Для чего нам серебро,
Золото, каменья эти?
Все — ничтожно.
Всех сокровищ
Драгоценней сердцу дети!
Окура Яманоуэ
Первые ночи января были невыносимо холодны. Если и удавалось дождаться, пока снегопад или налетевшая метель поутихнут, то все равно приходилось продолжать свой путь в мороз, из раза в раз поскальзываясь на льду.
Дазаю было все равно — пусть хоть геенна огненная предстанет перед ним и доведется пройти ее от начала до конца. Его на ногах держала и грела одна только мысль о том, что долгожданная свобода, такая далекая и нереальная, наконец достигнута. Каждый раз он сам себе не верил, а затем вдыхал поглубже, аж до боли, и с удовольствием до конца выдыхал — свежесть, конечно, сражала наповал, вон уже и сопли ручьем текли, но как приятна! Любой прожитый час вне стен не то, что окия, а их города, казался ему подарком свыше, ведь теперь даже какие-то жалкие остатки прихваченной в спешке еды, и те были во много раз вкуснее самых изысканных блюд.
Юнец даже не вешал нос из-за того, что им не удалось приткнуться ни в одной из двух ближайших деревень, и еще невесть сколько нужно было двигаться в абсолютную неизвестность, прежде чем удастся снова вернуться хотя бы к подобию человеческой жизни. Будь его воля, он бы так и год проходил по самым разным тропам родной страны, только бы подготовиться получше, а не практически голым-босым бежать куда глаза глядят.
Чуя его энтузиазма не разделял. В последний раз он толком подавал голос, когда они вытирались от засохших потеков крови, тайком забравшись в чей-то сарай на самой окраине близлежащего поселка. Дазай в ту самую ночь был еще на взводе и сперва протестовал из опаски, что за ними пошлют и их найдут, но понимал, что им все равно нужно куда-то схорониться от невыносимого холода, и желательно до рассвета.
С тех пор его спутник стал необычайно тихим, на вопросы или болтовню лишь изредка кивая. Дазай, впрочем, такой исход предвидел, поэтому не сильно тревожился — разумеется, какой бы там не была мразью его матушка, для него, дурачка сердобольного, она так или иначе остается родной матерью. Тем более перед уходом навешавшей ему на уши сопливой лапши о семейных узах и прочей лабуде. Еще бы он не расстроился в итоге, мрачно глядя себя под ноги и следуя за Дазаем так послушно, будто тот сам знает, куда их ведет.
При дневном свете на искренность не пробивало так, как то обычно бывает в ночной час — Чуя выглядел как побитый пес, что вертится возле хозяина, поглядывая на него, но сказать ничего не может. Дазай его первым на разговор не раскручивал, этой очередной ночью сосредотачивая все свои усилия на том, чтобы развести костер. Раз в тысячу лет ветер сегодня был очень скромный, периодически только подгонял снежинку-вторую то тут, то там. Парень только плотнее укутался в единственную одежду, что на нем была, продолжая шаманить над будущим огнем — зря его, что ли, папа учил когда-то?..
— А, кхм…
— М?
— …
— Что?
— Ничего.
Дазай скептически вскинул бровь, исподлобья глянув на Чую — раз уж обозвался, то мог бы, наконец, и слово сказать. Но тот явно не намеревался продолжать, вместо этого подбрасывая под чужие ноги еще пару сухих веточек, варварски открученных у дерева возле них. Эта одинокая сосна возле целой бамбуковой рощи была спасением, и, видимо, нынешним ночлегом. Он до сих пор сомневался, насколько разумно будет в мороз спать на улице, прямо на земле, ведь тонкие накидки, простеленные там, не шибко спасут, но выбирать не приходилось — от такого
нелегкого риска аж азарт объял душу. Ему, в принципе, не впервой было ставить на кон свою жизнь. А у Чуи выбора нет, как ни крути — у него начался совершенно новый этап в жизни. Не самый благоприятный, возможно, но это только на первых порах.
— Есть, — с нескрываемой радостью шикнул шатен, громко чихая, когда наконец удалось развести огонь. Жарить на нем было нечего, свою последнюю на сегодня еду они приняли еще утром, зато теплее будет.
— Будь здоров, — неразборчиво пробормотал рыжий, сидя на толстых корнях дерева, выбившихся на поверхность почвы годы назад. Дазай постепенно присоединился к нему, присаживаясь почти вплотную — еще в первую ночь они обнаружили, что если жаться друг к другу в мертвой хватке, то будет теплее. Особенно если перед этим пробежаться или поносить что-то тяжелое. Когда шатен воровал, да простят его боги и бедные люди, для них завтрак, то достаточно физически приободрился. Равно как и Чуя, которому тоже пришлось убегать вместе с ним.
Последующие полтора часа Дазай неспешно рассказывал о том, куда они направятся дальше — для этого приходится набраться немного терпения и даже смелости, ведь эти планы кажутся такими личными и призрачными, что стоит их озвучить, и все рухнет. Однако, раз у него вышло самое главное, то и все остальное приложится.
Чуя практически не перебивал, молча кивая и глядя себе под ноги. Что он мог добавить? Единственные места, куда он знал, что можно податься, так это к другим своим родственникам, но в виду ситуации это означало бы самолично ступить в ловушку. К тому же, то ли от усталости, то ли внутреннее чувство подсказывало, что лучше это дело доверить Дазаю — тот непременно что-нибудь придумает, куда-нибудь приведет и все будет в порядке. Или, быть может, ему просто тяжело было сходу взять на себя ответственность за себя же самого и принять, что теперь он волен идти на все четыре стороны, а собственная погибель не будет трагедией ни для кого кроме, скорее всего, сидящего рядом компаньона?
— Скучаешь по маме? — Внезапно Дазай вырвал его из размышлений. Рука, в которой Чуя держал еще один сучок и выводил на снегу круги, замерла. Он так резко сменил тему после секундного молчания, что мальчишка сперва растерялся, не зная, как быть — среагировать привычно агрессивно, или рискнуть и поддаться искренности, подставляясь под возможные издевки.
— У нее еще Кёка осталась, — не сразу ответил тот, не поднимая глаз. — Если у них там, конечно, все… нормально.
Дазай тихо хмыкнул, смерив Чую взглядом, и скрестил на груди руки, глядя уже куда-то вдаль. Особо рассмотреть ничего не удавалось в такой темноте, а рассвет каждый раз наступал настолько поздно, что ночь казалась вечностью. За этот короткий период их полной воли, раз или два его накрывали совершенно внезапно воспоминания недалекого прошлого, впиваясь когтями в незамутненное сознание, и тогда ему казалось, что у него помутился рассудок. Единственное, что помогало ему не задыхаться и держаться на плаву — это Чуя перед глазами, и полностью незнакомый заснеженный тусклый пейзаж, и извилистые тропки, ведущие прочь из поселков.
