Страх

Bring Me The Horizon — Parasite Eve

      — Видишь, что ты делаешь, Серёжа, своими руками?       Вздох. Чей-то стон. На веках прыгают отсветы от огня. Глаза закрыты. Доктор доверяет одному чувству. Страху. Он собирал роботов сотни раз. И первое, что нужно заложить в нейронную связь — это страх. Обязательно обжигающий. Обязательно давящий, сжимающий лёгкие газом, царапающий сердце уколами языков пламени. Иначе они не послушают создателя. Станут марионетками, подвластными другому голосу. Забудут верные стремления, правила, по которым необходимо действовать, выполняя свои задачи.       Именно то, что произошло с людьми в Питере. Их общность нужно собирать по кусочкам в соцсетях. Но разрезать их ниточки друг к другу легко, как тёплое масло. Горячее тает, но и холод крушится легко. Как на замёрзшем ручье Индианки отбивать белые льдины от вёсел. Грести дальше, согреваться, преодолевать пороги с безумной улыбкой, примёрзшей к щекам. Питер тоже растает, преодолеет пороги и, наконец, сможет показаться своим Титанам в чистом первозданном виде. Проплыть у их ног, пока они будут держать низвергающееся небо.       Свой пульс не затихает, пока вопль не смолкает. Крылья, как веер, спасают от жары. Обжигающее превосходство щекотит подушечки пальцев. Пламенная энергия бьёт в бёдрах и икрах басом желания сделать больше. Он бы станцевал на адских углях. Ведь он знает, что первым в Рай вошёл вор, а в Ад пастух. И если он не в Аду, то примет его как корону. Он тоже учит скотину быть людьми. Он знает, что паразит не тот, кто выглядит как страшный жук. Паразит этот тот, кто без маски молится, чтобы всё пошло прахом. Этот город кишит этими паразитами Кафки. Доктор изгонит Чуму. Уничтожит испепеляя.       Жёлтые глаза блестят. Они открылись, чтобы видеть погром и огонь. Гром будет пытаться бежать, но это не новый сон. Хочется сказать: «Оставайся и смотри». Хочется доказать, что нужно расслабиться и принять конец всего спокойно. А ведь предупреждения были, теперь не сработает белый флаг. Его цвет просто сольётся с кровью в алом отблеске прожжённого Питера. Наконец-то болото подаст искру и страсть, и из торфа поднимутся лица в грязи и затянут на дно липкими корягами все надежды на вдох вируса. Попытки выбраться чуме отдадут отголосками паники, и она захлебнётся погребальным пеплом.       Чувство страха, звук страха и образ страха сплетаются и вплетаются в вены, несут его до сердца, наполняют и по артериям бегут к нервам. Устраивают электрические фейерверки под коркой, врезаются в память, выплавляют под черепом ожогами, как по дереву, по костям выжигают. Плавят, как воском, новые извилины, оставляя углублённые борозды в мозгу, с реками лавы. И Доктор чувствует экстаз от этой лоботомии визгом, падающим в бас, как в каньон. Скоро огонь оставит только лёгкий треск. А пока взрывы приносят эйфорию, ноги не сдвинутся с места. И он бы впитал в себя ещё и запах страха, горелой плоти, только в клюве противогаз. Он знает, чем пахнет страх — дымом, палёными волосами и сладковатым гнилым яйцом. И это заставляет смеяться сильнее. Их огромные набитые деньгами животы, которые лопаются, как воздушные шарики, показывая всем, что внутри все разные.       Вблизи всё выглядит ярче и теплее, быстрее. Плиты падают, складывая дома будто карточные. Кровля взлетает, листами подпрыгивая на метры вверх от потока воздуха, и рушится рядом. Выбитые стёкла плавятся в некоторых нежилых зданиях. И раскалённые капли хочется слизать, как с мороженого. Поймать блок рукой и растереть в пепел угольной краски, глаза чёрными пальцами вырвать от яркости и грации пламени. Прочувствовать силу рукой, сжимающей и пачкающей белые яблоки. Как ещё один человеческий изъян. Плохие веб-камеры на нашем дряхлом мониторе ноутбука, скрывающем миллиарды простейших процессоров с входами и выходами нуля или единицы, плачущими по объективной вероятности верного решения.       Линзы сушит прожекторами и гарью, заставляя морщиться и сменить праведный гнев на простое раздражение. Под ногами хрустит людская кисть, которую растирают об асфальт от поднявшейся злости из омута. Спокойствие разрушено и потоплено в крови преступников, которых не посадили на стадии досудебного или судебного производства. Или не смогли убить такие как Гром, а, значит, Доктор лучше. Он позволяет снять маски, лица и предстать перед Фемидой не обременёнными мирским. Обгорелые лица с разводами кожи, содранной ногтями, пытающихся избавиться от боли, людей мелькают мимо, как на размытой картине «Последний день Помпеи» с «Криком» Мунка вместо живых людей.       