Хризантемы цветок
Сорву с росою вместе
И в волосы воткну, -
Пусть бесконечно длится
Моя весна.
Томонори Ки
Май сменяет июнь плавно, одной морской волной перетекая в иную. Порой вовсе незаметно, в какой миг оборвалась весна, а во владение полноценно вступило лето — уже давно палящее солнце не дает должных подсказок, а только сильнее запутывает.
Во времена службы в окия нетрудно было четко разграничить переход: буйная зелень, постепенно окутавшая усадьбу, в одночасье окрашивалась пестрыми оттенками самых разнообразных цветов и растений, невесть где закупленных как матушкой, так еще и ее предшественницей. Старый клен у тясицу, к примеру, стоял там задолго до рождения их бабушки, посаженный предками-представителями основной ветви клана. А вот кусты разномастных гортензий высаживали под чутким руководством госпожи Коё уже майко.
Дазаю, на чьи плечи ранее падала забота об этом прелестном, пожирающем все душевные и физические силы месте, подобные перемены приносили одну тоску. Что еще он мог испытывать, уныло болтаясь меж стеблей и насекомых, зная, что каждая перемена сезона лично для него была доказательством собственной немощности? В то время, как люди любовались переходным временем, откладывая все свои дела, он искренне ненавидел все мироздание, утопая в понимании того, что ему не выбраться из своего заточения.
Безвыходность казалась безграничной. Парень не питал иллюзорных надежд на какую-нибудь будущую зиму или весну, но обрел воодушевление и свободу этим едва наступившим летом. Вопреки скользящим тенью страхам сумел обжиться в самостоятельности, добиться своей заветной мечты, отыскав живого и невредимого отца, при том найдя общий язык даже спустя столько времени. И, ко всему прочему, умудрился не потерять в штормах своего любимого человека.
После всех крутых поворотов судьбы Дазай заслуженно наслаждался периодом уютной и спокойной рутины, праздно размышляя, что хоть и проклял тысячу раз всех и вся, но если все его злоключения имели сакральный смысл и вели кривыми тропинками именно к этому, то они того стоили. Жертвенность была ему не свойственна, и скорее он бы толкнул кого-то иного на растерзание кровожадным богам, но его отец и сожитель занимали столь прочную позицию на чаше личных весов, что ради них было не жаль ничего. Себя в том числе.
— Жарко сегодня.
Погруженный в свое занятие юноша отвлекся, мимолетом одарив заговорившего Чую кратким взглядом. Роскошь ощущения момента во всей его красе давно была у Дазая отнята, и вот, спустя сотни дней и не одну потерянную надежду, он смог постепенно вернуться к пониманию того, каково это — увлеченно делать то, что было по вкусу именно ему. Если только его не отвлекали, разумеется.
Чуя, щурившийся из-за палящего солнца, не знал, куда себя деть. Стоило ему прийти с работы в какой-нибудь день раньше положенного, потому что все успел переделать, то до конца дня он маялся с толку сбитый, не зная, куда приткнуться. Имей они собственное жилище, какой-нибудь старый домик по наследству, то тогда дел бы конечно всегда было невпроворот. А так оставалось только мерять маленькую квартирку шагами или таскаться за Дазаем по городу.
Их будничный распорядок слегка изменился после той самой встречи — теперь шатен почти через день бегал навестить господина лекаря в его кабинете, улучив момент в перерыве от работы. Новообретенный отец тому был только рад, вынужденный силой заставлять себя сосредоточиться на делах и пациентах — ему самому, словно беспечному мальчишке, хотелось на все махнуть рукой и пойти прогуляться с сыном под руку, подставляясь теплому ветерку.
Впрочем, против компании Чуи он тоже не возражал, с огоньками интереса и лисьего озорства, что совершенно точно перешло по наследству дальше, взирая за совместным ужином где-нибудь в забегаловке на уставшего после тяжелой работы юношу. Сам парень старался лишний раз головы от тарелки не поднимать, чувствуя себя не слишком комфортно — Мори так радушно отнесся к нему, что это не могло не смутить. Нет сомнений, что это все дело рук Дазая, кто с три короба наплел там родителю, мол, «бедненький мальчик рискнул всем, что у него было, оставил родную маменьку, хорошее положение, достойную сытую судьбу, и все ради меня одного, понимаешь??».