В целом, брат по несчастью говорил дело — только Ками-сама знает, как там дела в окия. Учитывая, что на них совершили облаву, им явно пришлось несладко. Дазай и сам задался вопросом, чьих рук то было дело, ведь без наводки они бы просто так не догадались нагрянуть поздним вечером. В день их приезда членов комитета приняли с почестями, как полагается, и не дали ни одного повода заподозрить неладное. Да и на подобные подпольные грязные дела решился бы далеко не каждый — на первый взгляд матушка Озаки Коё не казалась той, кто был способен на подобное.
Пока Чуя все эти дни пытался мириться с фактом, что даже его решение сбежать ради общего блага обернулось не тем боком вопреки ожиданиям, Дазай пришел к выводу, что догадывается, кто заварил эту кашу.
Хитоми была, по сути, безобидным человеком, но напоследок, видимо, решила оставить о себе память, чувствуя, что ее время на исходе. Он не сразу догадался сложить в уме дважды два: недавно девицу нигде не могли найти в окия, хотя она уже почти не ходила без сопровождения, а потом, когда он чинил проклятую тележку, то дивился, откуда у нее на руке чернильное пятно. Все точки в его безумной на первый взгляд теории прекрасно сходились воедино — четвертая гейша написала письмо и передала его на тайной встрече кому-то из комитета.
Дазай не прислуживал вместе с остальными на приеме, но припомнил, что Кэору, казалось, говорила, что им четвертым пришлось присутствовать там, демонстрировать навыки, и каждой досталось обхаживать определенного гостя. Видимо, уже тогда Хитоми заприметила, с кем собирается связаться, заранее договариваясь о встрече. Тогда становилось понятно, почему Кэмбан-сё решили задержаться в городе под предлогом каким-то абсолютно иным.
Все это казалось парню удивительным — и то, как логично эта цепочка звено за звеном завершилась, и то, что именно эта девица решилась на подобное. Бедняга всегда создавала впечатление человека, что находится в своем внутреннем мирке и никак не озабочен ни происходящим вокруг, ни собственной судьбой. И ее полная незаметность в одночасье обыграла их всех раз и навсегда.
Нечего было душою кривить — она пыталась-таки ему как-то помочь после приемов, но он почти постоянно отталкивал ее, лишь сильнее ощущая себя униженным. Изо дня в день слышать о том, что он уже лишь жалкое подобие мужчины и ему никогда им не стать, кого угодно доведет до белого каления — еще бы он не противился женской компании, в подобном случае только сильнее ощущая правдивость чужих слов.
Как бы Дазай не хотел признавать правду, но он действительно никогда не сможет жениться и завести семью, как его отец однажды. Единственная утешительной ложью, которая и не была особо таковой, было то, что он просто не способен бросить Чую ради какой-то девки, пусть та будет хоть из семьи сёгуна.
Поступок Хитоми немного облегчил тяжкие чувства подопечного к ней — возможно, когда в его душе будет еще чуть больше милосердия, то он, так и быть, помолится за ее душу в храме. Он не видел ее гибели, но был уверен, что девушки уже нет с ними. И в лучшем случае может хоть кому-то было дело до проведения прощальной церемонии, как полагается. Юноша только хмыкнул себе под нос, понимая, что матушка буквально была окружена со всех сторон — и дела незаконного борделя получили огласку, и единственный ребенок сбежал, и доказательства финансовых махинаций есть, и ко всему прочему свежий труп в ее доме. Видимо, боги все-таки заслуженно разгневались на нее. Может, теперь он сам немножко поверит в них.
— Не бойся, — мягко сказал Дазай, осознав, что они уже слишком долго сидят в полной тишине. Даже как-то незаметно для самого себя он по инерции принялся укладываться возле улегшегося у огня Чуи, прижимаясь грудью к его спине, и обвивая руками талию. — Ты не один.
— М-м, — Чуя согласно промычал, опуская уже отогретую ладонь поверх чужой на своем животе. Он ненавидел сентиментальности только потому, что жутко стеснялся. И Дазай знал об этом, постоянно дразнил по этому поводу, но сейчас желания докучать совсем не было — как-то подобная саркастичность не шла на душу. Куда более уместным было прижаться еще теснее, поправляя накинутое поверх них двое косодэ, и прикрыть глаза.
В свои десять лет Дазай бы отдал все, чтобы услышать только что им сказанное. Тот ребенок пуще всего нуждался в этом, и теперь, когда перед ним был мальчик ничем особо не отличающийся, ибо как ни крути, Чуе только предстояло вырасти, шатен не затруднялся в подборе верных слов.
Физически он уже ни на что и не надеялся в случае сына госпожи, но вот морально всегда есть куда расти — он сам, быть может, и потрепан жизнью, вынужден был заматереть и огрубеть, но и ему было куда стремиться. Ведь пик роста далеко не в умудренности одними лишь сложностями и лишениями, а в человечности, как минимум. Дазай прекрасно знал, что ему до нее очень и очень далеко, но об этом можно было подумать завтра. Или когда у них жизнь хоть немного устаканится.
— Тихо падает снег
На уток, что плавают парой
в старом пруду…
Чуя в ответ на процитированный хокку невнятно промычал, уже проваливаясь в полудрему. Дазай на это криво улыбнулся, закатывая глаза — и для кого только, спрашивается, так долго вспоминал однажды прочитанный стих?
Лиричное настроение пробудил вновь пошедший снег, что, как ни странно, совсем не приносил дискомфорта — сам он тоже постепенно засыпал, точно зная, что спаться им будет лучше, чем за все последние годы. Пусть в условиях, достойных разве только изгоев и негодяев, но зато ни под чьей властью и вместе.
* * *
«…какая жалость»
«…бедные мальчики…»
«Как же они тут могли оказаться?!»
Дазай уже несколько минут стоял как вкопанный, не понимая, почему никто не хочет выслушать его, а только ходит и причитает, воздевая то глаза, то руки к небу. Что такого страшного в том, чтобы немного подремать возле леска?! Не у всех, раз уж на то пошло, дом свой есть!
— …да я же говорю вам, почему вы не слушаете?! — Юноша со злости пнул снег в направлении нескольких селян, теряя терпение — его будто никто и не замечал, и это больше всего раздражало.
— Нужно с ними что-то сделать, — грузный мужчина тяжело вздохнул, присаживаясь возле той самой сосны, где они с Чуей рассиживались на корнях и обсуждали свои дальнейшие похождения. Дазай нахмурился, протискиваясь между стоящими вокруг людьми — несколько женщин, одетых скромно, но аккуратно, совсем не возмутились на его полную беспардонность, продолжая тихо стоять на месте и смотреть перед собой.
