Порок в розовом саду

Как в былые дни

Называла любовью

Все горести мира,

Так нынче все радости

Смертью зову. Акико Йосано

Последний летний месяц сладок не менее свежего пирожного со сливками на верхушке, все ещё теплого, сворованного украдкой с кухни. Пенку слизываешь, слегка жмурясь от удовольствия, и ровно с тем же чувством подставляешь нежарким лучам августовского солнца лицо. Дазай так и поступал, нежась под ним — совсем скоро от небесного светила останется лишь жалкое подобие, прекратившее дарить согревающие объятья. Осень медленно, но верно заберет тепло, оставив лишь обманкой болтаться бледно-желтый диск над головами. Вместе с тем, как медленно позолота захватывала листву, начиналась чреда традиционных празднеств. Для кого-то они наступали внезапно, для других им предшествовала бесконечная суматоха и подготовка. Работы становилось в разы больше в этот период, и шатен задавался вопросом, надраивая полы, насколько сильно оскорбятся духи-родственники Коё, если им не установят в доме пышный алтарь. Озаки, правда, не допустила бы такого — во избежание подобных ситуаций матушка еще за два дня до самого Обона принялась гонять всех подряд в доме. Зато целых три дня после этого их всех ждал небольшой отдых от работы — никто не сунется за гейшами во время праздника поминовения усопших. Матушка прекрасно все понимала, тут же считая утраченную возможную прибыль, поэтому старалась получить побольше денег до начала празднования. Редко случалось, чтобы Дазай разделял с ней одну точку зрения, но в этот раз оба сошлись во мнении с самими собой, что сколь бы занимательны не были фестивали, а помимо этого они еще и доставляют некоторые неудобства: неудобно было иметь двойную нагрузку, неудобно было не видеться с Чуей, неудобно было сравнивать все свои прошлые праздники и нынешний, видя, что детский восторг и вовсе угас с годами. А ему-то и было всего ничего, лет пятнадцать от роду. Дазай ощущал себя как пятая нога у собаки — он не имел никакого отношения к семье Коё Озаки и ее клану, не имел здесь родственников или друзей. Совсем никого, к кому можно было бы прибиться, пока все собираются семьями на Обон — праздник, когда семейства вновь встречаются полным составом и проводят время вместе. Не было у него тех, с кем можно было бы пойти повидаться или того, за чей упокой хотелось бы помолиться в храме. Если душою не кривить, то, быть может, и был один такой господин. Однако, даже спустя годы хотелось верить в лучшее. Хотелось думать, что он не на той стороне, не бредет по бесконечным полям паучьих лилий во мраке, а здесь, среди живых. Иначе для чего жил сам Дазай?... Тот, кто буквально питал его жизненными силами, ретивый и рыжий, с каждым днем становился все недостижимее. По милости матушки, любящей дражайшего сыночка до умопомрачения, юноши отдалялись друг от друга, едва замечая эти умело внедренные ее чуткою рукою перемены. Озаки была ярким примером женской мягкости и хитрости, добиваясь посредством этого желаемых результатов: зачем говорить вспыльчивому сыну в лоб, что ему следует погрузиться с головой в учебу и забыть обо всяких играх, если можно из раза в раз попросить выполнить поручение? Чуя повиновался, не видя ничего плохого в просьбах матери, не понимая, что теперь все его свободное время потихоньку утекает в нелюбимое чтение книг и учебу. Безусловно, споры между ними случались неоднократно, только вот все в итоге заканчивалось так, как пожелает госпожа. Единственное, что Чую втайне утешало, когда он дулся на маму после очередной размолвки, были глупые записочки с обзывательствами, которые ему подсовывал Дазай, не забывая пририсовать сердечки. Казалось, что они оба в этой жизни научились читать и писать только для подобных проказ, не более. Замученный работой шатен кое-как находил время на эти глупости, заматываясь в делах, замечая с небольшим опозданием, что наступил первый день Обона. Это было ясно по тому, как радостные девочки потихоньку покидали окия, получив отгул от работы и шанс повидаться со своими близкими. Ученицы, стремительно покидающие дом, выглядели простенько и симпатично без тонны грима и косметики на округлых личиках. Наряженные в скромные юкаты, а не вычурные кимоно из шелка, они были приятнее глазу. Дазай бы с радостью последовал их примеру, да улизнул бы куда-нибудь. Вместо этого он, увы, либо сидел на полу кухни, глядя в маленькое окошко под потолком и то и дело вытирал лоб от испарины рукой, замечая, как висящие на фасаде соседнего дома бумажные фонарики треплет легкий ветер, либо направлялся к лягушкам на пруд, засохшим камышом тыкая квакающих подружек. Благородная матушка решила снизойти, как он понял, и выказать милость, о которой ее никто не просил — было решено, что все эти три дня мальчишка будет таскаться следом за ней и Чуей. Это значило, что труда удастся избежать, что уже его и обрадовало, и поразило — не будет ли болеть матушку сердце, зная, что он, шкодник и паскудник эдакий, бьет баклуши? Вместо обязанностей Дазая ожидало посещение как минимум парочки храмов, а потом и кладбища. Впоследствии ему предстояло попасть на городскую площадь, где должны исполняться ритуальные танцы бон одори. Отказаться он не мог, прекрасно понимая, что его возражения для госпожи не более, чем пустой звук — матушка, кажется, не доверяла ему, побаиваясь оставлять одного. Наивно решив, что любая работа обойдет его стороной в эти дни, Дазай готов был в сердцах сплюнуть себе или госпоже под ноги — забыл