Сам этот сказочник подобное напряжение предсказывал еще когда только отошел от шока встречи. С одной стороны, он был бесконечно рад, хоть и со многим еще предстояло разобраться для себя самого лично, да и кучу всякого прояснить между ними двумя за закрытыми дверьми, ведь Дазаю много в чем нужно признаться отцу. С другой стороны, у него все еще был Чуя, и для того Мори был чужим человеком, что ни с того, ни с сего практически поставил с ног на голову их обыденность — если раньше Дазай был весь во владении юноши, то сейчас его удавалось перехватить от силы дважды в день.
Чуя шибко ревнивым не был, да и детство у него в одном месте почти перестало играть. В целом он был удовлетворен тем, что у шебутного псины есть чем заняться помимо подработки, и что он наконец получил то, о чем пуще всего грезил. И, тем не менее, на душе немного скребли кошки, от которых он усердно открещивался, соглашаясь лишний раз на большие объемы работы, не всегда для здоровья благотворные, или на посиделки с друзьями, даже когда уже был сыт ими по горло. Но юноша твердил себе одно и то же каждый раз — разве сложно ему побыть понимающим и просто не мешать чужому счастью, не выставляя себя на первое место? Он достаточно в жизни был баловнем судьбы, чтобы иметь совесть наконец и не соваться куда не нужно. Город и здешняя компания научили его смиренности, что сквозила в положении новых товарищей и коллег незримой нитью.
В то время, как Чуя был предоставлен самому себе большую часть времени и на фоне эфир не забивала бесцельная болтовня Дазая, сам кареглазый разбирался с новообразовавшимися семейными отношениями. Сперва крыло тревогой от того, что все эти выпавшие в небытие годы могли нарушить их связь, и что им не удастся найти хотя бы подобие понимания. Постепенно он убедился в противоположном — хоть Мори и чувствовал себя сперва неловко, но каждая встреча сближала их сильнее, и за какие-то две недели они общались так непринужденно, будто этой разлуки и не случалось вовсе. Преисполненные молчанками и недомолвками ужины канули в небытие так же быстро, как и материализовались. Единственным, кто не мог найти себе места в этой компании, был Чуя, наблюдающий за милованием и в мыслях невольно спрашивающий себя, предатель ли он, если так бездумно бросил мать наедине с проблемами.
Мори, умевший хорошо читать людей, улавливал натянутость в общении и поведении, лишь молча делая выводы одни за другими. Один из них состоял в понимании того, что дело всего лишь в субъективном восприятии, и все же не мог отделаться от факта, что цвета вокруг стали казаться ему ярче, вкус пищи отчетливее, а давно сошедшая с лица искренняя улыбка потеснила дежурную для клиентов.
Его юный ассистент едва поспевал за такими разительными переменами. Сперва он пытался уложить у себя в голове всю эту удивительную историю, ведь господин лекарь подробностями своей личной жизни не делился от слова совсем. Акутагава знал его как исполнительного холодного человека, способного в своих интересах пойти на многое, и далеко не самое безобидное. И вот, в один день объявляется некто его сын, такой неописуемо с ним похожий с виду, и это словно зажигает в его сенсее давно потухшую искру.
Помимо удивительного зрелища в виде оттаявшего доктора, юноше выпала еще и честь быть жертвой внимания его отпрыска — тот появлялся на пороге скромного кабинета едва не по часам, не давая Акутагаве прохода, донимая вопросами и шутками, а порой разыгрывая сцены и показательно ревнуя отца к нему, чем ставил мальчишку в ужасно неловкое положение и заставлял алеть щеками.
И все же, все это можно было так или иначе снести, хоть и в моменте хотелось выставить его за
окно дверь, как назойливую муху. Если это была цена за то, чтобы познать совершенно другую, теплую и заботливую сторону наставника, то она была не слишком велика.
В уме молчаливого помощника крутилось одно хорошее, слегка абсурдное сравнение, упрямо не покидающее мысли — он будто засвидетельствовал то, как в полную силу зацветает редкий цветок. Так обычно отзываются о женщинах, связывая это с их возрастом, да и в целом прочий бред в попытке затащить тех в постель, но Акутагава видел здесь нечто совершенно иное. Он всегда думал на два фронта — с одной стороны так, как думали и поступали другие люди, чтобы проще было делать вид, что он такой же и не выделяться. С другой стороны, ему было в целом наплевать, что там и как считают все остальные. Что бы кто не говорил, а для него господин Мори определенно был цветением, распустившимся неожиданно даже для самого себя в один майский день.