— Вы сюда на похороны пришли, что ли? Что за кислые лица? — Он вновь попытался обратить на себя внимание, повышая голос и переходя уже на куда менее уважительную манеру разговора, стремясь хоть так зацепить незнакомцев, но никто снова даже головы в его сторону не повернул. — Да вы смеетесь, что ли…
— Что могло их привести сюда? — С хорошо слышимой в голосе грустью спросила молодая девушка, делая шаг ближе к сосне. Из-за показавшего из туч слабого солнца ослепительно сверкал лежащий всюду снег.
— Может, заблудились? Не смогли найти дорогу домой и…вот? — Подал голос другой мужчина, почесывая затылок. Только сейчас Дазай заметил, что тут двое молодых парней, и двое мужчин, и все они довольно крепкие — будто их позвали сюда что-то нести.
— Да не ваше дело, что мы тут забыли. В конце концов, если хотите узнать, то можно спросить меня, например! — Дазай снова не выдержал, теряя последние капли самообладания, и решаясь на непозволительный поступок — замахиваясь и пиная в спину присевшего у корней мужчину, что был старше их всех.
Он не мог промахнуться, ведь спина у этого деревенщины была как у борова, но Дазай действительно промазал, плашмя свалившись из-за потери равновесия на землю возле него.
— …а как так, — озадаченно прошептал шатен, не ощутив никакой боли, и уже даже не удивившись, что никто так и не отреагировал на его сомнительные телодвижения. — Может, у меня с головой что не так, а…а? Ты??
Не успел он упереться руками в землю, чтобы подняться, как на свою беду поднял голову, глядя вперед, куда смотрели все прибывшие. От представшего перед ним зрелища застыла кровь в жилах: мало того, что у ствола старого дерева сидел Чуя, привалившись к нему спиной, так к его боку прислонился он сам, опустив на чужое плечо голову. И все бы ничего, несмотря на то, что картина совершенно абсурдная, но они выглядели…не слишком живо.
— Это еще что за?..
Дазай тяжело сглотнул, чувствуя, что пробирает нервная дрожь — отчего-то было неприятно смотреть на подобное. Видеть себя со стороны итак было безумием, но вид неестественно бледного и худого Чуи вселял ужас.
— Эй…ты тут отсыпаешься среди бела дня, а я как клоун вынужден среди этих слепышей…Чуя?
— Давайте, забираем их. Мы не можем так просто бросить их здесь.
— Я тоже так считаю — отнесем в храм, настоятель как раз вчера вернулся из поездки.
— Хорошо. Парни, вперед.
— Эй-эй-эй, да мы и сами ходить можем! — Дазай запаниковал, глядя на то, как люди сдвинулись с места. Разбираться, почему он видит себя со стороны, было некогда — он списал это на отдаленно схожее состояние с тем, что испытывал во время одного из приемов в окия, когда будто смотрел на себя сбоку. — Какой, к черту, настоятель в храме? Вы что, заживо хоронить нас собираетесь?! Бесов изгонять, может?!
Смотреть на то, как поднимают безвольные тела, застывшие в одной позе, было невыносимо — его бы стошнило от нервов из-за вида того, как пытаются разнять смерзшиеся тела, если бы было чем.
— Чуя, хоть ты скажи им, — жалобно протянул шатен, подходя ближе, протягивая руки к чужому лицу, но те лишь скользнули сквозь. Длинные ресницы припали снегом, и даже не таяли, как обычно бывало. Крепкая грудь не вздымалась, как бы внимательно он не сверлил ее взглядом. — Ну, Чуя…не смешно…
— А кто смеется, псина ты ленивая?
Дазай так долго упрашивал хоть о какой-то реакции на себя, что по итогу получил ее — от того, как ему досталось чем-то по лицу, он вскочил на ноги в мгновение ока.
— Чуя!
— Н-да, вот уж неожиданная встреча, правда? — мрачно проговорил рыжеволосый, быстрым взглядом оценивая всклокоченного шатена, чьи волосы торчали в разные стороны, а глаза и вовсе были на мокром месте. Учитывая то, как его трясло в настоящих конвульсиях и во время сна, и сейчас им била дрожь, даже не хотелось спрашивать, о чем таком были его грезы.
— Чуя, ты умер! Нет, в смысле, ты живой! — Дазай растерялся, не зная, за что хвататься в первую очередь. Брошенная ему в лицо тряпка вполне нормально висела в руках, не ускользала сквозь них — значит, он тоже вполне себе не мертвец.
— Если б я умер, кто б тебя на работу будил? Ты итак уже на полтора часа опоздал, олух! — Чуя, уже давным-давно скинувший с себя негу ночных сновидений, успел и в город сходить, и кое-какой завтрак приготовить — не модное бэнто, но тоже сойдет.
Дазай судорожно выдохнул, закрывая глаза и плюхаясь обратно на лежанку под недовольное ворчание, что его итак едва подняли. Еще никогда доселе он не был так рад тому, что является живым человеком и будет им еще как минимум несколько последующих лет.
Подобные кошмарные сны часто донимали его еще с тех пор, как они покинули окия, а это было совсем не так уж и недавно — со дня на день на улице должно было наступить лето. Последняя неделя мая выдалась безумно теплой, и повсеместная буйная зелень вкупе с живостью их нынешнего пристанища в виде Осаки.
Сюда они держали путь весьма долго, и чем ближе они были к месту назначения, тем больше сомнений Дазая одолевало — никто не ждал их там с распростертыми объятьями. Не было никаких гарантий, что им удастся хоть где-то приткнуться и найти себе местечко, ведь некому было взять их на попечительство или хотя бы поручиться. Одно дело, когда едешь в большой город к своим родственникам, к тетке или дядьке, и собираешься оставаться под их крылом, поступая на учебу, и совсем другое, когда беглецом попадаешь в совершенно незнакомое место.
Изначально им было неописуемо трудно: проблемы удваивались со скоростью света, а варианты их решения приходили только после усиленного мыслительного процесса и то, не всегда получалось воплотить задуманное в реальность.
Но никогда еще не было такого, чтобы все как-нибудь да не сложилось — Дазай этого кредо и придерживался, и вот, к концу мая обнаружил, что он сам прилежно занимается плетением зонтов у одного мастера в лавке, пока Чуя трудится под началом старьевщика Ямады в другом конце города, а вечерами берется подрабатывать рикшей, когда остаются еще силы.
Дазаю были по душе перемены их образа жизни: он сам стал чувствовать себя легче, будто освободился от оков, и теперь может порхать аки бабочка с цветка на цветок. Чуя же, напротив, немного замкнулся в себе и посерьезнел, вдвое реже реагируя на направленные в его адрес шутки, но это имело и свои плюсы — он с уверенностью мог сказать, что тот в определенном смысле вырос и возмужал. Недавно этот мальчишка еще дулся по пустякам и понятия не имел, как о себе позаботиться без маминой помощи, а нынче мало того, что зарабатывает им на жизнь, но еще и завел себе компанию таких же работяг-друзей, изредка выбираясь с ними на выпивку и мордобой.