он, что приход гостей никто не отменял! А кому же еще, как не ему, предстояло позаботиться о том, чтобы прием прошел хорошо? Пальцы после полуторачасовой лепки рисовых лепешек и колобков не слушались совсем, а сколько их не делай, все мало и мало — велят больше сделать. Там, видать, в гости захаживали ёкаи-обжоры, а не обычные люди, а то ведь иначе и не пояснишь такие объёмы. Чуе с каждым годом было все более неловко сидеть возле матери без дела, трепать языком с гостями, видя при том, как Дазай едва не ползком передвигается, стараясь угодить госпоже. Коё лучше не делала, капризничая и отвергая поднесенные яства — плохо приготовлено или мало принес, а потому пусть отправляется обратно и возвращается поскорее. Бывало, она вспоминала, что руководит гейшами, и тогда требовала, чтобы он вышел из комнаты и подал угощения еще раз — красиво, а не как попало. Шатен молча сносил все это, а рыжий не поднимал на него глаз, отчего-то испытывая вину и даже стыд. Ему самому соблюдение старинных традиций и обрядов было интересно ничуть не больше, чем Дазаю. Когда эти двое были младше, то укрытые от людских глаз храмы еще вселяли им должный благоговейный трепет: вереницы каменных лестниц, ведущих к ним, такие же каменные врата тории, входя через которые мальчики задирали головы, открывая рты. Высоченные старинные деревья, укрытые мхами, скрывали приходящих сюда от всего бренного мира, даря уединение с природой. С годами смесь эмоций и возвышенных чувств приобрела другой оттенок. Для Дазая мало значили эти пустые торжества — пример Коё отвращал его. — Не трогай, — шикнула Озаки, искоса поглядев на Дазая, присевшего поодаль на корточки — он уже было потянулся к роскошному цветению ликориса, распустившегося возле одной из множества могил. Старое кладбище простиралось далеко, усеянное старыми и новыми могильными камнями, как поле бывает засажено кукурузой. Ухаживающие за этим местом старики были кудесниками, раз могли поддерживать такое большое место захоронения в порядке. — Ты разве не знаешь, что они ядовитые? В ее голосе звучал упрек, будто она общается с пятилетним неразумным дитем. Острое желание назло ей сорвать цветок Дазай подавил, не желая потакать госпоже и вести себя впрямь как маленький. — Знаю, — пробурчал юноша, показательно сложив руки за спиной и отвернувшись от женщины. Та покачала головой, смерив угловатую мальчишескую фигуру, и наконец сосредоточилась на молитве об умерших предках, сводя к переносице брови. Всем своим видом Коё старалась показать, что священные слова она отрывает от души, скорбя и тоскуя по усопшим более, чем кто-либо. Дазаю не нужно было видеть ее в этот момент, чтобы точно знать, что ее искусно разыгрываемый спектакль предназначен для глаз других. Не будь здесь людей в эту вечернюю пору, снующих туда-сюда по тропкам под лучами алого солнца, и она бы не лезла из кожи вон. Радовало хоть то, что сын в нее не пошел, думалось Дазаю, когда он краем ока глянул на Чую — тот пытался повторить за матерью, то и дело сбиваясь, поэтому для вида просто шевелил губами. Так забавно и мило он выглядел, что кареглазый слабо улыбнулся, не отдав себе в том отчета, и отступил на несколько шагов назад по мягкой траве, чтобы присесть рядом с другими ликорисами — несколько кроваво-алых цветов слабо всколыхнулись из-за легкого ветерка. Ни ругань Коё, ни даже их не самый приятный запах не отталкивали шатена, вглядывающегося в изящество длинных лепестков, выгнутых ему навстречу. Цветы словно протягивали ему руки. По канону мистических сказаний, именно в подобные моменты начинались всякие приключения, связанные с потусторонним миром — духи вселялись в животных или в растения, а тогда заманивали простых смертных в свое измерение. Немало всяких историй Дазаю довелось наслушаться еще с малых лет. Да он и сам мог сочинить с десяток таких, и те были бы ничем не хуже передающихся из поколения в поколение сказаний. Иногда он думал о том, что мог бы возжелать, чтобы выдумки стали правдой — в том случае, если бы наверняка знал, что дорогой ему человек уже покинул мир живых. Иронично получилось, что паучьи лилии были любимыми цветами отца. Он и научал его в детстве, что рвать их нельзя — эта роковая красота исполнена яда. Да и ни к чему было лишать жизни такие прекрасные растения, разлучая их с питающей землей. Господин Мори любил сына больше, чем кого-либо в жизни, даже больше его почившей матери, потому всегда находил для него время. Их маленькая семейная идиллия была нерушима, казалась вечной и стабильной, как смена сезонов в году. Однако… На несколько мгновений Дазай прикрыл глаза и затаил дыхание, как при погружении под воду. В памяти обрывками всплывали моменты, что он пытался воспроизвести множество раз, но ничего путного не получалось — фрагменты и осколки маячили перед глазами, такие эфемерные и недостижимые, что он сомневался, было ли все это с ним взаправду. Быть может, просто родилось в его фантазии, как приятный спасительный сон?.. Не было ли грезой то, как теплая большая ладонь гладила его по голове? Не было ли выдумкой красивое мужское лицо, чьи черты с каждым годом все тяжелее припомнить, но всегда четко в уме вырисовывается нежная улыбка? Распахивать глаза вновь было немного больно, как и резко вдыхать полной грудью — мир, такой светлый, несмотря на всю его жестокость, слепил. Спасительный воздух душил в первые секунды. Не потому ли дети плачут после рождения, что им попросту больно?.. — Если тебе станет плохо, не вздумай