Стайлзу двадцать четыре: диплом юриста, череда сомнительных интрижек и полное отсутствие ответа на вопрос «кем ты хочешь стать, когда вырастешь». Дереку тридцать: две круглосуточных забегаловки и рукописи в самой дальней «Новой папке» на компьютере. Одно лето в Бикон-Хиллс. Что делать, когда монстры побеждены, а жить дальше все равно непонятно как?

Стайлз планировал Признание (прямо с большой буквы). Романтичное. С пирожными и ненавязчивым намёком, что он свободен вечером. Вместо этого вышло, что вышло — проваленный сомнительный ритуал и впечатляюще (ужасающе) искреннее: «Дерек, я почти четыре года дрочу на то, как ты прижимаешь меня к стене. Грёбаной стене, Дерек!».

Это заранее проигрышная игра. // Два усталых человека, погрязшие в ежеминутных танцах со своими же тараканами в головах, независимо друг от друга оказываются под одной крышей с надеждой на тишину, покой и уединение, но ещё Аристотель когда-то сказал, что «надежда есть сон наяву». И Пятый с Диего неожиданно для самих себя выбирают совсем иной путь к исцелению рассудка. Или, апатия затворника Пятого резко идёт лесом, в котором волки-то, оказывается, совсем не страшные, но метко бросают окурки.

Пятый просто сидит там, невозмутимый в своей растрёпанности, взгромоздившись на край чертовой кровати с ногами, а эти его клоунские оксфорды даже не касаются пола. Пиноккио или что-то в этом роде. Ненастоящий мальчик.

— Что такое, Пятый, никогда раньше не видел засосов? — Диего знает, что это звучит мелочно. Он будто хватается за соломинку, пытаясь принять позу так, будто лёгкое прикосновение не заставило его мысленно упасть на колени за пару секунд. Пятый закатывает глаза, явно не впечатлённый. — Это больше похоже на то, что тебя покалечили. // Я не могу продолжать целовать незнакомцев и представлять, что они — это ты.