У Дазая знакомства здесь происходили больше всего на работе, где он всегда любезничал с клиентами, и очень часто ловил себя на мысли, что предыдущий опыт работы в окия сыграл ему на руку — как бы неприятен не был ему человек, если он был хотя бы с виду богат, то юнец мог найти в себе силы придержать собственный острый язык, выбивая себе так небольшие денежные награды за старания.
Не то, чтобы их скромнейшее жилье на третьем этаже сомнительной постройки можно было так легко нанять на те гроши, что они вдвоем зарабатывали — в конце концов, деньги должно было тратить еще и на пропитание, и на одежду, да и другие расходы время от времени рисовались на горизонте. Он не знал, догадывается ли Чуя о том и просто предпочитает молчать, или нет, ведь с недавних пор он стал куда внимательнее, но Дазай и поныне подворовывал на людных улицах, оправдывая себя тем, что иначе им не удастся прожить. Однажды, лет эдак через пять, они станут жить лучше и вообще превратятся в приличных господ, а пока вот так — эту байку он повторял себе снова и снова, наловчившись вытаскивать чужие пожитки из карманов и рукавов так, что не приходилось потом сломя голову бежать прочь, потому что его успели заметить.
— Иди поешь, и вали в свою лавку, — Чуя не собирался отступать, напоминая лентяю, что за прогулы его по головке не погладят. Он сам ненавидел извиняться и оправдываться, почему мог порой отсутствовать на рабочем месте, хотя у него всегда на то были веские причины. Поэтому и Дазаю он не позволял пускаться во все тяжкие.
— А есть что? — Полюбопытствовал шатен, зевая. В маленькое окно вовсю светило жаркое майское солнце, доносились голоса людей, перемежаясь с топотом соседей.
— Есть, я рис сварил, — парень присел на край футона, вздыхая. Сегодня у него был выходной, и он не особо знал, чем себя занять — обычно постоянно приходилось вкалывать, и времени на скуку не было. Жизнь в материнском доме кардинально отличалась от теперешней — раньше он праздно болтался весь день, изредка занимаясь со своими сенсеями, и переругиваясь с Дазаем. Теперь же он пусть и продолжал переругиваться с Дазаем, но содержал их двоих и совсем под другим углом смотрел на многие вещи. Если ранее дисциплина отталкивала его, казалась нудятиной несусветной, остающейся лишь предписаниями в старинных свитках, то нынче он был сам воплощением ее, превратившись постепенно в то, чего усердно прежде избегал.
К тому же, он пересмотрел и былые нарративы, о каких матушка заливалась соловьем, приплетая перспективы будущей жизни для любимого сыночка. Бытность самураем, чиновничьи звания, брак с обеспеченной девушкой — все это обошло Чую стороной, и, если быть откровенным, он ничуть о том не жалел. Настоящая жизнь была здесь, в грязи и пыли, в беспорядке и на грани бедности, рука об руку с дорогим сердцу человеком, выбранным не родителями, а им самим.
Признаний в любви и ласковых слов от Чуи было не дождаться, но Дазай итак знал, что у того на душе — как бы тот не пытался скрыть свои чувства, шатен всегда читал его как открытую книгу. Остальные говаривали, что побаиваются рыжего парнишку, ведь тот выглядит очень уж себе на уме и совсем недружелюбно. То ли дело его сосед по комнате — очаровательная душка, способная влюбить в себя даже замужнюю даму. Только они не ведали, что первый очень даже искренний и добродушный человек, а второй способен без колебаний нож в спину воткнуть, не прекращая обворожительно улыбаться и дальше.
Людей легко обмануть, на самом деле — Дазай этого не забывал и пользовался знанием себе во благо. Правда, сейчас ему было не до коварных планов — хотелось просто поесть и завалиться обратно на футон. В лавке он найдет приличное оправдание, когда попадет туда, а пока можно насладиться очередным днем вольной жизни.
Чуя молча наблюдал за тем, как парень практически светясь принимается за остатки скудного завтрака, но никак не выражает недовольства. Он за все годы их знакомства еще не видел Дазая таким радостным на протяжении достаточно длительного времени. И, должно сказать, он ценил это. Ощущал некую гордость, что приложил руку к счастью близкого человека.
Если за подобное нужно было расплатиться всего лишь дорогими нарядами, что он носил раньше, и окружавшей его роскошью в обиходе, некоторыми знакомствами с не последними в родном городе людьми и связями с основной ветвью родового клана, то это была ничтожная цена за такой дар. Сейчас Чуя был обычным трудящимся, из раза в раз надевающим потертую хлопковую форму, и надраивал в последний день месяца полы у себя на работе.
— Ну, ты совсем уже возмужал, и не сравнить с тем сопливым мальчуганом, — с набитым ртом заметил шатен, привлекая к себе внимание. Несколько рисинок, прилипших ему на щеку, он, видимо, не ощущал. — Весьма привлекательно, знаешь.
— Тебе мышцы мои привлекательны, — отрезал Чуя, опираясь локтями о колени, прежде широко расставив ноги. На загорелом лице появилась ухмылка. — Подлиза мелкий.
Дазай на этот лишь показал язык, отворачиваясь и доедая. Затем встал, чтобы сходить умыть лицо и руки, и вернулся к Чуе, присаживаясь перед ним на колени, аккурат меж его ног, оказываясь лицом к лицу. Тот и не дернулся, вызывающе глядя прямо в глаза. И эти перемены все еще слегка сонному шатену были по душе — такой сын уже, наверняка, бывшей госпожи был невообразимо горяч.
— Ты прав, Чуя, —ловкая рука скользнула на чужое тело, бесстыже щупая грудь и живот, где уже довольно четко прорисовывался рельеф. — Я только ради них тебя и терплю.
Рыжеволосый сперва не отреагировал, но затем вдруг схватил чужую кисть, задирая рукав, и, не разрывая зрительного контакта, дернул за бинт, разматывая его, и прижимая оголенную кожу к своей щеке. Дазай тут же вздрогнул, немедленно пытаясь забрать руку, но его не пустили, только усиливая хватку.
— Ты не грязный, — с нажимом произнес Чуя, почти гипнотизируя взглядом голубых глаз, что, казалось, даже в цвете чуть потемнели со временем, и уже не напоминали чистую небесную высь. — Уймись. Я не испачкался.