жаловаться, — Коё варварски оборвала те жалкие минуты, что Дазай позволил себе прочувствовать сполна, возносясь не молитвами, но душою. Юноша неосознанно ссутулился, поднимаясь и слегка оступаясь. Черепаха никогда не снимает с себя панцирь, являясь с ней единым целым. Она знает, что над ней парит орел, который может причинить ей вред. А вот Дазай, видимо, тот еще дурак, раз столь беспечен подле хищника. — Я же тебе говорила, отойди от них. — Не станет, — тихо возразил парень, растеряв всякий настрой. Лишь когда они втроем направлялись прочь, он отковырнул мох с одной из старинных могил, понятия в итоге не имея, зачем это сделал. Зато прекрасно знал, по каким соображениям кинул его Чуе в спину. Голубоглазый лишь взглянул в ответ через плечо, а в этой небесной синеве блеснул озорной огонек — Дазай ухмыльнулся, зная, что процесс запущен. Что едва Коё соизволит убраться с глаз долой, то начнется жара. Топая по тропам обители предков, оба юноши сохраняли благопристойный вид, ведя себя подобающе. Так они обошли неспешно ступающую женщину, ровно держа спины и высоко поднимая головы — Озаки уже заподозрила неладное, ведь обоих постоянно приходилось лупить веером, дабы не сутулились. Женское чутье не подвело — едва нога этих двоих ступила за пределы вечного покоя мертвецов, как они тут же бросились наутек, догоняя друг друга. Кричать им вслед было бесполезно, да и неприлично. Коё всегда предпочитала отыгрываться погодя, поэтому молча шла следом, лишь тяжело вздыхая, когда заприметила, как вдалеке кто-то из них успел упасть, а второй споткнуться через него. На второй день празднования, в сам его разгар, она и показала обоим, что в конечном итоге слушаться они будут любимую матушку. Бесконечные хождения в гости и круговорот поездок в соседние деревни начались с рассветом солнца в этот день — Коё кое-как вытряхнула Чую из вороха одеял, исподлобья поглядывая на бесконечно зевающего Дазая, которому выдался часик-второй побыть наедине с собой. Сам он был той еще совой, всю жизнь просыпаясь не раньше, чем на обед — отец никогда не тревожил его лишний раз, зная, что на обед мальчик сам к нему придет первым делом нежиться. Теперь он вынужден был с самого утра бегать и носить ведрами ледяную воду, из-за собственной сонливости умудрившись даже окатить себя ею разок. После такого заряд бодрости ему был обеспечен на весь день наперед. До обеда хозяйка и ее сын отсутствовали, и Дазай мог еще прохлаждаться, а вот после их возвращения пришлось без конца бегать туда-сюда по коридорам, то поднося питье и еду, то унося. Озаки премило беседовала себе со своими сестрами и невестками о будничных делах, попутно отмечая самые незначительные детали в попытке понять, насколько искренни ее собеседницы или насколько дороги подаренные кому-то супругом серьги. Сидящий рядом Чуя не хотел слушать женские сплетни, норовя сбежать, да только вот каждый раз чувствовал то на плече, то на коленке руку Озаки — та как чувствовала, не позволяя сыночку куда-то запропаститься. Ее увещевания пойти прогуляться по саду с любимой племянницей Кёкой он предпочел пропустить мимо ушей — девочка казалось ему нелюдимой, да и с детьми он ладил не особо. Это Дазай больше в них понимал…хотя, учитывая, как он однажды корчил рожи чьему-то дитю в лавке, а оно расплакалось, то на этот счет были определенные сомнения… Коё при посторонних особо сильно не напирала, сохраняя спокойствие и вальяжность. Она сама садилась рядом с Кёкой, поглаживая ее по спине, и выспрашивая, как у нее дела. Когда-то еще совсем юная матушка мечтала о дочери, даже не об одной. Только жизнь рассудила иначе — на ее плечах было целых двое сорванцов, причем одного из них хотелось порой розгами отхлестать до кровавых соплей, а потом прогнать с глаз долой. Да и со временем Озаки, ощутившая недюжинную власть в своих руках, стала полагать, что у нее есть право распоряжаться чужими судьбами — она намеревалась показать парням, ютившимся под ее крылом, что они друг другу не ровня. Достаточно взрослые, чтобы это понимать, ребята либо назло не делали этого, либо действительно не брали в толк элементарного. Любящая мать готова была наставить их на путь истинный, не гнушаясь никаких путей и методов. Коё с Дазаем с самого начала невзлюбили друг друга. Ее в нем смутно тревожило нечто неявное, и тут же привлекало, в конечном счете заставив присвоить чужого ребенка. Его в ней отталкивала эта подавляющая аура, и недосказанность, что витала в воздухе как паутинка в начале осени — она неприятно щекочет, опускаясь на лицо, а смахнуть ее никак не выходит. Меж двух огней был беспечный Чуя, заласканный маменькой с пеленок. В его картине мира мама никак не могла быть плохим человеком и никогда бы им не стала. А Дазай для него…он был занозой в заднице, надоедал и слишком умничал, но без него свою жизнь Чуя уже смутно представлял. Как бывает необъяснимо близок старый, наполовину развалившийся дом, как бывает близка сердцу детская потрепанная игрушка, так и Дазай был чем-то очень важным в его жизни. И Чуя отдал бы все, чтобы два самых важных ему человека жили в мире, не заставляя его занимать чью-то сторону. Сколько бы глупых ссор между ними ни было, а даже не разговаривая друг с другом они не ставили под сомнение взаимную привязанность. Вслух о ней говорить не было нужды, достаточно посмотреть в чужие глаза и молча куда-то направиться вдвоем, покидая двор. Дазай готов был забрать свои слова назад, когда утверждал, что ему как-то уже