Живых тут больше нет. Это воплощение страха орёт, извивается и теряется в лишних движениях. Тараканы от света разбегаются, ломая друг друга, отталкиваются от лежащих без движения, не могут принять смерть, как искупление и покой, уже без чувств, набитые мясом дырявые мешки без ценного содержимого. Потерявшие душу оставляют руки и ноги, пытаются ползти с тянувшимися кишками, обвивая Питер и душа его. Но эта асфиксия быстро пройдёт, Доктор распутает его от вожделённой чувствами Камасутры, горящего Содомы и затопленного Гоморры.       Он остаётся полностью незамеченным, шагая по улицам с красной дорожкой из крови, вспышками папарацци в виде огня. Если кто и может бежать, уже не может мыслить здраво. Если кто из полиции и мог помочь им, уже тоже помешан на таблетках, галлюцинациях и выгнан из полиции. И только титаны стоят всё ещё незыблемо и молча и держат крышу Питера, сошедшего с ума. Их глаза из камня не боятся, наблюдают чужое падение, как и века до. Единственные напоминающие людей в мире. Не сожалеют, не оправдывают, не пытаются быть выше неба, но знают о своём величии, чтобы склонить голову без страха за свержение сверху и держать свою ношу, смотреть вниз, но не вставать на колени, наблюдая за подвластным.       И Доктор поднимается к ним, на их уровень, вступая плавно, не торопясь. В окнах на лестнице масштаб зданий теряется, улица расступается, разделяется на реки с потоком чистого людского безумия. Издалека начинает проявляться лицо Питера такое же размытое, плавящееся, местами обугленное, местами сжираемое огнём. С каждой ступеней хочется наступить и растоптать уже этот город, подминаемый взором. Услышать хруст хребта с пламенем, но нужно оценить масштаб своей победы. Выпить с Богом и стать им. Принять венок как посвящение, разорвать и спуститься по нему в свой, заслуженный трон в Аду.       И Доктор Титан, под ним страх, а наверху лишь внушительное разрушение, которое его не затронет. На горизонте вулканические тучи спускаются огромной волной на город с проглядывающимися очертаниями морды волка тайги и клюва степного орла. Над головой пепельные облака движутся с ужасающей скоростью на юг, куполом закрывая проступавшие ясные сумерки.       — И почему ты никогда не поднимался на крышу, Серёжа? Боялся упасть или спрыгнуть нарочно?

BTS — Intro: Singularity

      Доктор пытается разгадать, какой на вкус страх Разумовского, но тишина льдинкой на языке тает, потому что сам молчит на свой вопрос. Разумовский в прохладной тьме плывёт под водой, лежит на дне Вселенной, дышит вакуумом своих мыслей. В его душе страх не крадётся, обнимает, перьями щекоча рёбра. Он бесконечный и оттого свой, неузнаваемый и неотличимый от всей жизни. На вкус, как кровь от содранной заусеницы, как обильная слюна, пот неуверенности, боль в висках от напряжения мышц глаз и в спине от постоянно поднятых плеч.       Вязкость эту Доктор никогда не узнает и не сможет познать даже со слов, потому что он по другую сторону тонкого и хрупкого льда, подтаивает ледники Разумовского, заставляя открывать глаза шире и пытаться вглядываться сквозь извилистое отражение себя в тот сдвинувшийся и перекошенный мир. Там движутся не ледники — вулканы, не переставая изливаться магмой, сжирающей извилины рек треснувшего льда. И эта единственная жалкая связь между двумя в одном человеке шатко качается навесным мостом. И отрезок это не сеть, а построенная кем-то стена, разделяет их, не давая быть единым целым «Вместе».       — Игорь меня простил. Он наконец-то понимает меня, но не тебя.       Бас сердца дрожит по перепонкам в воде, звук будто не из тела, а снаружи льда. Желание заморозить не только слёзы и слова, но и биение сердца, сковывает сильнее давящими цепями. Как жаль, что в таком двумерном измерении нет ни пространства, ни времени, чтобы гравитация с мощью сингулярности столкнуло две точки, отдаляющиеся друг от друга со скоростью кванта. Серёжа-Чума Шрёдингера — квантовое состояние педализирует его безвыходностью. Серёжа видит пустоту. Серёжа полон пустоты — это то, что отражается в его настоящих голубых глазах.       