— Слушай, — Чуя начинал издалека, что было для него несвойственно. Дазай искоса глянул в ответ, заприметив еще с утра, что тот сам не свой — постоянно суетится, рассеянный, а теперь уже полчаса как пытается пересесть то так, то эдак, никак не находя рукам места. — Разговор есть.
Шатен молча продолжил выписывать иероглифы на деревянной таблице. Как оказалось, по счастливому стечению обстоятельств и только Дазай нашел отца именно там, где нашел, ведь тот со дня на день собирался переезжать в пригород, где будет больше места, целая своя территория, хоть и посетителей придется привлекать с куда большим усилием.
Парни, разумеется, за компанию с хилым, но полным намерения усердно стараться Акутагавой совестно помогали перевозить и переносить все нужные вещи, до вечера попросту изнемогая — одно дело книжонки таскать, а вот мебель это уже совсем другой вопрос. От Дазая помощи было маловато, ведь он то и дело отвлекался на перекатывающиеся под смуглой кожей мышцы сосредоточенного Чуи. Тот в ответ ворчал или вовсе разражался громкой тирадой, в очередной раз получив шкафчиком по ноге.
Сына господина лекаря, казалось, ничего не могло уморить — даже будучи сонным и голодным, он все равно едва не вприпрыжку шастал по просторной хижине, что нуждалась в небольшом ремонте и уборке, валялся на траве во внутреннем дворике, и звал Чую к себе, закладывая руки под голову и разглядывая в вышине облака в виде черепах. Он клялся, что заметил одно в форме тэнгу, пытаясь так заманить рыжего полежать вдвоем. Так или иначе, у него это вышло — уж слишком его спутник любил всякие россказни и мифы.
Во время переезда мелких дел накапливалась непроглядная тьма, и Мори сам не мог уследить за всем, грамотно распределяя обязанности на две молодые головы, пока сам вынужден был ходить на осмотры по чужим домам. Чую же он предпочитал не нагружать, но охотно принимал предложение помочь, порой оставаясь с ним наедине и едва удерживаясь от интересуемых вопросов — он верил, что у них еще выдастся подходящее время и место для взаимно открытой беседы.
Для Дазая, в свою очередь, одним из заданий было заняться оформлением вывески, чтобы людям издали было видно, где именно обитает врачеватель. С утра отбегав на подработке, под зноем обеденного солнца шатен уже принялся за дело, стараясь ничего не испачкать в чернилах и не испортить таблицу.
Со стороны складывалось впечатление, будто истинная цель этой его готовности выполнять любое поручение крылась в желании получить лишний раз родительскую ласку. В целом, то было правдой, но двигало им не только это. Парень знал, что отец щедр в своих проявлениях, и никогда не откажет в близости — эта важная деталь не изменилась с годами, как бы он не переживал о том. И хоть сперва казалось, что будет глупым шестнадцатилетнему молодому человеку искать утешения в отцовских руках, потираясь при этом щекой о родное плечо, на самом же деле это было именно то, что нужно. Причем, им обоим.
— Эй.
— ….
— Слышь.
— ….
— …
— Да за что?!
Дазай, терпеливо молчащий в ожидании того, что его наконец спросят о чем-то, дождался сперва свиста в спину, а по итогу и брошенной в спину гэта сандалии.
— За то, что игнорируешь меня, придурок.
— Да я слушал! Это ты молчал, как немой карп! Что я тебе должен был сказать?! Мысли твои прочесть??
«Истеричка» — промямлил едва слышно Чуя, скептически осматривая себя на наличие пятен от чернильных брызг — уж слишком резко его драгоценный художник повернулся, прежде не опустив на подставку инструмент работы.
Дазю и вправду стоило положить кисть на место, ведь он ощущал, что находится в опасной близости от того, чтобы ею написать на лице товарища парочку не самых лицеприятных вещей. Табличка может и подождать, в отличие от некоторых.
Во внутреннем дворе, облагороженном пока только самую малость, воцарилась тишина. Меж половиц, возле пальцев рыжего, шустро скользнул черный паук. Шатен постоял с ним лицом к лицу с минуту, затем снова присаживаясь к делу, но уже как-то ничего и не шло — они оба будто вели друг с другом ментальный диалог, не в силах оторваться.
Чуя сверлил взглядом его спину, Дазай оглядывался на него через плечо. Только оба толком и не знали, чего ожидают.