и скучно бесцельно бродить по улицам или уходить на поле, когда они шатались в очередной день вдвоем без дела. Теперь, когда подкрался третий день Обона, он с досадой осознавал, что целую вечность уже не сидел с Чуей молча где-нибудь на чердаке, раздвигая паукам лапки. Кульминация праздника для шатена была так же желанна, как и ужин после тяжелого рабочего дня. Не особо сытный, в чем-то скудный, но лучше, чем ничего — так и этот день был вроде полон событий и ожиданий, а вроде и так бессмысленно пуст, что хотелось поскорее забыть о нем, возвращаясь к будничному ритму. Закончились посещения храмов, прекратились подношения и разговоры с приветливыми монахами, подошли к концу приемы гостей. Фонарики, которыми украшен был город, вскоре будут отпущены прочь, как птицы из клеток. Потому-то все и дожидались вечера, когда совсем стемнеет. Тогда уже люд стекался к берегам реки за городом, где должны были состояться проводы духов, временно посетивших мир живых, обратно в тихую обитель вечности. Дазай замечал за собой, что усталость, накрывающая его, берется словно из ниоткуда. Так обычно в жаркий день на обед приходит незваная дрёма — утягивает в свою пучину без спросу. Постоянный недосып и однообразные будни потихоньку добивали его, и теперь не было никакой связи меж тем, чем он занимался и как себя ощущал, ибо каждый день он был измотан, даже если ничего толком не делал. Стоило отметить, что бесконечный поток мыслей тоже высасывал из него все соки — мальчишка чувствовал, как над головой сгущаются черные грозовые тучи, но продолжал спокойно существовать, довольствуясь тем, что имеет. Сидя на небольшом холме, немного в сторонке, кареглазый почти дремал, то и дело утыкаясь в свои колени. Почти пустая до этого долина с каждой секундой заполнялась пришедшими горожанами и вскоре одна-две искры размножились, являя взору поразительное зрелище: сотни огней, медленно уходящих вдоль по реке, освещали местность, вынуждая напрочь позабыть о луне над головой. Смутный ее свет, холодный и загадочный, едва освещал одного лишь Дазая, сидевшего вдалеке от остальных, столпившихся с обеих сторон речки. Тусклый свет фонарей тётин во много крат усилился благодаря их количеству и в их освещении стала заметнее довольная улыбка Чуи, пускавшего фонарик вместе с матерью. Его огненно-рыжие волосы подсвечивали теплые огни, и Дазаю, издали наблюдавшему за ним одним, он напомнил дракона. Мальчишка сонно потер глаза, отстраненно заметив, что рожденный в год дракона Чуя действительно напоминал это существо — что его нрав, что сам он был внешне очень даже похож. Злился хозяйкин сын презабавно - иногда казалось, что вот-вот взаправду огнем задышит. Дазаю показалось это занятным, вызвало краткую усмешку и следом широкую улыбку — было бы куда веселее, если бы однажды голубоглазый отправился работать пожарным в столицу. Щеголял бы таким с гордым видом, каждый раз подбирая растрепанные рыжие вихры в хвост, чтобы те не скрывали его мастерски исполненной татуировки дракона на шее Они оба были рождены в один год, но, откровенно говоря, Дазай смутно мог представить себе, какой из него самого дракон. Не порывистый, не твердый по натуре, но гибкий и неуловимый как водяная змея. Такому не подобало бы показываться на глаза людям, будь он действительно драконом. От закрутившихся в узел мыслей его отвлек детский крик поблизости — начался звездопад. Сие чудо природы ожидали многие не только потому, что оно смотрелось роскошно и волшебно, но еще и потому, что это было сродни получить весточку от благополучно добравшегося домой родственника. Река будто стала зеркалом небу — внизу и вверху сверкали сотни огней, отражаясь в людских глазах, приковывая их взгляды. Кто-то из ребят спросил у родителей с волнением, что будет, если упадут все звезды и не останется ни одной наверху. Благодарственные молитвы шептали сотни уст, прощаясь до следующего года с ушедшими. Столь сильна была вера этих людей, что даже самого черствого человека происходящее здесь не могло бы не пронять. Даже Дазая, сонного и замученного, обманывающего себя насчет того, что ему вовсе не одиноко. Сглотнув вставший в горле ком и прекратив беспомощно оглядываться, шатен взял себя в руки и резко запрокинул голову, услышав, как хрустнуло что-то в шее. Глядя на очередную проносящуюся по темному небу звезду, шатен без задней мысли загадал желание. Плевать он хотел на правила и запреты, да и на всех вокруг тоже — он был сам по себе, как трава при дороге. Маленькая вольность, внезапно показавшаяся единственным верным решением, стала протестом мечущейся души, закованной в цепи, что лишь утяжелялись с течением времени. Вероятно, Озаки все же оказалась права тогда, на кладбище. Ему действительно стало плохо. Быть может, безобидные на первый взгляд ликорисы без его ведома опоили его ядом, и теперь он захлебывался такими же негодными мыслями, горя изнутри — непозволительный вопрос, такой простой и такой детский, бился вместе с жилкой на виске: почему – сердце забилось пуще. у меня – ком в горле стал только больше. никого – неожиданной волной захлестнул стыд. не осталось – судорожный вздох. Дурман повторяющегося как мантра вопроса нарушил идущий к нему широким шагом Чуя — на его широкую улыбку Дазай ответил идентичной, только лишенной искренности. Озаки, подошедшая следом, встала рядом с ними, скрестив на груди руки, и принялась разглядывать людей вокруг. Ей больше было дело до мира живых и плетущихся здесь интриг, нежели до