Без маски и линз, мокрый от идущего дождя, с холодными прядями рыжих, ненавистных ярких волос, которые прилипают к щекам и к пульсирующей голубой венке над бровью, залезают за шиворот, остужая спину и шею дорожками от капель. Чёрный костюм порван, прожжён до кровяных подтёков на теле, запылён пеплом. В ушах звон рушит тишину, эхом отдаваясь внутри у желудка, в тех клеточках плоти, где вода ещё не испарилась. Гром ударяет по ушам, следуя за молнией на горизонте. Теперь Разумовскому приходит разумная мысль, что перевернуло ход игры — не стук сердца, а раскат надел на него оковы реальности воздуха и гравитации.       Только вот город горит, как Вечный огонь, и он не в курсе, что именно даёт ему истирающий запал. Поэтому остаётся только удручённо повздыхать, хлопнуть в ладоши и сесть в лужу на крыше, наблюдая. Точнее, упасть, потому что силы высосала Птица, буквально проглатывая как червяка. Серёжа и правда чувствует себя червяком, выползшим на ливень. Слабым таким слизняком, зато не сгоревшим (каким-то волшебнейшим образом). И остаётся только истерично посмеяться, схватиться за переносицу — кажется, единственный хребет в его теле — и подумать о том, из каких собственно средств он оплатит приюты, если банки Санкт-Петербурга сейчас сгорят, как и сам Петербург, и не будет больше Серёжка богатейшим в городе человеком. Единственным — да.       А о чём ещё более серьёзном можно думать в этой ситуации? О том, что людей не останется в городе, или о том, что города не останется? Или о том, что виноват Серёжа? Если бы это только каплю поправило положение. Не каплю, буквально водопад нужен, чтобы пожар не разросся дальше, поток воды, который снесёт всё ещё к большим чертям. А нужны ли черти? Доктор и так хорошо справляется с Адом на земле, жалко, что без разрешения самого Сергея. А, может, он бы согласился? Составили договор, расписались, Марго бы клюнула два раза его в палец, и он оставил отпечаток за двоих.       Но нет, отпечаток Доктору нужен побольше. Отпечаток на судьбах людей, на истории страны и на кладбище. Зато безработных станет меньше, рабочие места появились — разгребать эти завалы Сергею одному не по плечам, хотя есть ещё старичок Игорь. Но бывшего майора не слышно, не видно. Наглотался таблеток и базарит с дохлой Пчёлкиной? Разумовский не знает, но смеётся. Получается чуточку по-идиотски и совсем еле слышно. За шумом даже смех психа не сильно дал бы по перепонкам. Зато шипение огня слышно издалека, здания рушатся с завидной периодичностью, громыхая тише неба, но довольно осязаемо вибрируя и дребезжа стёклами маяка-небоскрёба Vmeste, на который он забрался. Доктор забрался. Серёжа просто сдался, оставаясь там, куда его привели шальные ноги.       — Расщепить себя на кванты и сбежать на другую планету! — шипит он, ударяя себя по башке, что выходит на пятый раз достаточно весомо.       Или в пятый раз мозг всё-таки доносит по нервам боль. Серёже глубоко фиолетово, ровно как и тучам, и городу. Цивилизация поребриков пала, новый круг сансары начнётся не сразу, но карма должна прийти с ней. Сколько там, на небесах за такие приколы и выкидоны дают? Как в Америке — несколько пожизненных? Несколько вечностей? Тусовка вышла из-под контроля. Хоть прыгай, хоть падай с крыши. Вряд ли разумная идея, но что имеем. А мы ничего не имеем, друга убили, город сожгли, психическое здоровье… Его и не было.       — Чё-ёрт, — каркает он с небоскрёба на город в огне, что-то рухает сразу, Сережа пугается и вздрагивает. — Да понял! Молчу! — огрызается он тихонечко.       Ирония от абсурдности и сюра проходит, приглашая в открытую дверь больной черепушки Понимание. Оно заходит, вздыхая грудью, пока Ирония раскланивается, посылает поцелуй и, подняв бровь в усмешке, удаляется. Рядом садится, будто другом, осознание ситуации, принятие и кто-то ещё. Психиатры сменились, а психушка с психами осталась. Снова понимающий и осуждающий выдох через нос — ему нечего объяснять, не нужно иронизировать, чтобы кошмар лёг не шибко жёстко, выдавливая последние эмоции. Всё и так ясно, а Серёжу и так в детстве ударили, видимо.       Он поднимает взгляд на город, сквозь решётку пальцев, пытаясь не вглядываться сильно, избежать картины, но она печатается в мозгу миллионными тиражами, что доходят дрожью до спины, записываются ровной очередью во сны и отдаются воплями в висках. Да, образы не молчат, память будет производить звук всегда разный, но такой похожий — траурный, напуганный, уже не живой, но ещё не мёртвый. Оперные солисты завидуют, но нет гарантий, что они тоже не присутствуют в этом слившимся резонансом хоре.       Сергей тремором пытается стереть слюну-пот-слезу-дождь-кровь с губы. Полусладкий привкус серы, размазанный со щеки, бьёт ярче, чем можно было в этой ситуации — буквально словами Доктора.

