Княжество Тёсю, остров Хонсю
1860 год
Вот глупый соловей!
Он принял за тенистый лес
Бамбуковый плетень.
Кикаку
Слаще всего пахнут цветы в конце лета. Едва ли не каждый второй источает медовый аромат, нежный и тут же пьянящий, оседающий на языке. Их пестрое разнообразие дарует наслаждение, но с тем и легкую досаду — никак не распробовать этот вкус. Можно только беспомощно поедать глазами красоты.
Они недолговечны. Последние мгновения их жизни полней всего. Весной их ожидает уже совсем иная жизнь — похожая и тут же абсолютно отличная от предыдущей. Старая окия повторила ту же судьбу, возрождаясь из пепла под чутким руководством молодой новой матушки, наследницы предыдущих владелиц.
— Дела пошли на лад, — заметил мягкий мужской голос, скорее утверждая, нежели интересуясь, явно ссылаясь на негромкий звон монет в ловких пальцах хозяйки. Из курительной трубки почтенного гостя поднялся витиеватый дым, постепенно растворяясь из-за небольшого сквозняка, игриво вплетающегося в темные его локоны.
— Всё так, — после небольшого промедления отозвалась женщина, проводя в уме подсчеты и не желая сбиваться из-за пустой болтовни. Считать прибыль при ком-то было дурным тоном, однако Рандо был так часто вхож сюда, вопреки всяким правилам, что госпоже было вполне комфортно заниматься делами и при нем.
Ее окия, полученная от почившей матери, все еще хромала на одну ногу, если можно было так выразиться о заведении. Ход времени должен был поправить это: то, что привела в упадок родительница, Озаки намеревалась не только возвратить к жизни, но и преумножить успех, впоследствии наслаждаясь полным расцветом, а не довольствуясь жалким минимумом, как это делали до нее.
Если было отбросить в сторону все фундаментальные правила хорошего воспитания и уважения к старшим, эти иносказательные поучения в духе «ствол — старшие, ветви — дети», что вбиваются каждому ребенку раньше, чем тот научится сам хоть слово молвить, то Коё, мягко говоря, презирала свою мать. Какие еще чувства могла она испытывать к женщине, что добровольно привела своими же руками в запустение дом, полный опытных гейш, располагая при том достаточными средствами? Как еще можно было смотреть на нее, эту слабую женщину, как не с презрением? Чего ради она махнула рукой на дело, передающееся из поколения в поколение?
Чего же еще, если не ради любви. Словно сошедшая со страниц любовных романов, воплотившая в себе лиричность стихов ста наилучших поэтов прошлых веков, ее бедная матушка без памяти влюбилась в ее отца, впоследствии выйдя за него замуж и создав крепкую, любящую семью. С возрастом Коё стала понимать, что все эти сказки о чистом возвышенном чувстве все-таки просто пустые россказни — ими одними не будешь сыт. Не накормишь ни себя, ни своего ребенка. Они лишь бередят душу смутными печалями, вызывая слепую ярость.
Женская доля госпожи Коё пошла под откос — когда-то и она открыла непорочную душу первой любви. Жестокий обман и, как результат, множество страданий и метаний ожидали хрупкую девушку. Оставалось ей тогда лишь одно — пойти утопиться в потоке или сделаться сильнее, вопреки различным бедам. Госпожа избрала второй путь, доказав, что она не беспомощна — только поистине сильная женщина смогла бы с коленей поднять заброшенный дом гейш почти в одиночку, это обиталище нескольких старых служанок и целых орд вредителей на пару с плесенью.
Правда, только она знала, как тяжело было ей в этой жизни выдираться на вершину. Какую цепкую хватку она должна была иметь и вкупе с тем хитрость, чтобы вести дела достойно. Как должна была умудриться в одиночку опекать свое дитя. Как должна была найти в себе силы стиснуть зубы и прогнуться под родственников из хонкэ , ведь она сама всего лишь девчонка из бункэ, не более.
Закрыв сердце свое раз и навсегда для глупостей вроде романтики, с течением времени Коё сделалась сильнее. Она стала свысока глядеть на всяких влюбленных, больше всего питая неприязнь к своей матери. Та казалась ей слабодушной и бестолковой, и Озаки обещала себе никогда не уподобиться ей. Делала все, чтобы двигаться в противоположном направлении — самолично растила единственного сына, свою гордость, и сама вдыхала жизнь в старую окия, словно волшебница, вынуждая старый иссохший сад вновь заблагоухать.