Он не был слепым, в конце концов. Ему не требовалось много времени, чтобы заметить, что Дазай всегда находит возможность до красноты вымыть руки, или себя всего, прежде чем коснуться его. И Чую это потихоньку начинало раздражать — проклятый дурень выдумал себе что-то, ограничил себя, и продолжает и дальше себя вести как придурок. С этим нужно было как-то бороться, и он, в принципе, так и поступал, постоянно устраивая подобную западню своему соседу по постели. Тот брыкался, ворчал, кусался, даже почти всхлипывал от досады, но всегда в итоге сдавался, шумно дыша и кивая. Вот и сейчас поддался, отводя взгляд в сторону — если уж кому и позволено было видеть его слабость, то только Чуе. Хотя даже ему не хотелось ее демонстрировать.
Внезапно парень похлопал его по макушке, точно как пса, коим постоянно обзывает, и поднялся с места. Дазай подорвался следом за ним, будто он мог куда-то уйти с минуты на минуту. Теперь они стояли вплотную друг к другу, ощущая чужое горячее дыхание. Чуя не особо-то вытянулся, зато ему раньше исполнилось шестнадцать. В тот апрельский день добрая бабушка-соседка угостила их лапшой по этому поводу, видя, что сам именинник, мокрый от пота и грязный после полного рабочего дня, устал за день и неспособен даже лишнее слово сказать. Дазай тогда был ей очень благодарен, обещал все земные блага, и вообще кланялся в пол, щипая Чую за предплечье, чтобы делал то же самое.
— Проваливай, — тихо начал Чуя, поглаживая его большим пальцем по щеке, где и поныне красовался шрам от удара клинком, нанесенного ему Коё за попытку самоубийства, — на работу. Немедленно. Иначе полетишь в окно.
Дазай смешно зафырчал, чуть тряхнув головой, но каштановые пряди не шибко скрывали след, напоминающий о былом. Чуя никогда не имел ничего против его отметин из прошлой жизни, и периодически красовался собственными шрамами, заработанными сравнительно недавно — то на подработке по неосторожности получил след, затаившийся под ребром, то бровь рассекли в драке. После такого уже и шатену не было настолько неловко обнажаться при свете дня.
— Да иду я, чтоб тебя, — цыкнул юноша, толкая второго парня в грудь, заставляя сделать два шага назад. — Всю атмосферу испортил, честное слово. Фу таким засранцем быть.
Не успел Дазай отвернуться, чтобы заняться поисками рабочей юкаты, как его схватили со спины, наваливаясь всем весом, и болезненно кусая за ухо, еще и оттягивая, будто пытаясь сожрать.
— Если не нравится, ты всегда можешь найти себе другого сожителя, — кроме хрипотцы в голосе отчетливо слышалась насмешка.
— Если ты думаешь...что ты такой незаменимый, — начал парень, уже задумав словить в захват своего обидчика.
— Думаю. Мне ведь обычно приходится думать за нас двоих — у тебя-то там шаром покати, — довольно весело поделился Чуя, еще и игриво укусив его в загривок напоследок.
Дазай, обескураженный таким поведением, оглянулся через плечо на отпустившего его Чую. А затем покрутил пальцем у собственного виска. Действительно, лучше бы ему бегом отправиться на работу, а то еще тут обесчестят, чего доброго. И не то, чтобы он так особо против, но нельзя же все и сразу. Тем более, такому наглецу, как он.
* * *
Отыскать принимающего всех болящих лекаря в таком большом городе, как Осака, сложности не составляло совсем. Однако, найти именно одного конкретно было уже не так просто — одни люди отнекивались, что никогда о таком не слышали, иные пожимали плечами с неуверенностью, размыто поясняя, что, кажется, знают, о ком речь, но точно не могут ничего вспомнить. Дазай, который изначально запасся недюжинным терпением, ощущал, как оно потихоньку иссякает с каждым пройденным доктором — некоторые из них знали своих коллег заочно, иные даже водили дружбу несмотря на конкуренцию, но никто так толком и не смог поведать ему ничего полезного о лекаре Мори.
Чуя не особо хорошо разбирался в чувствах что своих, что чужих, но хотел хоть как-нибудь оказать поддержку в пользу этой туманной грезы, поэтому и сам нередко то тут, то там задавал один и тот же извечный вопрос, попутно с этим, так и быть, позволяя Дазаю в редкий день скинуть все свои обязанности на него.
Разговоров об этой его едва ли не несбыточной цели у них было раз-два и обчелся — полностью увлеченный поисками юноша с каждым днем преисполнялся все большей надеждой, хоть и вместе с тем жестоко разочаровывался. Его мотало из стороны в сторону на нездоровых качелях, подрывая еще больше и без того хилое моральное здоровье.
Чуя и понимал его, и нет: с одной стороны, исходя из того, как сильно он цепляется за свои воспоминания, его отец был хорошим человеком и у них были близкие отношения. А с другой, шанс отыскать человека, с которым насильно разлучили много лет назад, мизерный. Прошло менее десяти или двадцати лет, конечно, но все-таки…какова вероятность, что сказка воплотится в реальность?
Они вытащили свой счастливый билет этой зимой. Просить о большем было бы невиданной наглостью — Чуя, к примеру, не имел больше на примете никаких грандиозных целей или планов на жизнь кроме тех, что уже постепенно воплощались в повседневности. Быть может, ему просто требовалось время привыкнуть к новому ритму, чтобы снова загореться былым энтузиазмом, кто знает.
Дазай подбадривал его довольно часто, при этом позволяя «сохранить лицо» — Чую трудно было раскрутить на задушевную беседу, где он до конца был бы открыт и высказал бы свои самые болезненные и глубокие терзания. Напротив, парню приходилось быть довольно гибким, чтобы суметь облегчить тягость на душе у беглеца из-под материного крыла, и при этом случайно не надавить сильнее нужного, чтобы не получить в ответ защитную агрессию и еще большую закрытость. Чуя постепенно стал улавливать, какую работу проделывает Дазай, и за это проникся еще более теплым чувством к нему — кто, как не он испытал предостаточно лишений, и даже так старался ради кого-то кроме себя? Их новый виток в этой жизни располагал к подобным откровениям и внутреннему росту как никогда прежде.
— Ну, кажется, здесь, — промямлил шатен, незаметно даже для самого себя поддевая отросшим ногтем кожу на другом пальце, болезненно впиваясь глубже в попытке отодрать. Эта привычка пристала к нему еще во времена бытности в окия, и не покидала до сих пор, проявляясь только в самые тревожные моменты, когда нужно было сохранять внешнее спокойствие, запирая внутри все интенсивные переживания.
— Кажется, — кивнул Чуя, смерив взглядом вход в, казалось, обычную лавку. Или, по крайней мере, похожее на нее место. Если им правильно все объяснили на этот раз, то на втором этаже должен располагаться кабинет доктора, что, по словам наводчика, «весьма не от мира сего человек, но профессионал своего дела».