духовного пространства, где требовалось открыть собственную душу навстречу возвышенному опыту. Чуя молча приземлился рядом, подсаживаясь вплотную к Дазаю, едва не с открытым ртом наблюдая падение звезд высоко над ними. Второй мальчишка через минуты привалился к чужому плечу и рыжий не стряхнул его лишь потому, что заметил, как тот сопит с прикрытыми глазами, больше не двигаясь. Шатен замер, не желая выдать себя, лишь глубоко вдыхая чужой естественный запах, не испорченный благовониями или духами, как бывало с гейшами и ученицами. Коё, погрузившаяся в свои мысли, поглядела вверх лишь раз, с переполнявшей естество желчью и чувством собственного превосходства — она была уверена, что покойная мать смотрит на нее оттуда. Смотрит в оба и видит, что дочь во всем превзошла ее. Видит, как бесполезно прожила отведенное ей время. Видит, что они спустя столько лет близки лишь по крови, ведь Коё до невозможности переменилась под гнетом обстоятельств, не оставив и следа от славной девочки. * * * Ожиданий матушка не обманула. Как только праздник ушел без следа прочь, забрав с собой алтари и фонари, двинувшись в путь, чтобы вернуться на следующий год, Озаки щедро нагрузила работой и Дазая, и прибывших обратно девочек. Чуе тоже досталось — теперь ему предстояло посещать двух учителей, один из которых Куникида-сан, что станет преподавать ему теоретические науки, а второй, его двоюродный дядюшка Мамору-сан, научит его сражаться и владеть оружием. Рыжик кое-как согласился с требованиями матери, не желая ее злить, а кареглазый про себя подметил, что как-то поздно мамаша спохватилась — в их возрасте дети самураев уже заканчивают обучение. Дазай лишь закатывал глаза от непоследовательности этой женщины. Недалекого ума дамочка, как он считал, считая себя в свои годы куда умнее. Однако в итоге почему-то из них двоих именно он драил каждый уголок окия, стирая в кровь колени. Когда выдался момент передохнуть в теньке, Дазай развалился на только что помытой деревянной веранде, свесив ногу. Поддерживать порядок во внутреннем садике было куда проще, чем ухаживать за внешним, где располагались чайные домики. Там еще нужно было и за золотыми карпами присматривать, не только за тясицу и растениями. Иногда ему хотелось тоже стать карпом кои, чтобы безбедно бултыхаться в воде. Только вряд ли он бы повстречал нового друга, будь он рыбой. Такая встреча непременно кончилась бы плачевно для него. — А? — Дазай лениво повернул голову, слыша какое-то шуршание совсем рядом. Из-за маленького пухленького куста показалась сперва усатая мордашка, а затем и сам большой, худой кот, осторожно подобравшийся поближе. — Надо же, а ты тут откуда взялся? В ответ трехцветный кот хрипло заурчал, неотрывно глядя мальчику в глаза. Тот приподнялся на локтях, подполз ближе к краю и протянул руку вниз, подняв кота к себе. Усатый позволил запустить пятерню в свою грязную, местами линялую шерсть. Видать, его давненько не гладили, раз он так податлив, да и не кормили — Дазай явственно ощущал выпирающие ребра, пока обеими руками с усмешкой чесал добычу по пузу и за ушами. — Что говоришь? Как зовут? — Кареглазый наклонился ближе, едва не прикладываясь ухом к мяукнувшему коту. Тот заурчал громче, снова мяукнув. — А, Нацумэ, говоришь, зовут? Приятно познакомиться, Нянцумэ. «У мальчика с головой-то не в порядке» — шепнула одна майко другой, когда они стали случайными свидетельницами этой сцены. Раздвинутые из-за жары сёдзи и ширмы почти по всей окия позволяли подглядеть много моментов из чужих будней, а для юных девочек большего и не нужно было. Окия, конечно, не была императорским дворцом с желанными смертоносными тайнами, но лучше, чем ничего. — Тебя искал Чуя, — наконец отозвалась одна ученица, прижимая к себе плетеную пустую корзину для белья. Шатен отвлекся от распластавшегося перед ним кота и молча глянул на девушку, кивнув. Матушка не жаловала животных от мала до велика, а просьбы сына завести пса игнорировались годами — Дазай сразу вспомнил об этом, делая ставки, расскажут ли девочки Озаки о том, что к ним забрела зверушка. Закинув бродягу себе на плечо, мальчишка отправился на поиски хозяйского сына. Чуя обнаружился совсем неподалеку во дворе, в одном темном углу, где они с самого детства любили прятаться вдвоем. Между глухой стеной дома и плетенным высоким забором из бамбука был небольшой зазор, куда дети протискивались с легкостью, а став шире в плечах и крупнее в целом, парни влезали уже с трудом. Никто из них так и не удосужился задаться вопросом, почему они до сих пор продолжают туда лазить, если давно не маленькие. — Яйца высиживаешь? — Полюбопытствовал юноша, возвышаясь над сидящим на земле Чуей, поглаживая по спине зависшего на своем плече кота. Дазай как никто другой знал от начала до конца, как любят куры прятаться в такие труднодоступные места и как тяжело выудить желаемые яйца из-под них, копаясь едва не по локоть в курином помете. — Не кукарекай, — фыркнул в ответ голубоглазый, заметив животное лишь когда шатен кое-как уместился рядом в этой тесноте, вжимаясь впалой грудью в чужую. Обретший имя пушистый спрыгнул с Дазая, спешно обнюхав Чую, а когда тот захотел погладить его, Нацумэ засеменил прочь. Далеко он, впрочем, не ушел, упав в самом конце их укрытия, где был тенёк, и земля была чуть влажной — с его шерстью самое то, чтобы охладиться. — Он тебя не хочет, — манерно махнул рукой кареглазый, шире раздвигая ноги, чтобы было удобнее сидеть – юкаты обоих задрались