Три тясицу и огромный сад, прилегающий к окия — где видано было, чтобы такие территории принадлежали общине? Ее мать действительно была непроходимой тупицей, раз сделала выбор в пользу неких эфемерных чувств. Трусиха, жаждущая спрятаться за чьей-то крепкой спиной и переложить обязанности на крепкие плечи. Дочь ее мнила себя совершенно другой, и всячески бралась это подтверждать — для других, и в первую очередь для самой себя. Неотразимая госпожа, хозяйка, женщина и мать —только так она собиралась укорениться в чужом представлении, и никак иначе.
— Вы непременно войдете в историю, — зеленые глаза из-под полуприкрытых век окинули лукавым взглядом собеседницу, отмечая, как каждое ее движение исполнено своего непередаваемого шарма и изящества. Молоденькие майко, ученицы гейш, еще только учатся искусству быть уместной. Только постигают тонкую науку того, как во всяком пространстве смотреться органично. Коё-сан ни дня не трудилась и не выполняла их тяжелый физический труд, сразу став матушкой окия, однако от природы была исполнена тонкого чувства. Каждое движение рук, взгляд, улыбка и жест были выверены.
— Много ли проку? — Безо всякого энтузиазма поинтересовалась госпожа, возя по лакированной поверхности столика монеты то в одну сторону, то в другую. Вино, разлитое по пиалам, изредка всколыхалось от движений. Всякий сидевший за одним столом с Озаки молча поражался тому, как широченные рукава ее роскошного кимоно никогда не задевают вещей на нем.
— От всего ли должна быть выгода? — Полюбопытствовал Рандо, длинными пальцами слегка оглаживая резьбу на деревянной основе своей кисэру, из маленькой чаши которой струилась ниточка дыма.
— Кому, как не вам, это знать, Рандо-сан? — С натянутой усмешкой ответила вопросом на вопрос Коё, окинув сидящего рядом чиновничьего сына насмешливым взглядом. Его уголки губ лишь дернулись взамен —иногда он начинал понимать, почему у них завязались эти странные, дружеские отношения на грани взаимного презрения.
Знакомство это продолжал не столько естественный интерес юноши, сколько умение госпожи заводить правильные знакомства. Рандо, обычно неприступный и холодный, находил занимательным наблюдать в непосредственной близости то, как справляется Коё-сан с поставленной перед собой задачей.
Он знавал немало женщин за все свои молодые годы, и не сказал бы, что знал хоть одну, которая смогла бы в одиночку вернуть к жизни семейное дело. Какими бы боевыми те не были, а большинство из них предпочло бы слезно просить помощи у родственников. Озаки, к тому же, вполне могла себе такое позволить — всего пару-тройку писем написать к представителям основной ветви их самурайского клана, и дело в шляпе.
Но госпожа ведь была
упряма как тысяча баранов и горда как павлин в лучшем понимании букэ-но-онна, и действительно соответствовала этому определению, являясь воительницей не по долгу службы, но по жизни и натуре. Стальной блеск в ее глазах, странным образом сочетающийся с мягкой улыбкой на розовых губах, был одним из веских доказательств.
Самая молодая матушка окия за всю историю этого места и других подобных заведений ловко выбралась из положения. Некогда опустелый дом теперь полнился юными нарядными майко, щеголявшими маленькими быстрыми шажками, трудящимися без продыху. Здесь уже обитало целых восемь состоявшихся гейш, чей заработок и составлял пока основной доход их маленькой общины. Неплохо было бы, разумеется, вернуть и тех, что некогда ушли, что трудились здесь еще при ее покойной матери – безусловно опытные женщины, даже старше самой Коё, многие умения могли бы передать молоденьким девочкам. Однако, годы назад гонимые опасностью разорения и бесчестия, они покинули эту окия ни с чем, отправляясь искать какую угодно работу, лишь бы не умереть с голоду. Страшно подумать, что часть из них могла бы найти себе единственное пристанище лишь в некогда цветшей Ёсиваре, особенно с учетом того, как ужесточились законы касательно проституции и прочих негодных делишек.
Рожденная и воспитанная в достойном окружении, сама Озаки с неверием смотрела на всякие добродетели и законы морали, прекрасно поняв с юных лет, что на самом же деле им есть место лишь в устных пересказах легенд и книгах, которые подсовывают неокрепшим умам учителя и родители. Коё была нацелена выжить в жестоком этом мире, потому вовсю применяла свое лисье чутье, сообразив крайне быстро, что особо состоятельные клиенты могут раскошелиться при случае как следует. Ей оставалось только предложить нечто действительно интересное. Нечто, за что захочется отдать немаленькую сумму без сожалений.