— Я думаю, это, наверное, все, —наконец, первый соизволил подать голос, прежде прокашлявшись. Дурацкая привычка, перенятая у его семпая с работы, дарила ему ощущение то ли важности, то ли серьезности. А, быть может, он просто пытался так маскировать переживания. — В смысле, я свое дело сделал. Помог тебе, не бросил.
Несмотря на скомканность выражения, второй его отлично понимал. Столько времени они пробыли вместе, подрастая из года в год, сблизившись только сильнее в виду всех событий, что по одному только «угу» или «м-м» Дазай уже мог безошибочно определить состояние и настроение Чуи.
— К чему ты ведешь?
Не последовавшее в ответ «а то ты не знаешь» настораживало — дело было серьезным. Чуя явно не хотел, чтобы он «знал». Не хотел в этот раз, чтобы он разделял его точку зрения. Не хотел, чтобы он отлично понимал его сейчас. Но его никто спрашивать не будет, чего он хочет. Реальность подобна ткани: неважно какой цены, она изначально уже имеет свой цвет и узор, и хоть ты встань на голову от негодования, но все, что ты можешь — принять такой ее вид, и выбрать, что из нее хочешь сшить. Не более.
— Мы уже не дети, — неуверенно продолжил голубоглазый, избегая смотреть в карие напротив. Сидеть на веранде этого дома уже было для него трудно — в то время, как для Дазая здесь гулял ветер свободы, на него давили сумрачные стены, а голос разума удушающим хватом то и дело набрасывался на него, напоминая, что он не смеет разбивать чужую идиллию ради своих прихотей. — И век забавляться не выйдет. Жизнь меняется, это перемены и все-
— Намекаешь, что хочешь уйти?
Произнесенные им слова звучали прозвучали до неимоверного глупо. Однако, собеседник не дал заднюю, а только дважды сплюнул себе под ноги, прежде чем поднять голову и шумно выдохнуть — он вел себя подобным образом каждый раз, когда собирался вступить в спор, где ему непременно нужно было одержать победу любой ценой.
— А что мне здесь делать? — Заданный вопрос звучал хоть и серьезно, но неуверенно, будто он готов к тому, что его вдруг кто-то станет разубеждать. Чуя смотрел исподлобья, без тени задиристой усмешки. Дазай сделал пару шагов к нему. Возрастающее напряжение не давало сократить дистанцию и подойти вплотную.
— Подметать? Копать пруд для черепах? — Без улыбки, но с поддевкой предположил шатен, скрестив руки на груди. Рыжий тихо цыкнул, но видимое напряжение в плечах чуть сошло на нет.
— Не придуривайся хотя бы сейчас, — Чуя вскинул бровь, слегка раздражаясь. — Мне нечего здесь ловить. Мы помогли друг другу выбраться из города, были полезны друг другу в выживании в Осаке. Теперь ты не один, тебе есть к кому пойти, если в жопу клюнет жаренный петух.
— А у тебя?
— У меня что?
— У тебя пойти к кому тоже есть, значит?
Разговор приобрел иной поворот, совершенно для Чуи неожиданный. Он уже более целенаправленно клонил к тому, что у Дазая есть вновь семья и ему лучше на этом сосредоточиться, а не пытаться успеть везде и всюду, но в итоге оказался косвенно обвинен в…в чем? В связях на стороне??
— Ты это о чем? — С недоумением поинтересовался юноша, отталкиваясь от нагретых досок веранды, чтобы тоже подойти ближе.
— Да так, — второй пожал плечами, поджав губы, и повернулся в ответ спиной. — Я так и думал.
— Что ты там думал? — Когда ему немедленно не ответили, он решил обойти парня и встать лицом к лицу вновь, но тот снова назло отвернулся. Обходить его пришлось раза четыре, прежде чем Чуе надоело, что его держат за дурака, и он силой развернул того к себе.
Такая затея ему вышла боком — завязалась возня, в ходе которой единственный адекватный разговор им пришлось вести в очень глупой позе.
— Мне не о чем с тобой говорить, — Дазай ходил по лезвию ножа, отлично понимая на самом деле все творящееся внутри Чуи, и зная, что стоит ему не почувствовать ту грань, которую нельзя перегибать, и он может безвозвратно потерять его. Шатен корил себя за неумение решать такие дела нормально, без лазеек и уловок, но изменить себе не мог, водя Чую, напрягающегося до предела, за нос. — И вообще, отпусти меня живо.