до неприличия сильно, однако их это мало смущало. — Дам ему поесть и он о тебе забудет, не обольщайся, — отмахнулся рыжеволосый, а затем сунул пришедшему под нос какую-то небольшую книгу, слегка потрепанную временем. — Смотри, что есть. Дазай по-быстрому пролистал книжицу, ознакомившись с ее содержанием — не отвлекал ни шум за пределами их убежища, ни тяжелое горячее дыхание товарища в саму шею. Он и не заметил, что Чуя заглядывал ему в руки, не успевая толком разглядеть рисунки из-за того, как быстро страница сменяет другую. — Там такое понаписано, — многообещающе выдохнул парень ему на ухо, глядя вниз. Дазай из-за такой близости ощущал неровный ритм его сердцебиения. — Может это… — Пробуем, — спокойно подтвердил шатен, соглашаясь еще раньше, чем ему зададут вопрос. Как никто другой Дазай понимал, что Чуя хочет сказать. Иногда эта проницательность пугала хозяйского сына, а иногда была очень даже кстати — некоторые вещи стыдно было говорить вслух. Голубоглазый покивал, видя, как товарищ захлопывает книгу, где толком ничего и не прочел, лишь проглядев. Тут же он прикусил щеку изнутри, ощущая, как влажные губы прижались к шее, скользя вниз, а язык широко лизнул дернувшийся кадык. Дазай прекрасно знал, что делает, ему и вчитываться не нужно было — юноша спустился ниже, отдергивая мешающийся край светло-синей юкаты, всасывая кожу под ключицей и чуть прикусывая. Чуя вцепился в его плечи, тяжело дыша — так нечасто удавалось поразвлечься подобным образом, так неловко было это обсуждать и как ошеломительно было изредка ощущать подобного рода касания… — Еще? — Почти неслышно шепнул кареглазый, тиская Чую за талию, глядя в пространство перед собой. Тот эхом проронил такое же едва различимое «еще», тут же тихо охнув – Дазай не слишком держал себя в руках, засасывая нежную кожу то тут, то там, наверняка зная, что останутся следы. Когда-то давно, когда они прятались на чердаке ото всех, они совсем разделись, метя друг друга такими любовными метками — потом было интересно сидеть и подсчитывать, глядя на себя в зеркало, сколько каждый оставил их на чужом теле. Движимые естественным интересом дети не видели ничего плохого в подобных развлечениях, забавляясь реакциями друг друга на те или иные действия. В конце концов, это было попросту приятно — им нравилось тереться друг о друга сквозь легкую ткань юкат, всхлипывая в чужое ухо. Им было по душе кусать друг друга за ухо, дразниться и немного агрессивно каждый раз вжиматься в тело другого, беспорядочно елозя бедрами. В одно мгновение Чуя отпихнул его, упершись ладонью в лоб, и без предупреждения присосался к его шее, сползая ниже. Дазай послушно откинулся на прочный забор, упираясь в него затылком и вплетая пальцы в рыжие волосы. Почему-то в этот раз разморило особенно сильно и захотелось раздвинуть перед ним ноги на пределе возможного, поиграть в девчонку — очень даже недурно, когда кто-то тискает тебя за плоскую грудь, то и дело потирая соски. Никто кроме Чуи подобным не промышлял в его отношении, и Дазай был за это премного благодарен, хоть бы и не позволил кому-то еще подобное. Шатен грубо потянул за растрепанные вихры увлекшегося рыжего от себя, кратко оглядывая его разрумянившееся лицо, и кусаче поцеловал, не обращая внимания на влагу. Тот сперва дернулся, а затем принялся напирать в ответ, вжимаясь всем телом — отстранились они лишь из-за шума шагов поблизости и Дазай облизнулся, обрывая густую ниточку слюны, тянущуюся от одного рта к другому. — Бездельник, — констатировала словно из-под земли выросшая Кэору, скрестив на груди руки. В виду слабого зрения ей было плохо видно, чем в тени занимаются эти двое, оттого казалось, будто они просто что-то нашли и теперь ютятся в попытке разглядеть это. Третья гейша свысока поглядела на обоих, в частности меряя взглядом Дазая, не вовремя подумавшего о том, что ему бы не помешало, если бы Чуя именно сейчас великодушно решил грубой хваткой смять его между ног. — Тебя матушка Коё зовет к себе, поторопись. Кареглазый тяжело вздохнул, силой воли лишь поднимаясь прочь с насиженного места. Так бы век просидел тут, под пристальным взором полусонного Нацумэ в уголке. Пока они с Чуей пытались распутаться, то и дело стукаясь лбами или по случайности проезжаясь рукой или ногой по чужому паху, Кэору склонила голову набок. Эта самая безразличная на свете девица даже возмущалась без чувства. — Она думает, что ты работаешь, а ты ходишь прохлаждаешься, — сказала гейша, подгоняя их к дому. Они помнили, что матушка давно уже обещала посадить здесь куст, чтобы они перестали лазить в эту щель. Теперь им казалось, что она приведет угрозы в исполнение — работница подскажет ей воплотить их в жизнь. — Бегом к ней. По пути парни задержались в коридорах — Чуя, которого увиденное и прочитанное совсем лишило самообладания, резко вдавил плетущегося улиткой Дазая в стену, больно кусая в плечо, прежде рывком его для себя обнажив. Тот лишь жалобно охнул, локтем пихнув его и толкнув впереди себя, в отместку шлепнув с размаху по заднице. Шатен не понимал, почему в разное время рыжий пес ведет себя совсем по-разному, но ему явно эта двойственность была по душе — порой он, бывает, весь сожмется и тихо охает, пока его берутся приласкать, а порой покоя не дает и наседает, вдавливая всем своим весом в пол. Дазай даже не знал, в какой ипостаси этот бес нравился ему больше. У двери матушки они разошлись — Чуя побрел под руку с книжкой в другую сторону, думая о том, как бы ее