В намерении помочь этому месту обрести собственное величие, матушка отбросила всякие морали. Лишь немногие знали, какою ценою: платили ее юные глупышки, ничего в жизни толком не видавшие, попавшие сюда из бедных семей. Противиться судьбе они были не в силах — Коё со свойственной ей умелостью увещевала уверенно и сладостно, что жизнь их будет безоблачной и комфортной, взамен от них не просят продавать сердца или души. Всего лишь тела.
Озаки самолично учила их тому, что гейши — не проститутки. Назидательно помахивала указательным пальцем, напоминая, что они люди искусства и им предстоит непростой путь в освоении особых наук. Что самое главное их задание — это держать рты на замке о том, что происходит в стенах этой окия.
Гейша — истинный человек искусства, никак не товар для удовлетворения животных потребностей. Коё была совершенно согласна с подобным утверждением, напоминая о нем при каждом удобном случае во всяком обществе, параллельно грамотно организовывая подпольную торговлю молоденькими девочками. Матушка не прогадала, ведь прибыль мгновенно возросла, а известие о том, что можно приятно и хорошо провести время, расползалось в нужных ей кругах, среди тех, кто если и придет сюда, то не с облавой, а с деньгами.
Честь и благородство Озаки-сан блюла, как и весь ее клан. Правда, только для виду. Для нее вся эта философия была абсолютной ерундой, существующей в ее жизни лишь для отвода глаз и успокоения праздных умов. Вырвать все злые языки она не могла, а вот быть в хороших отношениях как можно с большим количеством людей у Коё отменно получалось. Ее, впрочем, любили, считали самой чудесной женщиной на свете, горько нарекая, что судьба так обделила ее единственным важным счастьем — супружеской лаской. Госпожа лишь поддакивала, картинно вздыхая, про себя фыркая — ограничена та дама, что смыслом своей жизни ставит лишь обретение супруга.
От пространных размышлений и подсчетов их внезапно очень грубо отвлеклись — раздавшийся веселый мальчишеский смех вернул и его, и ее к реальности. Следом послышались полные недовольства вопли и Коё тяжело вздохнула, безо всякого труда признав голос сына.
— Несносные мальчишки, — негромко пожаловалась госпожа, раздраженно цыкая и кривясь, словно ей на руку приземлился огромный жук, или вдруг разболелась голова. — Велела же не шуметь.
Ее собеседник лишь покачал головой, неспешно оглянувшись — во двор выбежал сперва худой мальчишка, чьи растрепанные каштановые волосы напоминали гнездо, а за ним вдогонку выскочил второй, рыжий, как лиса, и разъяренный.
«Ах, смотрите на меня, я так стесняюсь, что мои прелести увидели» — тонким голосом дразнился кареглазый, обхватив себя руками, то и дело отпрыгивая в попытке не попасться под руку своему товарищу по играм, что яро пытался словить негодяя.
«Ничего подобного! Я тебя к себе не звал!» — запротестовал сын хозяйки, промахнувшись в очередной раз в попытке дать подзатыльник другому мальчишке. Тот показал язык, тут же заразительно рассмеявшись.
«Чего ты стесняешься, Чу-у-уя? Боишься, что я увижу твой ма-м-м-хм!» — громко говорившего парнишку мигом заткнули — очередной отчаянный бросок рыжего оказался успешен. Парочка тут же свалилась на землю, поднимая облако пыли и распугивая чинно ходивших вокруг курей.
Проходившая мимо с полной корзиной мокрого белья майко тяжело вздохнула, качая головой — сколько этим двоим ни говори, что в их возрасте пора бы быть посерьезней, все без толку. Что им было десять при первой встрече, а что сейчас по пятнадцать с лишним — остались такими же малышами, охочими до проказ. И еще благо, если они беснуются только вдвоем, не пытаясь впутать в это занятых девушек — еще года два назад они не давали проходу нынешним гейшам, требуя их участия в играх.
Настолько детьми они были, что ни одна из майко, да и из прислуги тоже, всерьез не засматривалась ни на одного, ни на другого. Сын хозяйки был под надеждой защитой самой матери, которая не собиралась женить чадо ни на ком, кто был не знатного происхождения, а второй безродный щенок просто был слишком шумным и шкодливым, чтобы всерьез считать его подходящей партией. Его самого еще нужно было баюкать у груди, а не тащить под венец.