Дазай, который быстро остыл после вспыхнувшего недовольства насчет нужды лишний раз платить за попытку выудить нужную информацию, был более, чем уверен, что на этот раз они не ошиблись. И пусть во все прошлые разы их скитаний по Осаке и даже ее окрестностям они каждый раз попадали либо не по адресу, либо в какие-то совершенно дурацкие истории — сейчас-то совсем другой случай!
Чуя не спешил его переубеждать. На кончике языке вертелась едкая фраза о том, что он слишком быстро хочет получить желаемое и что никаких гарантий у них нет и на этот раз. То, что им пришлось подсовывать последние деньги в обмен на адрес, не означало, что их вложение было априори успешным — мало, что ли, на улицах города вод всякой швали, желающей нажиться буквально на воздухе? Юноша учился очень и очень быстро, до глубины души сраженный тем, как этот мир отличается от того, что создавала ему в стенах окия матушка. И нельзя было сказать, что он ей признателен — стоило выйти за ее пределы, нюхнуть настоящего положения дел, и его словно громом поразило. Будто всю его жизнь ему только то и делали, что лгали. Впрочем, разве не так?..
Рыжеволосый тряхнул головой, стараясь прогнать мысли о матери. Он слишком часто стал о ней задумываться и видеть во снах. Не было совершенно никакого резона заниматься подобным, ведь это перечеркнутые строки прошлого. Вероятность, что ему доведется или даже вдруг получится, если бы он решил так, наведаться к ней, равнялась нулю. В каком-то смысле он даже считал, что поделом ей. Но это не мешало сердцу, утопающему в смешанных чувствах, тоскливо сжиматься лишний раз.
— Давай, ты сильный, ты сможешь, — парень грубо похлопал второго по плечу, подталкивая ближе ко входу. — А я здесь подожду. Если что — кричи.
Даже язвительное «ну, спасибо» застряло у Дазая в горле — он только кивнул и сделал первый шаг. А дальше уже просто не останавливался.
— Э…эм, здравствуйте?
Уточнять на первом этаже у очень милой девчушки, что убиралась тут, здесь ли находится доктор, и подниматься по хлипкой лестнице было тяжело из-за пробирающего мандража. Ему столько доводилось работать с людьми и угождать даже самым капризным клиентам, что общение с незнакомцами никогда не вызывало тревоги. Но сейчас…
— Здравствуйте.
Сперва он подумал, что ошибся. В очень скромном с виду, да и по размеру, помещении ему на глаза попался такой же, как и он сам, молодой человек, тут же повернувшийся к нему и низко поклонившийся. И от этого мурашки пошли по коже — неужели он все не так понял? А, может, это просто злая шутка судьбы — совпадение имени и фамилии? Дазай будто только сейчас протрезвел от дурмана, понимая, что имени-то ему никто и не называл. Чуе стоило все-таки высказаться на этот счет ранее, думалось запоздало шатену, знающему того как свои пять пальцев — мальчишка бы спустил его с небес на землю в мгновение ока. Не то, чтобы такое благотворно сказывалось на всех внутренних его надеждах, пробуждая желание спорить и яростно защищаться, но зато приводило в чувство.
— А я…вы…кхм, это ведь здесь доктор принимает? — Дазай не нашелся со словами, теряясь так, будто мало ли не в любви собрался признаваться своему предмету симпатий.
— Да, все верно, — монотонно ответил болезненно бледный брюнет, отложив в сторону стопку книг, которые, очевидно, протирал от пыли, прибрав в сторону все рабочие инструменты со стола. — Господин, к вам пришли!
Дазай не успел задать вопрос, что выдавить из себя было труднее всего — всего лишь поинтересоваться насчет фамилии здешнего специалиста. Парень поклонился напоследок, шустро убирая разведенный им же небольшой беспорядок, и мигом исчез в узком дверном проеме, замеченном гостем лишь впоследствии.
Самый что ни на есть настоящий страх сковал шатена по рукам и ногам — хотелось убеждать себя, что у этого парнишки, кем бы он там не являлся, просто такая аура давящая. Чересчур серьезная для нежных лет.
— Добрый день.
Юноша дернулся, едва не отпрыгнув в сторону, как это делал когда-то Нацумэ, стоило застать его врасплох. В ответ на это мужчина, вошедший в комнату, ничего не сказал, но безусловно мысленно отметил подобную мелочь, уже на ходу начиная готовиться к последующему возможному приему.
Дазай молча уставился на дежурную улыбку на лице врача, отошедшего к своему столу. В голове стучало так, что даже если бы ему сейчас что-то еще сказали, то он бы, вероятнее всего, и не услышал. Ему было неимоверно страшно — а что, если он настолько не сможет удержать себя в руках, что даже толком не поймет, кто стоит перед ним? Все перед глазами будто специально смазалось, сливаясь воедино. Он не сразу понял, что это наклюнулись слезы от нервного перевозбуждения.
В голове крутился один и тот же обрывок воспоминаний: в один из дождливых вечеров он с компанией Чуи и несколькими девушками затерялся в толпе, отдаваясь всецело развлечениям и веселью, но едва не обомлел, заметив мелькнувшую мужскую фигуру среди множества лиц. Его профиль, темные волосы, походка — все это зацепило и выбило из колеи, и будто само сердце дернулось, а в ушах зазвенело.
Могли ли его мучить призраки из-за того, как рьяно он пытался добиться своего? Тогда, если он все еще в своем уме или хотя бы на его грани, то незнакомец из толпы, привлекший его внимание, и господин врачеватель перед ним безусловно...похожи?..
— Здравствуйте, — понимая, что все же неприлично стоять истуканом, он резко склонился, едва не потеряв равновесие.
— Присаживайтесь, — доктор кивнул на стоящий поблизости стул, присаживаясь на другой такой же напротив. Неизвестно, с чем к нему пришли, но молодой господин, кого он не успел особо внимательно разглядеть, выглядел так, словно был на взводе.
— Да, конечно, — бездумно пробормотал шатен, на негнущихся ногах направляясь ближе, чтобы занять положенное ему место. Вспотевшие руки особо сильно вытереть об одежду не получилось — уже было бы неприлично заниматься подобным под неотрывным вниманием чужого человека.
Стоило им двоим наконец установить зрительный контакт, как для них обоих мир на фоне стих — человек напротив приковал все внимание к себе.
Для Дазая тишина выдалась оглушающей — в ушах зазвенело так, что, казалось, он сейчас потеряет слух. Теперь, когда перед ним наконец лицом к лицу предстал очередной врач, мальчишка имел шанс быстро оценить, тот ли он, кто ему нужен. Из-за этого волнами изнутри омывала паника — когда приходишь в чей-то кабинет и сразу невооруженным глазом видишь, что обознался, то неописуемое облегчение приходит тенью за разочарованием. А здесь, на втором этаже этой неприметной лавки, господин лекарь, снимающий помещение, не выглядел, как все предыдущие. Не выглядел как совершенно другой человек, не схожий с той тенью в людской гуще.