поскорее вернуть, чтобы мать не заметила. Заодно его вновь стали донимать старые мысли — почему ей так внезапно понадобилось, чтобы он стал самураем? Сёгунат Токугава обеспечил мир в стране, никаких войн не намечается, так почему?.. Дазай молча вошел к хозяйке и согнулся в поклоне, с ядом подумав о том, что Озаки может и хочет, чтобы Чуя чему-то выучился и стал достойным мужем, но получается у нее не особо и пока он только учится разврату по ее книжкам. Затянувшееся на несколько мгновений молчание не предвещало ничего хорошего, равно как и медленно поднявшаяся величавая фигура матушки Коё, неторопливо двинувшаяся к вошедшему. — Дазай-кун, — томный взгляд сменился пронзительным, а улыбка приобрела более механический характер. Запах благовоний, что курились здесь, пьянил на пару с гипнотизирующим взглядом госпожи. — Прости, что отвлекаю от работы. Я хотела поговорить с тобой кое о чем. Мальчишка счел разумным промолчать и не говорить «да уж ничего, прощаю». Лишь кивнул, пристально наблюдая за изящной женщиной, то и дело переводя взгляд на бант ее пояса оби — в первую очередь внимание всегда привлекал он. — Ты уже взрослый мальчик и, думаю, все поймешь — нет нужды ходить вокруг да около. Вопрос «а что же ты тогда делаешь сейчас?» повис невысказанным. Дазаю пришлось прикусить губу, чтобы не болтать лишний раз. Он выжидающе сощурился, отмечая, что она с годами вовсе не поменялась — что в детстве, что сейчас она представлялась ему огромной пестрой змеей, лежащей неестественно неподвижно на камне, готовой молниеносно броситься на него в случае чего. — Эта окия, в чьих стенах ты был вскормлен и воспитан, зовет тебя отдать ей долг, — наконец выдохнула Озаки, стоя почти вплотную к нему. Сильный цветочный аромат духов окутал его дымкой, возбуждая в нем желание присесть и глотнуть свежего воздуха. Уткнуться лицом в траву или в рыжие вихры, только бы не вдыхать этот яд. Всякое возражение, что было у него на примете, таяло, не успев появиться, как брошенный в воду цветок. Он не мог концентрироваться и смотреть ей в глаза одновременно. Не мог подобрать верных слов, и ее легкая улыбка казалась ему кривой насмешливой ухмылкой — острой, как катаны славных воинов, запечатленных в истории. Они были грубыми. Они никогда не подкрадывались со спины и не вонзали свои клинки в спину. Они давали понять, что тебя ожидает — смерть или помилование. Коё-сан может и была наследницей самурайского клана, но их честь и достоинство не передались ей по наследству. Не потому, что она была женщиной, ибо и среди них бывали достойные. Просто потому, что натура у нее такая была — змеиная. — Если такая нужда в деньгах, наймусь на работу и отдам, — пожал плечами шатен, отвечая без подколов и острот. Он понимал, что был тут единственным мужчиной, который мог идти работать — Чую бы матушка ни за что не подвергла подобному. — Если нет — украду. — Не неси чушь, — тут же раздраженно отмахнулась Озаки, пройдя мимо. — Ты можешь отплатить мне куда более разумным путем. — Каким? — Кареглазый нахмурился, развернувшись. Тут же он отступил назад на шаг, увеличив меж ними дистанцию — Коё нависала как удав, приторно-ласково улыбаясь. Ее манера вести разговор была странной, однако не было на свете женщин, похожих на гейш, что имели немало особенностей и странностей. — Стань младшим братиком нашим сестрицам. Стань гейшей в нашей родной окия, — тягуче медленно каждое слово слетало с розовых губ. Ему казалось, будто он ослышался, но шанса переспросить не дали. — Ты вырос здесь и хорошо знаешь, как все устроено. Остается только подучиться манерам и еще кое-чему, и ты будешь ничем не хуже сестриц Акеми и Хитоми. Сравнение с состоявшимися гейшами могло быть приятно любой майко, идущей к цели стать таковой. Только Дазай не был ни ученицей, ни не горел желание становиться на этот путь — он интуитивно улавливал, что Коё хочет видеть его не совсем таким балагуром-заводилой, какими бывали мужчины-гейши, стоящие у истоков профессии. — Матушка, у вас лучше получится вилять бедрами перед богачами, — после неуверенного молчания изрек шатен, нервно взъерошив и без того растрепанные волосы. — Я и сбежать могу, если будете понуждать к такому. Никаких упреков в его адрес не последовало. Дазай понимал, что здесь явно что-то не вяжется, однако послушно выжидал дальнейшего развития событий, наблюдая во все глаза за тонкой фигурой. Благодаря удачно подобранному изысканному кимоно она походила на бабочку с занятным окрасом крыльев — каждый раз, когда Коё-сан разводила руками, широкие рукава, расшитые золотыми нитями и украшенные узорами, тут же занимали все пространство, обращая к себе внимание. Всякого мотылька можно было прибить, да только как-то жаль. Матушку Коё жаль никогда не было, да только прибить никак не получалось. — Ты ведь знаешь, что это не так, — терпеливо возразила Озаки, испытующе глядя на него. — Гейша — человек искусства. Ты отлично знаешь, что сестрицы лишь дарят радость и развлекают людей. Как фейерверк. По особым случаям приходят к людям и дарят веселье, прогоняют скуку или помогают окунуться в философскую беседу с головой. Дазай не ответил, и без нее зная, что ойран и гейша — разные вещи. Вопреки мнению некоторых, та и другая далеко не равноценны, пусть и кое-где выглядят схоже. Он, проживший в окия целых пять лет, был прекрасно осведомлен о многих вещах из мира этих поразительных женщин. Не было нужды пояснять ему все это, он понимал, что сказанное матушкой служит для других