Рыжий слушать его не собирался, покрепче перехватывая поперек живота, и сильнее вжимая в свою грудь спиной. Если придется, он так простоит хоть до вечера, пока не выбьет из дурня все ответы. Хотя, на самом деле, быть может ему самому просто хочется так оттягивать неизбежное…
— Не отпущу, пока не объяснишь, о чем шла речь, — заупрямился нападавший.
— И я еще должен тебе пояснять?! Ты! Решил меня бросить! Нашел себе кого-то! — Эмоции, разыгранные им, были настолько от души, что пойманный едва сам в это не поверил.
Хотя, увлечься спектаклем и упустить из виду главное — то, что его бедный Чуя ощущал себя лишним — он не мог. Сочувствием ему было трудно проникнуться к кому бы то ни было, но сожителя он-таки понимал, как никто — у того оставался только сам Дазай, их съемное жилье и работа. И последние две переменные можно было менять при должном усилии до бесконечности. А вот первое…
— Я себе кого-то нашел?! — Чуя, очевидно, негодовал. Наверное, очень сильно, раз так встряхнул Дазая, что тот аж язык себе прикусил. — Ты совсем из ума выжил?! Я похож на человека, который за чужой спиной шашни крутит?? Ах ты, выдра вонючая!
Чем этот горячий юноша гордился, так это своей преданностью. И поставить ее под сомнение означало обидеть хрупкое мужское достоинство. Что, шатену, впрочем, удалось на все сто.
— Да мне триста лет никто кроме тебя не нужен! В гробу я видал и всех девок, и кого только хочешь! — Разошедшийся парень не отдавал себе отчета, отталкивая провокатора, и продолжая на повышенных тонах объяснять доступным языком все, что он думает. – Ты, голодранец, мне дороже всех, и еще смеешь в этом сомневаться?! Да я только недавно с третьей работы ушел, на которую пошел только чтобы тебе не пришлось вкалывать как волу! Я каждое утро вставал на два часа раньше, чтобы встать у окна, чтобы рассветное солнце тебе в морду не светило, потому что на шторы денег не было! Я неделю упрашивал Хонду не выгонять тебя на улицу после того случая с попойкой! Да я тебе-
— Да ты мне весь мир готов под ноги бросить, — ядовито перебил шатен, на самом деле до глубины души пораженный этими откровениями и тем, как Чуя смело делится таким.
— Да, готов! — Вместо неловкого бурчания он стал вопить еще на порядок громче, пихнув собеседника в грудь и заставив упереться задом в веранду. — А ты позволяешь себе подобное говорить! Я хоть…на край света бы пошел…с тобой…а ты…
Каждое последнее слово становилось на тон тише и тише, пока Чуя совсем не умолк, тяжело вздыхая и опуская голову. Дазай тяжело сглотнул, понимая, что если обнаружит в своих и чужих глазах стеклянную дымку влаги, то это будет очень даже закономерный исход.
Рыжему казалось, что весь этот внутренний беспорядок, мучивший его на протяжении недель, наконец стих. Он ощущал себя беспомощным листком ивы, болтающимся на поверхности воды. И сил действовать, и жажды говорить враз не стало — затянуло только необъяснимым покоем, похожим на равнодушие.
Бывал покой хороший, уютный. Такой Чуя испытывал, когда очередной ночью посматривал на сопящего рядом Дазая. И был такой, как сейчас — тяжелый, как мокрое полотно, брошенное на голову посреди лютой зимы.
Все, что от него требовалось — не вести себя как трус. Обернуться. Сделать один только шаг вперед. И наконец не только запомнить на уровне мыслей, но и прочувствовать, что счастье Дазая — априори и его счастье тоже. И совершенно не обязательно, что он туда входит.
— А я сволочь, — с легкостью и без тени эмоций подает голос шатен, протягивая руку. Рыжий смотрит на нее, собственные пальцы вздрагивают почти сразу, но он не берет ее — предлагающему приходится податься вперед и нагло дернуть на себя. — Ты знал?
— Что? — В голубых глазах Дазай разглядел то же самое, что видел в глазах бродячих, никому не нужных котов. И от этого на сердце стало так больно, как уже давно не было. Где был его бесцеремонный и вредный Чуя? Зачем уступил место этому глупому потеряшке?
Ответом на вопрос стал глубокий и чувственный поцелуй. Он опустил ладони на чужие щеки, впоследствии одной рукой ведя вниз по шее, останавливаясь на плече. Отстранился только когда совсем не стало воздуха, но не дал больше пространства, прижимаясь лбом ко лбу. Жадно вдыхал на пару с вопрошавшим, прикрыв глаза. На светлых и темных ресницах дрожали едва заметные кристаллы слез.