— О нем шла речь? — Неожиданно спросил молодой мужчина, привлекая внимание женщины. Та в ответ растерянно похлопала длинными ресницами, проследив взгляд Рандо — он внимательно наблюдал за тем, как выбравшийся из-под хозяйского сына мальчишка гибко извивается, пародируя девушку, и тем еще больше вгоняя в краску товарища.
— О Дазае? — Словно сама у себя спросила Озаки, бездумно глядя на то, как даже темно-синяя, местами потертая юката не скрывала естественную прелесть этого неумелого, но полного игривости танца. — О нем, да. Что скажешь?
— Слова пустые, — изрек гость, наконец отводя взгляд от улыбки-оскала рыжего юноши, который не без удовольствия пнул шатена. — Все проявится на деле.
— Милости прошу в скором времени, — усмехнулась Озаки, не без недовольства отмечая, что слишком уж этим двоим весело вместе. Небольшая ревность, тщательно скрываемая матерью, порой точила душу — кроме единственного ребенка у нее и не было того, кому она желала бы дарить свою любовь. Ее мать некогда отзывалась о жительницах окия как о семье, а в итоге, как уж выходит по ее логике, бросила эту семью, предпочтя ей иную. Глупая девка, а не почтенная мать.
Коё казалось, что она подобрала Дазая совсем недавно. Вот прямо вчера, а не целых шесть лет назад, она отправилась в далекую дорогу на поклон к господину Фукузаве и остальным родичам, да застряла в одной из деревень — недавнее восстание местных деревенских жителей, в частности его последствия, заставили ее ненадолго задержаться и прибыть позже назначенного срока.
Из селения она возвращалась уже не одна — к ней прибился ровесник ее сына, чумазый, растерянный и напуганный произошедшим мальчишка. Хозяйка окия предположила, что его родители, видимо, погибли во время этой глупой суматохи. Ее материнское сердце этот вид не трогал — чужие дети были для нее не ценней надоедливых мух, влетающих через раздвинутые сёдзи в полдень.
Бесхозное дитя мялось среди взрослых, сминая в кулачках свою одежду, и все всматривалось в их лица, очевидно кого-то ища. И не в стиле Озаки было делать добрые дела, что обходились ей дороже, но что-то в этом потерянном ребенке привлекло ее внимание. То ли его взгляд, в котором читалась целая буря смешанных чувств, то ли его на редкость симпатичная внешность — нужно было только отмыть и причесать. У Коё, в конце концов, была не только отличная деловая хватка, но и хороший вкус на вещи и украшения.
И по сей день госпожа не до конца понимала, почему после молчаливого созерцания потерянного ребенка на нее снизошло спонтанное решение забрать его с собой. Словно туманом заволокло ясный взор, импульсивное желание ухватить этого деревенского сопляка за ворот и увести за собой показалось единственно верным и абсолютно правильным.
Конечно, сперва он отпирался, и не думая соглашаться с доброй тетушкой. Мальчик держал рот на замке, слепо питая надежду на то, что папа, которого он потерял в роковую ночь, вот-вот за ним вернется. Вот-вот отыщет его. Просто он тоже потерялся, и оставалось только дождаться его. Кого-кого, а его любимого родителя этот жуткий огонь, достигающий самих небес, не мог тронуть, нет-нет…
Малыш не хотел делиться своей верой в лучшее — тем единственным светом, что у него оставался. Боялся, будто стоит ему рассказать о папочке, и тогда он уж точно никогда за ним не придет. Этого мальчик пережить не мог — никто на свете больше не будет его обнимать и брать спать к себе. Никто кроме папы больше не будет его любить. И ему будет некого любить. Поэтому ему нельзя было…умирать.
Коё мало интересовали причины, по которым найденыш так яро упирался, выдергивая руку из ее хватки. Позже она и вовсе ощутила положительный эффект от такого глупого на первый взгляд решения — если все красиво обрисовать, то дома ее будет ожидать статус добродетельницы, спасительницы и просто милосердной женщины, достойной уважения. Кто бы решился на такой шаг — приютить обездоленное дитя, взять на себя заботы о чужом ребенке? Озаки вовремя умело вписалась в полученную роль, не без удовольствия принимая похвалу.
