вместе до конца, и ещё один день после.

       я так давно бегу, что не помню уже от чего. бегу по полю, на тренировке, бегу от себя и своих мыслей. кажется, будто сама жизнь бежит мимо меня, криво скалится, оголяя гнилые зубы. кажется, я сам уже давно сгнил изнутри. кажется, только от одного тебя мне не убежать никогда. потому что ты — это я.       я сломался. что-то внутри, под рёбрами, хрустнуло и осыпалось вниз, заставляя отхаркиваться мелкой крошкой. во мне трещины, с каждым днём расползающиеся красивым узором, похожим на тот, что ты рисовал мне на коленках, чтобы приглушить боль от содранной в кровь кожи. то, что от меня осталось, лишь фрагменты прежнего меня, которые каким-то чудесным образом соединились, но не подходят друг другу. как пазл, в котором не хватает деталей, как пазл, собранный из сотней деталей, к нему не относящихся.       ты сломал меня, лёшенька. не знаю, когда точно запустился этот механизм. не знаю, постепенно ты убивал меня, или сразу решил покончить со своей неудачной копией. словно с самого детства ты сшивал веревку, прокручивал и связывал свой самый удачный узел, [как всегда, у тебя все — самое лучшее, доведённое до совершенства], а потом накинул его мне на шею, терпеливо поджидая момента затянуть его покрепче.        я не заслуживаю тебя, не заслуживаю любить такого идеального тебя, даже просто быть твоим братом не заслуживаю.       когда ты в очередной раз зовёшь меня по имени, я прихожу в себя. потерявшись в своих мыслях, я так и стою, крепко прижав тебя к себе в чертовом аэропорту. твой рейс через час, и у нас есть ровно 60 минут, 3600 секунд. я собираюсь запомнить каждую, прежде чем ты снова улетишь от меня в Аталанту.       ты такой же красивый, каким я тебя помню. наверное это смешно, ведь мы близнецы. отражения друг друга. но я лишь пародия. я твоё кривое зеркало. только я твоё отражение: блеклое, серое, какое способны напечатать в самой ужасной типографии. от тебя также пахнет, моим любимым одеколоном с ноткой цитруса и пряностей. ты такой же тёплый и бодрящий, как они, но едкий цитрус продолжает прожигать во мне язвы. — тош, мне дышать нечем.       я наконец разжимаю руки, а ты мило улыбаешься и смеёшься так, что кудряшки цвета молочного шоколада подрагивают и спускаются на глаза. — я скучал. — шепчешь, почти невесомо касаясь моей руки. — я тоже. — даже не представляешь как.       ты поднимаешься на борт, и мое сердце останавливается. я до боли сжимаю кулаки, костяшки белеют и что-то трескается. не кости, это внутри. твои глаза отражают солнце, переливаются янтарём, и меня затягивает водоворот тягуче-вязкой смолы. что же ты наделал, братик. ты меня уничтожил.        в пустой квартире затхлый воздух и грязные кружки из-под кофе. ты всегда убирал их, потому что я забывал. сейчас некому. все тело ломает, внутренности скручиваются в ком, готовые вырваться наружу при любом удобном случае. я съёживаюсь на полу в коридоре до таких размеров, чтобы перестать существовать. я точно наркоман, но мою зависимость не способны вылечить никакие врачи. ты — моя зависимость.       тишина бетонных стен звенит в ушах, заполняет изнутри, обволакивает мою пустую оболочку. я слышу твой голос везде, он отпечатался в каждой трещинке, каждом углу этой проклятой квартиры. или просто во мне? ты шепчешь, баюкаешь меня, но каждый раз прерываешься помехами, словно порванная лента на старой кассете, теперь закручивающаяся вокруг моих лёгких. — почему ты меня оставил? — давлюсь хрипом и своей слабостью; вопросом, задать который никогда не смогу. какой же ты никчемный, антон. — я тебя никогда не оставлю, мы ведь с тобой вместе до конца и ещё один день после, да? — отвечает мне твой детский голос прямиком из воспоминаний.       как же опасны детские клятвы. кто знал, что наше «до конца» так быстро закончится? я не знал, не знал, пока не потерял себя в тебе, а потом ты уехал, забрав наши обе части.       часы в спальне продолжают безразлично отбивать свой ритм. секунды плавно перетекают в часы, но время для меня давно перестало иметь хоть какое-то значение. я сильнее закутываюсь в твою толстовку, единственное, что ты оставил мне от себя. единственное, на что я мог рассчитывать. запах любимый; у неё цитрус нежный, не жжет и не кусается, жалеет мое и без того истерзанное сердце. в полусонном бреду продолжаю нашептывать твоё имя. лешалешалешалешенька.       галлюцинации чередуются с реальностью, образуя невообразимый мир порока и иллюзий. я ощущаю твои прикосновения на каком-то космическом уровне: ты лнёшь ко мне бархатистым шелком, треплешь кучерявую макушку, и я в ответ прижимаюсь ближе, чтобы не задохнуться. мои заледеневшие руки цепляются за футболку, отчаянно ищут шанс коснуться тебя везде. горячее дыхание в районе ключиц обжигает, гипнотизирует, кровь мою подогревая, заставляет снова почувствовать себя нужным, живым. я тянусь к твоим губам, но не успеваю. мое сознание ускользает, а ты рассыпаешься звездной пылью, и меня снова обжигает холодом.       удивительная лотерея, стоит мне заснуть, я вытягиваю билет. что сегодня, кошмар или снова ты?       железный привкус металла во рту неприятно режет, но я долго смакую его, как сладкую конфету. глаза постепенно привыкают к темноте и мельком скользят по часам. 11:59.       неприятно саднит от двух точек, подло разделяющих две цифры. только для тоши эти две точки — 2 729 километров. — вместе, веришь? — мой первый матч после двух лет в эстонии, ты держишь меня за руку и снова находишь такие нужные слова. — верю, братик. — когда я смотрю в твои глаза, я не могу не верить. ты ведь мне не соврёшь, никогда не врал.       как же я ошибался. я же не крал твоё сердце, так почему ты не хочешь вернуть мне мое?