целей, причем вовсе не для образовательных. — А если откажусь? — Дазай сцепил руки за спиной в замок, впиваясь в шершавую кожу ногтями. — Если окия нужны деньги, то нет разницы, каким путем я их раздобуду. Я могу в два раза больше принести, не ввязываясь в работу гейш. — Хочешь уйти? — В ее голосе появилась печальная нотка, сбившая его с толку еще больше. — Если не выгоните, я вернусь, — осторожно предположил кареглазый, внимательно разглядывая ее красивое бледное лицо. Одни лишь янтарные глаза выдавали гремучую смесь натуры Озаки, и в них явно не было и намека на нежность и грусть, что звучали в голосе. Дазай внезапно подумал, что он благословлен и проклят одновременно тем, что зрячий. — Уйду, но… — И оставишь Чую одного? — Внезапно проронила Коё, явно надавливая на чувствительные точки. На красивом юношеском лице заиграли желваки — матушка полезла не в свое дело. Ошибочно ее мнение, будто все, что творится под крышей окия, напрямую касается ее самой. — И вся ваша дружба канет в небытие? А вы всегда были неразлучны. Я думала, это все искренне. Дазаю хотелось возразить ей, велеть не совать свой нос в мужские дела, но она и не думала умолкать, тяжело вздыхая, будто ей было когда-то дело до их тесной связи. Будто не она из раза в раз пыталась ее ослабить или вовсе оборвать. Слова застряли у него в горле из-за накатившего возмущения. Она, очевидно, не шутила, когда говорила девушкам, что отсюда выход может быть только один — замуж или в могилу. — Чуя-то тебе верит, — женщина поглядела в сторону раздвинутых во внутренний дворик сёдзи отстраненным взглядом, прижимая к груди руки. — А ты хочешь разбить ему сердце. Разбить свое собственное, да? В таком случае, какой из тебя друг? Не поддаваться на ее провокации и держаться за знание, что она неправа и ищет для себя выгоды, не помогло ему. В конечном счете Озаки была права. Отрицать не было смысла, ведь если он куда-то уйдет или даже сбежит, Чуя расценит это как предательство — матушка постаралась бы выставить все именно таким образом. Даже если бы он попытался поговорить об этом с ним, все только бы ухудшилось. Он бы возненавидел его, быть может. И это полоснуло по самому сердцу пуще всех других слов и мыслей. — Вы же знаете, — отозвался потупившийся юноша, глядя ей под ноги, — что все совсем не так, как вы сказали. Послышался смешок — она доламывала его до победного, как в детстве отламывала упрямые ветки, изо всех сил прокручивая их, когда нуждалась в оружии, чтобы лупить пытающихся обижать ее мальчишек. — Я? — Госпожа похлопала ресницами, окинув взглядом мальчика, сминающего свободно болтающийся пояс собственной юкаты. — Знания — зыбкая вещь, как и всякие доказательства. Чуя вот знает, что тебе можно доверять. Представляешь, насколько хрупки его представления, в то время, как ты являешь мне свое истинное лицо? «Беспокойтесь о вашем истинном лице, которое даже белилами и красками не скрыть» — застрявшие в горле слова не смогли вырваться наружу. Озаки приперла его к стенке, даже не зная всего о них с Чуей — она не была свидетелем их обещания дружить всю жизнь. Не видела, как одиннадцатилетние на тот момент парни только-только поладили после приступов ревности у Чуи. Она пропустила важный момент в жизни своего сына, когда бесконечная вражда превратилась в мир. Не видела и не слышала, как осмелевший мальчишка втайне налакался остатков сакэ, когда девушки не доглядели, и несмотря на заплетающийся язык шептал Дазаю такие важные и совершенно искренние слова, согревающие его сиротскую душу. Тем вечером он тащил рыжего на себе подальше, чтобы они не попались матушке на глаза — досталось бы всем, а в первую очередь и самому Дазаю. А он ведь не был нянькой ее дитю, всего лишь таким же мальчишкой. Эта несправедливость в отношении была видна сразу же, стала одной из причин, по которым ему довелось повзрослеть немножечко раньше. «Я даже семью заводить не стану» — бормотал ему на ухо неудавшийся пьяница. «Я с тобой останусь. Сейчас я с мамой. А потом моей семьей будешь ты — мы станем самураями и уедем воевать» — с безграничной уверенностью говорил рыжик, почти на ходу засыпая. Дазай помнил ту ночь слишком хорошо. И не мог сказать, что не хотел, чтобы эти пьяные бредни остались лишь фантазиями. Не хотел, чтобы подросший Чуя с ненавистью вспоминал того, с кем обещал остаться. — Соглашайся, Дазай-кун, — в воспоминания вторгся нежный женский голос, как вползает в покои гадюка. Тонкий палец уже с минуту накручивал вьющуюся каштановую прядку волос, а ее легкое дыхание он ощутил на своей щеке — кареглазый уже даже не удивлялся тому, как бесшумно госпожа перемещается. — Я всегда безупречно забочусь о своих воспитанниках. Ты же знаешь. Юнец опустил голову, резковато отвернув ее в сторону. Глаза прикрыли отросшие волосы, но Коё и не требовалось видеть кофейные омуты, полные внутренней борьбы, чтобы быть уверенной в своей победе. Дазаю кое-как удалось отбросить бередившие душу тревоги, в итоге сходясь во мнении с самим собой, что ничего страшного не случится, если ему придется помимо работы по дому брынчать на сямисэне и попутно разливать обеспеченным старикам чай. Одна из деревянных палочек в стеклянной банке прекратила источать тонкую нить тяжелого запаха, а следом на улице стало темнее — солнце затянули неожиданно прибившиеся тучи, такие же пушистые странники, как и Нацумэ. В жаркий августовский день собирался дождь, если не настоящая буря — вдалеке рассерженным громадным котом урчал гром.