Маленький Дазай с самого начала был в ее руках орудием, которым она добивалась желаемого места под солнцем. Сам он был еще слишком мал, чтобы это понимать — все годы жизни он провел возле любящего и нежного отца, что оберегал его от жестокости мира, как мог. Его единственный сынишка был еще слишком юн, чтобы спокойно спать без него по ночам, а не в шарить руками по футону в соплях и слезах, ища отцовское тепло — он никогда не оставлял его одного так надолго…
Дазай всегда мог спрятаться в его объятьях, посидеть на коленях. Теперь всего этого не стало, а чужая тетушка, внезапно присвоившая его себе как уличного кота, вовсе не собиралась заменять его умершую давным-давно мамочку, которой он и не знал.
Сын хозяйки был обескуражен, когда ему представили ему Дазая. Чуя ожидал, что мама вернется из поездки с гостинцами, к примеру, или даже с дядьями, которых он любил, но никак не с еще одним мальчиком, что, как оказалось, теперь будет жить с ними. Коё с мягкой усмешкой наблюдала за тем, как сперва эти двое вовсе не ладили, напоминая ей о паучьих боях — развлечении старом, как мир.
Малыш Чуя страшно ревновал маму к чужаку. А малыш Дазай совсем не понимал, отчего к нему так враждебно настроены, ведь он все время проводит наедине с собой, избегая всякой компании. Даже удивительно было, как за не столь долгое время они спелись и теперь были не разлей вода — некоторые близнецы не общались так тесно, как эти двое.
Озаки, словно само воплощение мудрой и слегка безумной судьбы, со знанием, недоступным юношам, смотрела на Дазая — ему было прямо-таки предначертано оказаться в конце своего жизненного пути здесь, в ее расцветшем вновь окия. Время шло, а он рос и крепчал, и все только для того, чтобы затем послушно прислуживать своей госпоже.
— Ты был в столице, когда я подобрала его, — предалась воспоминаниям вслух Озаки, переплетая пальцы под точеным подбородком, неотрывно хищно взирая на выкрутасы приемыша, чей нрав с годами оформился более явно — от стеснительного молчуна не осталось ничего. — У него природный талант к актерской игре. Мне остается лишь заняться его воспитанием. Глупо ожидать в замызганном сельском ублюдке манеры.
— Заполнить пробелы, — с легкой улыбкой отозвался Рандо, постукивая пальцами по своей курительной трубке. Ему нравилось ненавязчиво поддевать своих компаньонов, придавая живости разговору. Кто-то был невообразимо скучен в своей реакции, а кто-то взрывался мгновенно, как пороховая бочка — сын госпожи как раз обладал таким темпераментом, что хотелось без конца поддевать его подобными крючками. А вот его мать, в отличие от него, сама могла подобные крючки затолкать в глотку остряку-собеседнику.
— Не спорю, — погруженная в себя, Озаки чуть шире распахнула янтарные глаза, и те воодушевленно блеснули в тени комнаты. — Он станет драгоценностью в моей коллекции. Главным украшением этого дома.
Долгий взгляд упал на ее бледное лицо. Чаще всего Рандо был осведомлен касательно ее замыслов еще с момента их появления, оттого не стал ничего уточнять, прекрасно понимая, о чем шла речь.
— Украшением в тени, Коё-сан, — после недолгого молчания поправил молодой человек, склонив набок голову. Было любопытно узнать, как воспримет подобную новость сам мальчик. Не каждая девица способна смириться с необратимым фактом того, что ей предстоит тайно ублажать мужчин за деньги. Что уж говорить о норовистом юнце, подобном волчонку — сунь руку и он тут же бросится.
Взгляды обоих снова остановились на неразлучной парочке — увлеченные друг другом, забывшие о размолвках и быстро пришедшие к миру, ребята изображали двух пьяниц, увиденных в одном из проулков родного городка. Свешиваться друг на друга и шатаясь идти, то и дело наступая на острые камушки, было, очевидно, занятием столь же веселым, сколь глупым.
— Даже тень, в которой мы будем его скрывать, не сможет отобрать у него естественный блеск, — возразила матушка Коё, с самодовольным видом скрещивая на груди руки, пряча холеные ладони в рукавах кимоно. Ее безукоризненная осанка делала ее еще горделивей на вид.
Спокойная улыбка озарила его лицо. Рандо прикрыл глаза, запрокидывая назад голову, и тяжелые вьющиеся волосы заструились по плечам, достигая края столика. В эту обеденную пору прелестно было вслушаться в слабый звон фурина, раскачиваемого ветерком, и отчего-то особенно милым было беззаботное веселье мальчиков во дворе, смеющихся и не знающих, насколько близко к ним находятся скользкие тропы будущего — для кого-то из них они будут полны горечи и слез, а кому-то путь покажется легким и обыденным. Только вот, разумеется, они должны будут разойтись на развилке.