— Вот это, — бессмысленно шепнул шатен, потираясь кончиком своего носа о другой.
Он никогда не позволял Чуе целовать себя в губы. Обладать им и его телом, баловаться в детстве, что угодно — только не это. И подобный шаг, инициация в куда более взрослое измерение их отношений, не остался незамеченным.
— Не знал, — сипло ответил парень, бережно поглаживая пальцем шрам на чужой щеке.
—Не верил, — поправил юноша, прикрывая глаза и по-кошачьи потираясь о чужую ладонь.
Согласное мычание раздалось чуть погодя. За ним — теплые объятья.
—Можешь хоть сутки напролет лежать пластом в нашей квартире, — глухо и едва слышно забормотал Дазай ему в шею, — мне все равно — ты мне нужен любым. Бесполезным, глупым или ревнивым — любым. Потому что мы одна семья. И без тебя я не хочу ни жить, ни перерождаться. Никогда.
* * *
— Мерзость, — с неприкрытым отвращением процедил Акутагава.
Он и его сенсей стали невольным наблюдателями крайне интимной сцены, на миг отвлекшись от уборки. Диалог им был не слышен, так как они находились достаточно далеко, скрываясь в тени общей комнаты, но и вида было более чем достаточно.
— То, как люди любят друг друга, не может быть мерзким, Акутагава. Запомни.
Мори же, напротив, с неописуемой приязнью обводил взглядом прочно вцепившиеся друг в друга фигуры. Ему было почти безразлично, в каком виде его драгоценный сын обретет счастье и под каким предлогом — главное, что тот был действительно доволен.
Исходя из того, как каждый раз он воодушевленно рассказывал о своем Чуе, как заботился о нем, как разделял с ним все его чувства по тому или иному поводу, то можно было с уверенностью сказать, что он уже обрел то, чего заслуживал всегда.
Хоть его отец и испытывал определенный груз вины за то, что его не было рядом, когда в нем нуждались пуще всего, однако он твердил себе, что вместо него боги послали этого солнечного мальчишку. А теперь, когда они воссоединились, то еще не поздно постараться быть хорошим отцом. Возможно, не только для Дазая.
— …да, господин лекарь.
Юный Акутагава не спорил со своим наставником почти никогда, послушно склоняя голову. Мори имел весомый авторитет в глазах своего подопечного, поэтому тот, пусть и нехотя, соглашался, подмечая про себя, что, видимо, чего-то еще не в силах понять.
Лекарь полагал, что его семья сделала ошибку, и вместе с тем самое лучшее, что только могла. Ошибка была в их отношении к мальчишке — мужчина разглядел в нем потенциал весьма быстро, поэтому и прибрал к рукам как можно скорее. А единственное хорошее, что они для него сделали, так это отдали прочь, туда, где были для него все условия, чтобы раскрыться на полную.
Мори отвечал за этого ребенка ровно так же, как и за двоих других. Только вот в первом он только сейчас, наконец разрешившись от тяжелой ноши многих лет, сумел разглядеть именно дитя, нуждающееся так или иначе в тепле, а не только подручного. А последние уже практически переступили порог во взрослую жизнь, и все, что он мог, это оказывать им поддержку, давая понять, что они оба всегда могут прийти к нему в трудную минуту. Чуе для осознания этого еще требовалось время.
А что насчет его Дазая…
Его мальчик не только вырос, но и обрел уверенность. Если раньше жизнь толкала его к краю, понуждала повзрослеть раньше времени, и это выглядело карикатурой, то теперь все шло своим закономерным чередом — больше он не был таким дерганным, спал по ночам крепко, как все нормальные люди, и не боялся проявлять свою любовь открыто, в ответ получая безусловное принятие.
Благодаря новообретенному внутреннему миру он стал светиться как сошедшая с неба звезда, без сомнений и напряжения способный решать все свои дела. Если ранее он бы был повергнут в тяжелые думы от такого поведения и слов Чуи, и душевные терзания бы не позволили ему трезво смотреть на ситуацию, то теперь он просто поступал так, как ощущал. И не ошибся.
Усмирив собственную внутреннюю бурю, он обрел способность усмирить таковую и в душе своего любовника, отметая прочь опасные заблуждения и угнетающие сомнения — Чуя был нужен ему здесь, и везде, и всегда. И это не подлежало обсуждениям.
