Психиатрический романс

— Так придумай же что-нибудь! — Лена надсадно всхлипнула. — Медсестра говорит, у тебя это прекрасно получается. Её голос звучал жёстче, чем обычно, и только тело выдавало, что таится под наносным слоем агрессии. Дверь в туалет скрипнула. Лена прижалась ко мне теснее, зная, что нигде в сумасшедшем доме не может быть задвижек. — Э-то не та-к, — мне пришлось разделять слова даже не на слоги — на лёгкие движения губ. Мы шептались столько ночей, что для Лены не составило труда понять, что я ей говорю. Но на самом деле это так. Выдумка – мое второе имя.

***

Ни один психиатр не вник в мою самую золотую тайну. То есть им было очевидно, что я вру, хотя подцепить тонкий слой лжи часто было не в их компетенции. И они отмахивались: «Завираешься». Ни одна живая душа, даже Лена (только не Лена!), не знала, что в пятнадцать лет я обручилась с Нелли, и к двадцати пяти годам мы успели: эмигрировать в Германию, перейти в католичество, завести ребёнка и построить дом с двумя гостиными — скромной семейной и торжественной для приемов — в которых нечем было дышать от запаха апфельштруделя и холодного лимонада. Никто не знал, что всё это в мельчайших подробностях жило и множилось, обрастая всё новыми историями, диалогами, признаниями, в моей злосчастной, трещащей по швам голове. Собственно, сколько я себя помню, в моей жизни всегда была женщина. До смешного: одна и та же. Мы выпустились из одной школы, только она — на два года раньше, мы закончили один институт — очевидно, не из-за моего желания быть переводчиком, а потом потерялись — я уехала покорять Нерезиновую, а она осталась в нашем маленьком провинциальной городишке, где по четвергам слушают бардов (Нелли прекрасно пела, с блатной рисовкой и репертуром из неизвестных поэтов) в областной библиотеке. А ещё каждый месяц ходят в «Пионер», хотя, скорее всего, скачали Тарковского на торрентах, а теперь хотят появиться в интеллектуальном обществе и смело поставить галочку. В импровизированной курилке перед кинотеатром всегда передавались самые свежие новости: кто кого бросил, кто открыл выставку, кого выгнали из дома, а кого загребли менты. Последнее считалось особым шиком, потому что сразу приравнивало тебя к контркультуре. Я могу вспоминать об этом так просто и ясно только на большой дозе антидепрессантов. Но тогда всё моё существование было погружено в атмосферу тёмного постсоветского декаданса, как руки в таз с мокрым бельём. Для меня, как и для Нелли, поэзия, музыка, кинематограф были всем, если не сказать «чем-то большим». Я действительно одинаково упивалась происходящим на экране и мутным запахом портвейна, подмешанным в её «Кока-колу». Я могу сказать прямо, что они не умели пить чистоганом, но это тоже заслуга лекарств, потому что тогда, в окружении людей за тридцать, в липком полумраке кинозала, Нелли казалась мне обольстительно-взрослой, а вся их жизнь – единственно правильной. И это было лучшим комплиментом, потому что вспомните сами, кем кажется выпускник запоздалому школьнику. Почти что Богом. Я скупала билеты на все модные сеансы, чтобы увидеть Нелли там. Один раз мне даже довелось сидеть в паре кресел от неё, чтобы каждую минуту отвлекаться на то, как подсвечивается лёгкий пушок на её шее. А ещё Нелли писала стихи и говорила, что каждый поэт должен побывать в сумасшедшем доме.

***

— Они тебя выпишут, и что ты думаешь делать? Пойдёшь работать? Нам повезло, и никто не нарушил нашего уединения. Прозвучал звук смыва, и по удаляющемуся шарканью шагов мы поняли, что почти попались с поличным. — А теперь кому ты нужна? — Ленка злобно шипела, лупася меня руками. — Ты для них ненормальная. — Твои варианты? — Выдумай что-нибудь. Разыграй, что тебе поплохело. Самоубейся, в конце концов, — розовые, в линиях лопнувших сосудов, глаза Лены увлажнились, язык заплетался. Прижимая её к себе, я чувствовала, как сквозь сорочку из лениной груди проливается молоко — назначительная, по мнению врачей, побочка от слоновьей дозы антидепрессантов. — И всё это ради того, чтобы быть с тобой? — я знала, что Лена стоит в тысячу раз большего, но выбрать её — значило признать первенство реальной жизни над сладкой выдумкой. Мне было трудно на это решиться. — Пожалуйста, — её хрупкий голос звучал точно музыка, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...