где-то вдалеке. В вечер холодного понедельника мало кому хочется гулять. — В Сеуле есть мост Жизни, — тихо говорит Сакуса, тоже рассматривая блики на воде: жёлтые, голубые, местами зелёные. — Местные власти забеспокоились положением дел, установили сенсорные таблички, которые как будто бы говорят с теми, кто подходит слишком близко к краю. «Ты выглядишь обеспокоенным. Всё в порядке?» «Завтра непременно взойдёт солнце». «Лучшее, конечно, впереди». «Я люблю тебя». Коноха крепче сжимает ограду. Он, вероятно, оказался слишком очевидным. Очевидным оказался и Сакуса, когда завёл эту тему. Даже раздражает немного. Наверное, потому, что попал в цель. — Его ещё называют мостом самоубийц, — отвечает Коноха. Он тоже слышал про это место — слишком опасное и слишком доступное для отчаявшихся. — Как бы ты определил его для себя? — Сакуса вдруг переходит на «ты», задаёт уже прямые вопросы, растягивая время. Коноха, замечая эту внезапную разницу в обращении, теперь смотрит прямо в глаза Сакусе. Хмурится. Ему, признаться честно, не сильно нравится эта отвлекающая беседа, он выражает это и телом, вжимая голову в плечи, пряча руки в карманы пальто, сжимая губы, и словами: — Спасибо, что показали дорогу. Думаю, вы можете уже идти, — хотел бы звучать чуточку вежливей, но сил правда нет. Сакуса усмехается. — Хочешь остаться без свидетелей? — Сакуса выпрямляется, готовый в любой момент ловить. Уходить он не готов. — А ты хочешь стать одним из них? — Коноха подхватывает его тон, поворачивается уже полностью, но делая пару шагов назад. — Не занимайся лишней ерундой и не играй в благодетель. Всех не спасёшь. Признание. — Справившись однажды самому, будешь как минимум пытаться спасти, — тоже признаётся Сакуса. Ему удаётся вызвать удивление на лице Конохи, не ожидающего подобного. Он едва заметно смягчается, уже не настроенный так враждебно, как минутой ранее. Эти слова Сакусы слегка отрезвили, вернули в реальность, в которой под его ногами водная гладь, которая с высоты превратится в поверхность, удар о которую будет смертельным. Сакуса с довольством замечает эти изменения, пусть и вызваны они не самым лёгким способом. Он тоже отходит немного, давая Конохе пространство — для действий и мыслей. — Я уйду, — в подтверждение поднимает с земли свой дипломат, отряхивая его от пыли, как будто уже вот-вот готов развернуться и уехать домой. — Но перед этим дам совет: попробуй кому-нибудь позвонить или написать. Цепляйся: за что-то, за кого-то. Уйти всегда успеешь, если совсем невмоготу станет, а исправить уже ничего не сможешь. «Навести тех, по кому скучаешь». И он, пару секунд посмотрев на Коноху уже снисходительным, мягким взглядом, как человек, который знает, как это, не дождавшись ответа, действительно уходит: Коноха различает его силуэт, тает в темноте сегодняшнего вечера. Он в смятении смотрит вновь на реку, после — себе под ноги, вдруг особенно сильно ощущая опору под собой. Позвонить кому-то? Но разве есть у него кто-то, если он доехал до Осаки, чтобы свести счёты с жизнью? Или, всё же… Он вновь прячет руку в карман, нащупывает маленький кусочек бумаги, вспоминая. Смотрит на набор цифр. Тсукишима.