— Видишь, что ты делаешь, Серёжа, своими руками?

      Тошнота подбирается резко к кадыку и проливается между ног вниз, пачкая чёрные грязные сапоги ядом из мужчины, будто сама чума пытается покинуть его тело, но не может. По спине приятельски похлопывают и подбирают волосы от лица, пока бульон из мук совести вываливается блевотиной. Серёжа откашливается, кивая на помощь в благодарности и пытаясь проглотить оставшуюся слюну, сплюнуть, а потом запоздало, но понять — рядом кто-то есть. Резко повернувшись на сидящего рядом, голову обоснованно ведёт до покачивания в горящую бездну, а в глазах размыто темнеет, но Сергей всё равно пытается узнать, цепляясь за куртку.       «Олег же?» — мутит мозг, потому что кто ещё мог помочь, кроме Марго. Только вот тот убит своими же руками: пять раз, один из которых попал ровно в то самое место — два пальца вниз от грудины, три вправо. Там, где кончается сердце.       Глаза после бега по разрушенным на сетчатке формам восстанавливают зрение, различая бурый цвет. Страх неизвестного вскоре сходит на нет, когда взгляд фокусируется на громовых бровях. В пальцах ткань сминается похлеще, чем в постоянных стычках хозяина. Раскрытые веки поднимают брови выше положенного, а ноздри пытаются прибрать под себя воздуха больше, чем могут, поэтому им приходит на помощь и рот. Серёжа в кои-то веке выглядит глупо. Игорь хмыкает с подобием косой улыбки — того ли он поймал? Может, этот просто спасался в костюме Чумного Доктора? Интересно, люди всё время его спрашивают: знает ли он Чумного Доктора?       — Ты? — выдыхает на уровне неслышных и неразборчивых частот Разумовский.       — Смотря что тебе снова чудится, шизик.       — Гром.       — Ну, да, сверкает не по-детски.       Сергей не то чтобы бесится — сил нет, — но ошарашенно похлопывает по лицу Игоря.       — Твою мать, ты обкуренный что ли?       — Ты настоящий?       — Пока да, но хлопнешь ещё раз и словишь меня в нереальных глюках.       Сергей с облегчением вздохнул, облокачиваясь на колени, снова натыкаясь взглядом на поутихшее, но всё ещё верно горящее пламя.       — Что опять натворил?       — Как видишь, — он безысходно кивает на город, — спалил город.       — Да, в глаза долблюсь, прости.       — А ты чего не бегаешь как в жопу ужаленный и тумаки не собираешь?       — Если не забыл, у меня из-за твоих игр всратые беды с башкой. На таблетках не сильно побегаешь, а тумаков и тебе могу нарисовать. Мало поможет положению, зато под волосы подойдут.       — Спасибо, я думал, только я не в курсе, что делать. Теперь не чувствую себя одиноко.       — Дождь сделает половину работы. Потом научишься отматывать время и убьёшь себя до рождения.       — Тоже вариант.       Сергей хмыкает — дождь и правда кстати. Только вот, сказать бывшему полицейскому, что Серёжа не всегда тупой, не всегда не видит, что творится под носом, особенно когда находит прототипы бомб. Пришлось натренировать Марго для вызова своих вертолётов, для нагнетания туч на всякий пожарный. Только вот, сказать бывшему полицейскому, что Серёжа не всегда умный, не всегда не в заспанные глаза «долбится», как и Игорь, поэтому проморгал, когда сам установил бомбы на газовые хранилища, а своё здание полностью перевёл на электрообеспечение от мощных аккумуляторов?       Сергей дрожит от ситуации и истерично посмеивается от шутки в голове. Абсолютно такой же, какая пришла Игорю пару ходов назад. Всё-таки в шахматы он играет хуже, чем в дурака.       — Замёрз что ли?       — Да, озноб. Дождь ледяной.       — Шаверма сейчас горячая, чай.       — И мокрая. Можем слетать на родину твоей шавермы.       — Всегда забываю, что ты миллионер.       — Я тоже.       — Но лучше бы ты остался в детдоме, приёмыш.       Сергей молча соглашается вместе с ослепляющей молнией. Дождь усиливается, шумом перекрывая шорохи и вылетающие слова, а раскат хоронит их звук и наличие.       — Мне нужен тот, кто заморозит Ад и разрежет лёд на коньках, чтобы освободить меня из воды.       — Это я трахаюсь с Громом! — кричит вбегающая на крышу Саша в слезах.       Рыжий материализует лопату из квантового портала по сети Интернета, печатая картинку в третье измерение.