Безукоризненная осанка, цепкий взгляд и, несмотря на попытку казаться бодрым, изможденное лицо навеивали давно позабытые ощущения.
Мужчина оставался недвижим, изучая с ног до головы одними глазами своего нынешнего пациента. Благодаря многолетнему опыту он мог заключить его примерный возраст, предположить общее состояние здоровья исходя из внешнего вида волос, рук, лица и положения тела, кроме того подмечая статус гостя. И, несмотря на привычную ему цепочку умозаключений, брюнет все равно испытывал легкий дискомфорт — его интуиция извивалась и шипела, явственно намекая, что что-то было не так. Что-то в этом лице всклокоченного мальчишки было не то, что просто знакомо, а прямо-таки кричало о чем-то, что он напрочь забыл.
Чувство, будто ты должен помнить о чем-то, но совсем запамятовал, что оно было — ощущение далеко не из приятных. Здешний обитатель испытывал его уже достаточно долго, чтобы успеть растеряться в попытке понять, почему так, и так же постепенно с этим смириться. И вот, это смутное чувство тяжелой дремы наяву разворошили как больное место.
— Что вас беспокоит? — Первым нарушил тишину доктор, переплетая пальцы и оставляя руки на коленях.
Дазай стиснул зубы, не осознавая, что видно будет желваки. Может, ему стоит сказать господину лекарю, что он потерял рассудок, но тот чертовски и похож на его отца, и непохож одновременно — если убрать в сторону внутреннее шестое чувство, вопящее как свинья на убое, то он был похож на тот неуловимый образ папы, что остался в его воспоминаниях и строился по большей части на ощущениях. По крайней мере, если убрать залегшие под глазами круги, щетину, отнять едва ли не десятку лет и закрыть глаза на кое-где седые волоски в темной копне, то он был бы более уверен в своем решении.
Всякую уверенность добивало не только недоверие к себе и к коварным проискам жизненных обстоятельствах, но и абсолютное спокойствие здешнего практика. Если он все же не повредился умом и действительно пришел по адресу, то почему не учел, что это не он может не узнать отца, а тот не узнает его? Почему он решил, что хуже его гибели ничего случиться с ним не могло?
— Беспокоит, — дрожащей рукой юноша ткнул себе на сердце, не сводя взгляда с мужчины. И если со стороны нераздельное внимание доктора выглядело по меньшей мере зловеще, то неуравновешенность, сквозящая в каждом вздохе и движении Дазая, создавала впечатление воинственности. Чудно только, что это никак не смущало брюнета.
Ассистент доктора хотел было тенью шмыгнуть в кабинет, чтобы забрать две пары щипцов для дополнительной обработки, но замер на пороге, не решаясь делать шаг вперед: то, какую ауру сумасшествия и напряжения создавали сидящие здесь люди, отталкивало и просто не позволяло ни оторваться от зрелища, ни двинуться. Мальчик крайне редко видел прежде своего наставника в таком состоянии абсолютной концентрации — обычно тот был довольно внимателен к своему окружению, где бы не находился и чем бы ни был занят. Да и его нынешний посетитель не отставал — отчего-то наблюдающему он напомнил дикое животное, раздразненное и готовое наброситься на потенциальную жертву.
Брюнет поспешил ретироваться, так и оставшись незамеченным.
— Очень быстро бьется, — негромко изрек с необъяснимым выражением врач, прежде осторожно обнажая для себя нужный участок тела, и, без использования каких-либо специальных инструментов, прижимая к груди ладонь.
Шатен зажмурился, шумно вдыхая через нос. Столько непонятных ему самому эмоций захлестывали его, что нельзя уже было противостоять им — оставалось лишь смотреть на себя со стороны и наблюдать, как он беспомощно утопает в них, разваливаясь на куски на чужих глазах. Какое, все-таки, жалкое должно это быть зрелище.
Горячих слез сдержать тоже не удалось — их становилось еще больше от мысли, что его вот-вот спросят, почему он плачет, а он ничего не сможет ответить. Он не сможет ни объясниться, ни найти вразумительного оправдания, ни даже позвать на помощь Чую. Ничего.
Дазай доныне обладал непоколебимой уверенностью во многих вещах. В одночасье он больше не был уверен ни в чем — ни в том, что видит перед собой, ни в том, придумал он себе что-то или столкнулся с желаемым исходом. Иногда у человека остается только вера, и когда она, такая недостижимая и далекая, вдруг воплощается в реальности, он бывает в шаге от помутнения рассудка от целой бури чувств.
Собственный тихий всхлип казался ему совсем убогим, лишь приумножающим его ничтожность в чужих глазах. Попытка удержаться от таких звуков провалилась с крахом — второй раз он всхлипнул, как только распахнул глаза, ощущая, что ему на щеку опустили ладонь, касаясь в весьма интимном для незнакомца жесте.
Многие чужие люди касались его и похлеще, но он никогда в жизни не был настолько душевно оголен перед ними и беспомощен, как сейчас. Призраки прошлого, того, где он еще был заслуженно счастлив, не только придавали ему сил, но и сыграли с ним злейшую шутку, полностью раздавливая и размазывая без остатка его собранность. Возможно, весь его опыт, сбивший из него стойкого к жизненным невзгодам человека, был впустую.
— Так сильно болит сердце? — То, с каких теплом во взгляде на него смотрел господин лекарь, поразило Дазая до глубины души. Разве теперь должно было поддаваться страхам и сомнениям, если это очевидный…знак? Он боялся верить каким-либо знамениям, не понаслышке зная, как жестоко может обернуться жажда поверить иллюзиям.
— Разрывается, — отчаянным шепотом ответил шатен, сглатывая ком в горле. Одними только подрагивающими пальцами он коснулся чужого запястья, все еще в напряжении ожидая, что его оттолкнут или ударят — сделают что-нибудь, что наконец развеет этот горячечный дурман. Он куда легче оклемается от произошедшего позже, свернувшись калачиком на футоне в их с Чуей жилище, чем если ему придется и дальше бесконечно сгорать внутри, колеблясь на грани.
— Долго же ты ко мне шел, да..?
Не успел мужчина договорить, понижая голос до ласкового бархатного звучания, как в него вцепились намертво, сдавливая так, что едва кости не затрещали. В ответ на это доктор сперва едва ощутимо вздрогнул, постепенно вынуждая себя ответить взаимностью — прошло очень много времени с тех пор, как ему доводилось так открыто проявлять теплые чувства.
Однако, стоило раз провести ладонью по чужой спине, ставшей прилично шире, и опустить вторую на затылок, как пришло чувство дзенского покоя, доступное разве только монахам в отдаленных храмах — каждое движение было отточенным, литым и закономерным. То же удовлетворение, лишь в куда более меньшей степени, всякий способен испытать, когда одна деталь подходит к другой.
Здесь же все было во много крат глубже.
Доктору Мори тяжело было даже рот открыть, чтобы назвать только что встреченного сына ласковым прозвищем. Годы назад это давалось ему проще простого, без задней мысли вновь и вновь, но сейчас?..
Он не питал иллюзорных надежд на воссоединение. Более пяти лет назад, когда по чудовищному стечению обстоятельств им довелось разлучиться, он точно так же задыхался от нахлынувших чувств, искал денно и нощно потерянного ребенка, но постепенно пришел в себя, понимая, что ничто иное, как гибель настигла его мальчика. В ту кровожадную пору даже взрослые люди не могли за себя постоять, становясь жертвами массового психоза — какова была вероятность, что беззащитный десятилетний мальчик сумеет остаться в живых?
Жизнь не щадила никого и никогда. И он знал это, потому что видел на примере других, и не раз убеждался на собственном. Его личная история тоже была полна взлетов и падений, хотя он никогда не опускал рук, зная, что ни то, ни другое состояние дел не может длиться вечно. Однако, время доказало обратное — в один день все встало с ног на голову, когда он потерял своего Дазая. С тех пор непроглядный мрак полностью окутал его существование, и не было никакого проблеска надежды или выхода из него. Он был обречен до конца своих дней оставаться рука об руку с горем и тоской. И обычно люди, даже те, что сильно любили друг друга, с годами медленно забывают утраченных близких, освобождаясь от боли. У Мори получалось из рук вон плохо, даже если бы он и захотел постараться.
В попытке справиться с этим хоть как-то, ведь проклятая жизнь продолжалась дальше, как бы ему не хотелось обратного, он пришел к безумному выводу — почему не попытаться взять на попечение чужое дитя?
Мысль найти себе кого-нибудь и завести еще парочку своих даже не приходила в его голову: в молодые годы он совершенно осознанно отказался от благ своего семейства в пользу почти нищей девицы, кого полюбил пуще всего на свете, и даже после ее смерти из-за рождения их первого и единственного сына, не забывал об этом человеке с непомерно широкой душой. В его сердце попросту не нашлось бы места никому другому кроме этих двоих, силою у него отнятых.
Компромиссом с самим собой стал совсем юный Акутагава, взятый в качестве помощника и, возможно, даже ученика. Он был мальчишкой болезным, в родительском доме особо его никто не жаловал и не замечал, поэтому те без лишней суеты согласились его спровадить прочь, только для вида прося навещать их хотя бы раз в полгода.
Закрытый и серьезный не по годам парень, что был на два года младше Дазая, чувствовал себя прекрасно возле своего сенсея, выполняя любое поручение без лишних вопросов и следуя за ним по пятам, когда то от него требовалось. Мори ценил в нем исполнительность, и был свято уверен, что постепенно, спустя некоторое проведенное вместе время, проникнется родительским чувством к своему подопечному.
Кто бы подумал, что не тут-то было.
С течением времени мужчина стал постепенно замечать, что ему почти претит общение с чужими детьми. Он не может себя заставить так же, как и раньше, искреннее радоваться и испытывать неподдельное умиление от малышей разных возрастов. Точно так же и не поднималось больше настроение от компании юных особ или даже вида их игры где-нибудь вне дома, когда ему приходилось отправляться по делам. Все это ничуть не трогало его, и Мори злился на себя, на самом деле отлично зная, в чем дело.
Старые раны, что должны были затянуться, ничерта не излечились. Иронично было то, что он врачевал и помогал людям избавляться от хворей самого разного толка, но себе помочь никак не мог, постепенно умирая не столько телом, сколько душой. Она истерзанной тряпкой колыхалась где-то в пустыне, насаженная на кривые колья — в тяжелых коротких снах Мори так и видел эту картину снова и снова, наблюдая, как ни с того, ни с сего по замызганной ткани начинает сочиться кровь. Не было сомнений, что именно так выглядят его душа и сердце.
Акутагава хоть и был немногословен, но хорошо чувствовал общее состояние любого человека, с каким провел хотя бы более недели. Его учитель иногда откровенно пугал его или наводил необъяснимую тоску, но желания оставить его и вернуться домой не было — грешным делом затаилась мысль о том, что хотелось бы узнать причину такого неоднозначного поведения господина.
У Мори был талант разговаривать с кем-то часами, при этом не сказав о себе ни слова. Акутагава тоже раз или два покупался на его уловки, запоздало понимая, что даже он, такой молчаливый и собранный человек, слишком уж разболтался, но взамен не получил ничего. И если другие люди были таким положением дел удовлетворены, то мальчик чувствовал себя обманутым. Но возразить ничего не мог. И совершенно точно знал, что его сенсей об этом догадывается, и именно это вызывает у него кривую, но лишенную всякой насмешки ухмылку.
— Это еще что?..
— С вашего разрешения, я схожу посмотреть.
Мори от ухода в себя и крепких объятий отвлек стук. В окно. На втором этаже.
Акутагава тоже было решился уже войти на шум, не признав его не похожим ни на одну из возможных процедур, и был сперва окончательно обескуражен картиной, представшей перед ним, но решил не вмешиваться, быстро кивая на окно и выходя прочь из помещения.
Через считанные минуты внизу послышалась ругань, какую трудно было не услышать даже в соседнем квартале — Чуе пытались устроить выговор за то, что он решил побросать камушки в окно кабинета доктора Мори. Сам же хулиган, с его слов, вертел их правила порядка и интересуется, где пропал Дазай.
И мужчина, и юноша молча наблюдали в окно за происходящей перепалкой. У Дазая наконец высохли слезы, часть которых он вытер о чужую одежду, а Мори не без интереса разглядывал Чую, мысленно отмечая, что никогда еще не видел Акутагаву таким громким и строгим. А, между прочим, ему вполне могло с минуты на минуту достаться — рыжий молодой человек не выглядел особо миролюбиво, и одной рукой мог поделить его ученика надвое.
— Кто это? — С давно позабытой мягкостью спросил брюнет, не отводя глаз от развернувшейся внизу сцены. Убирать руку с чужих плеч не хотелось. Равно как и мириться с тем, что сын теперь не смотрит на него снизу-вверх, упираясь лбом в живот, а даже чуть перерос его. Да и в целом тяжело пока было принять тот факт, что это его сын во плоти.
Но он весьма быстро адаптировался. Возможно, даже быстрее, чем хотелось бы.
Дазай же, напротив, еще не полностью осознал, что случилось. У него были только впереди периоды сомнений и ощущения нереальности происходящего. А пока он неизмеримо сильно радовался сбывшейся сокровенной мечте, еще частично боясь в это до конца поверить, и прижимался к родному боку, шмыгая носом.
— А, это… — Дазай глупо улыбнулся, утирая глаза кулаком. — А это мой…Чуя.
